Муж подарил мою картину другу. Сказал, что я ещё нарисую

Я поняла, что картины нет, ещё из прихожей. На светлой стене между шкафом и окном остались два крепления, а под ними стоял стул, который Алексей, видимо, не успел убрать.

Спросила, где берег. Мы так её называли: не «река в вечернем свете», не что-нибудь красивое, просто берег.

— Коля забрал, — ответил муж с кухни. — Представляешь, как ему понравилась. Сразу решил над диваном повесить.

Женщина с седыми прядями в горчичном свитере снимает коричневую упаковочную бумагу с пейзажа речного берега, за ней мужчина в серой рубашке держится за спинку стула у пустого участка стены с двумя крючками

Я сняла пальто, повесила. В кармане остались ключи, пришлось снова тянуться.

— Ты ему дал посмотреть?

— Наташ, я же говорил, на день рождения подарю. Он сегодня заезжал, заодно забрал.

Алексей вышел в прихожую. По лицу было видно: ждёт, что обрадуюсь.

Мне пятьдесят восемь, ему шестьдесят один. Жили во Львове, вместе давно, работали, обустраивали обычную квартиру. Рисовать я начала четыре года назад. Сперва ходