Лена позвонила спросить, что я делаю в субботу. Хотела, чтобы я зашла к ним, просто посидеть.
Я уже собиралась сказать, что свободна. Потом услышала это «к нам».
— Игорь будет?

— Конечно. Наташ, мы же решили попробовать.
Она сказала об этом неделю назад. Мы разговаривали по телефону, я ответила, что услышала. Видимо, у Лены получилось, будто я и всё остальное приняла вместе с новостью.
— Я пока не хочу с ним встречаться.
Подруга замолчала.
— Я ведь простила.
Мне пятьдесят шесть, Лене пятьдесят семь. Дружим больше двадцати лет, живём в Виннице. Я развелась девять лет назад. Лена с Игорем прожили тридцать. Ему сейчас пятьдесят девять. Долгое время мы встречались парами, потом я приходила одна. Он знал, какой чай люблю, я знала, что ему нельзя дарить рубашки без примерки. Не самый близкий мне человек, но свой, привычный.
Когда выяснилось, что у него другая женщина, Лена сначала позвонила не дочери, а мне.
Я помню, как стояла у плиты с телефоном и никак не могла выключить конфорку: рука была занята, потом не туда повернула, сама на себя рассердилась. На другом конце Лена повторяла одну фразу. Не кричала, говорила очень тихо, от этого хотелось немедленно что-нибудь сделать.
В тот вечер приехала ко мне. Заранее спросила, можно ли. Я разложила диван, постелила чистое, принесла вторую подушку. Три ночи она оставалась у меня, потом вернулась в свою квартиру: Игорь к тому времени ушёл.
Мы много разговаривали. Были звонки поздно вечером, долгие прогулки без всякого удовольствия от погоды. Я слушала одни и те же подробности, потому что у неё они каждый раз были будто новые. Иногда говорила резкое про Игоря. Иногда предлагала то, о чём меня не просили. Думала, если найду правильные слова, Лене станет легче быстрее.
Один раз говорили почти до утра. Я сидела в кухне, завернувшись в старый плед, слушала, как Лена находит новые объяснения тому, что произошло. Чай остыл, за окном посветлело. Нужно было самой сказать, что пора поспать, но я боялась оставить её в тишине.
Утром поехала на работу, чуть не пропустила остановку. В библиотеке, где работаю, коллега попросила помочь с книгами, которые привезли накануне. Я переспросила, с какими, хотя мы вместе составляли список. Она посмотрела на меня и сказала сначала выпить чего-нибудь горячего.
Я выпила, вернулась, помогла. Вечером собиралась просто лечь пораньше. Лена написала: «Можно позвонить?» Я ответила: «Конечно». Потом долго сердилась, что она не понимает, как я устала.
Она-то заранее спросила. Не видела меня на остановке, не слышала, как я утром отвечала коллеге. Я этого не рассказывала, зато всё яснее чувствовала себя человеком, на которого опираются слишком сильно. Продолжала обещать, что могу в любое время, и постепенно складывала в памяти каждое потраченное утро. Не предъявляла счёт, но он уже был.
Она спрашивала, что бы я сделала на её месте.
— Ушла бы, — отвечала я.
Хотя уже была дома, в своей жизни, а на её месте мне оставалось только говорить.
Игорь при мне однажды зашёл забрать часть вещей. Я тогда помогала Лене сложить то, что он заранее попросил подготовить. Не рылась в его личном, не устраивала суд. Подруга сидела в комнате, а я подала ему сумку в прихожей.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Ты сама развелась, теперь других туда же тянешь.
Я даже не сразу поняла, что это мне. Стояла с ремнём сумки в руке.
— Игорь, я просто помогаю.
— Вот и помогай, а в нашу семью не лезь.
Он забрал вещи. Я закрыла дверь, почувствовала, как дрожат губы. Лене рассказала не сразу, не хотелось добавлять ей ещё одну неприятность. Потом всё-таки сказала. Она заплакала, попросила простить её за него. Я ответила, что она тут ни при чём.
Теперь она произносила: «Я ведь простила». Будто могла тогда извиниться за двоих и теперь за двоих всё закончить.
— Лен, я понимаю, что ты решила.
— А разговариваешь так, словно не понимаешь.
— Мне сейчас неприятно сидеть с ним за столом.
Она вздохнула. Сказала, что нельзя же вечно помнить только плохое. Они пытаются жить дальше, а я как будто нарочно возвращаю её туда, где всё ещё болит.
Я хотела напомнить, кто звонил мне среди ночи, кто спрашивал, что делать, кто сам говорил, что никогда больше. Уже приготовила целый список. Вместо этого сказала, что мне пора заканчивать, и мы попрощались.
После разговора ходила по квартире с полотенцем в руке. Собиралась вытирать пыль, взяла из шкафа, теперь не помнила, в какой комнате начала.
Мне было обидно. Столько вечеров, столько тревоги. А потом он вернулся, и все мои слова оказались лишними, как неудобный стул посреди кухни. Хотелось позвонить и спросить: зачем тогда мне всё рассказывала?
Я даже произнесла это вслух. Услышала себя.
Получалось, рассказывать мне можно, только если потом поступишь так, чтобы я не пожалела о времени. Значит, Лена как будто задолжала мне правильный конец истории.
От этой мысли не стало сразу легко. Злость не исчезла, зато перестала казаться совсем справедливой.
Мы не разговаривали три дня. Я знала, что она ждёт звонка, сама тоже ждала. Читала нашу переписку, искала, где именно сообщила, что согласна снова встречаться с Игорем. Нигде. Но и не сказала, что мне нужно отдельно поговорить о том, как он обошёлся со мной.
Проще было сердиться на весь её выбор целиком. Так не приходилось разбирать, где моя личная обида, где страх за подругу, а где досада, что меня не послушали.
Ещё вспомнила, как Лена недавно рассказывала про занятия английским. Начала ходить, чтобы хоть куда-нибудь выходить по вечерам. На втором занятии ей понравилось, она звонила поделиться, как смешно они пытались объяснить одно простое слово.
Я спросила, не написал ли Игорь.
— Написал, — ответила она.
Разговор сразу свернул к нему. Я расспросила, что именно, как она ответила, чего он добивается. Про то смешное слово Лена уже не закончила.
Теперь смотрела на нашу переписку и видела: сама просила рассказывать, как день, но первым делом уточняла про мужа. Словно без этой беды не знала, чем ещё быть полезной. Английский, работа, новая знакомая с занятий оставались где-то рядом, не такими срочными. Мне было не всё равно, просто я привыкла дежурить возле самого больного места.
В среду увидела в продаже книгу, которую Лена давно хотела найти. Раньше сразу написала бы, теперь сфотографировала обложку и убрала телефон. На выходе рассердилась: я уже выбираю, можно ли мне послать обычную новость женщине, с которой дружу двадцать лет.
Отправила снимок. Лена ответила почти сразу, попросила придержать, если ещё там. Я вернулась, уточнила у продавца. Договорились, что она заберёт позже. Ничего большого между нами не решилось, но вечером стало возможно позвонить.
— Я не хочу переставать с тобой общаться, — сказала я.
— А я подумала, ты теперь только наказывать будешь.
Мне захотелось возмутиться. Потом вспомнила книгу, которую едва не превратила в средство молчаливого наказания.
— Злилась, да.
— За то, что к нему вернулась?
— И за это тоже. Я испугалась, что опять тебе будет плохо. Но это твоя жизнь. Я не могу решать, с кем ты останешься.
Она молчала.
— Только у меня с Игорем свой разговор остался. Помнишь, что он мне сказал?
— Помню.
— Я не ушла от мужа затем, чтобы теперь помогать всем развестись. И тебе ничего такого не навязывала, пока ты сама не спросила.
Последнее было не совсем правдой. Я остановилась.
— Иногда навязывала. Но вашу семью разрушала не я.
— Конечно, не ты, — сказала Лена.
— От тебя я этого не требую. Я от него не услышала.
На том конце стало тихо. Потом подруга призналась, что думала только о своей истории. Ей казалось: раз она справилась с обидой, остальным уже легче. А я не простила человека, который даже не попросил у меня прощения.
— Я ему скажу.
— Лен, не надо за него извиняться ещё раз. Если захочет, сам поговорит.
Она ответила, что поняла. Я не стала спрашивать, когда именно это случится, и напоминать, сколько он теперь обязан сделать.
После разговора села на диван. На том самом, где Лена ночевала. У меня осталась её заколка, нашла после отъезда и так и не вернула. Достала из ящика, положила возле ключей. Хотелось, чтобы в следующую встречу можно было просто отдать вещь, не вспоминая вслух каждую ночь, когда я её поддерживала.
Игорь позвонил через несколько дней. Номер у него был давно, я узнала имя на экране.
Сначала спросил, удобно ли говорить. Я ответила, что да.
— Лена сказала, ты помнишь наш разговор.
— Помню.
Он замолчал. Я ждала.
— Я тогда наговорил. Ты не вмешивалась. Помогла ей, когда я сам всё сделал плохо.
Я сидела возле окна, смотрела на засохший листок, который давно нужно было убрать с подоконника.
— И про твой развод зря сказал. Прости.
— Спасибо, что позвонил.
Слова получились сухие. Я не собиралась нарочно говорить холодно, просто тепла пока не было.
Игорь спросил, можно ли теперь считать, что всё нормально.
— Нет, — ответила я.
Он снова замолчал.
— Я услышала. Но сразу как раньше не получится.
— Понятно.
Больше ничего не добавил. Не попросил хотя бы ради Лены прийти и посидеть, не стал объяснять, как ему самому тогда было тяжело. Мы попрощались.
Я ещё некоторое время держала телефон. Думала, не слишком ли жёстко ответила. Потом вспомнила, что не обещала ни перестать дружить с Леной, ни ходить по знакомым и обсуждать его. Просто не согласилась назвать всё нормальным после одного разговора.
Подруге написала, что он звонил. Она спросила: «Поговорили?»
«Да. Спасибо, что не извинялась за него опять».
Она прислала короткое сердечко. Вечером позвонила спросить, заберу ли свою большую форму для выпечки, которая оставалась у неё с прошлого семейного праздника. Мы давно забыли про неё за другими делами.
Я сказала, что заберу при случае. Не захотелось срочно вернуть все вещи и закрыть общие двери. Не захотелось и ехать туда завтра, чтобы показать, какая я теперь понимающая.
Через неделю Лена предложила сходить в кино. Только вдвоём. Раньше так делали, потом всё время откладывали, потому что встреча превращалась либо в разговор о браке, либо в семейный вечер с Игорем.
Я согласилась. Уточнила день, сказала, что после работы успею не сразу. Лена предложила более поздний сеанс. Договорились без того, чтобы кто-то снова жертвовал всем вечером ради другого.
Встретились у входа. Я принесла заколку. Лена рассмеялась:
— А я уже думала, куда делась.
Забрала, убрала в сумку. Не сказала: бедная ты, сколько я у тебя отняла. Я не перечислила ночи.
— Книжку купила? — спросила я.
— Купила. Половину уже прочла.
Она рассказала, что начало понравилось, а дальше стало скучнее. Я тоже собиралась почитать, попросила потом дать.
— Только не торопись.
Лена засмеялась: я всегда говорила не торопиться, а через неделю спрашивала, дочитала ли. Раньше мне легко было шутить про эту свою нетерпеливость. Сейчас я почувствовала, как соскучилась по тому, чтобы подруга могла просто поддеть меня в ответ. Обещала не спрашивать хотя бы две недели. Лена сказала, что посмотрим.
Перед фильмом купили воды. Подруга заговорила о том, как у них сейчас дома. Я слушала. Она не делала вид, что мужа не существует, и не пыталась убедить меня в его полном превращении в другого человека.
— Бывает трудно, — сказала. — Иногда сама не знаю, что делаю.
Я не стала отвечать, что сразу предупреждала.
— А что сейчас хочешь?
— Попробовать. И чтобы можно было тебе сказать, если страшно.
Я посмотрела на неё.
— Сказать можно. Только я не всегда смогу бросить всё и говорить до ночи.
— Я знаю.
— Не знаю, правда ли знаешь. Я раньше сама каждый раз говорила: звони в любое время. А потом уставала и злилась молча.
Лена опустила взгляд на бутылку.
— Я не хотела на тебе всё оставлять.
— Знаю.
Нас позвали проходить в зал. Разговор оборвался без красивого решения на всю дальнейшую дружбу. Мы нашли места, сели. Лена попросила поменяться: с моего края ей было удобнее. Я подвинула сумку, пропустила.
Фильм ей понравился больше, чем мне. На выходе она пересказывала одну сцену, смеялась, пыталась объяснить, почему герой правильно сделал. Я спорила, говорила, что в жизни такие люди раздражают. Она отвечала, что мы вообще кино смотрели, а не соседа из третьего подъезда.
Шли до остановки и не соглашались друг с другом. Впервые за долгое время я не боялась, что любая резкая фраза обрушит на Лену все пережитые месяцы.
У дороги она спросила, не зайду ли как-нибудь после работы.
— К вам?
— Нет, я про нас с тобой. Можно и у тебя. Если тебе удобно.
Я подумала.
— Давай в четверг. Только без большого ужина, я поздно.
— Принесу что-нибудь.
— Лучше ту мою форму верни.
Лена улыбнулась, пообещала не забыть. Подошёл её автобус. Она полезла в сумку, нашла проездное, ещё раз махнула рукой. Я осталась ждать свой.
Телефон в кармане завибрировал уже через минуту. Подруга переслала фотографию формы на кухонной полке: Игорь нашёл, поставил, чтобы не забыли, и отправил ей снимок. Я посмотрела, ответила, что это она, моя.
Потом убрала телефон. Не попросила передать ему привет. Не стала сердиться, что подруга написала его имя. На остановке освободилось место, я села и стала думать, что нужно купить домой до четверга.












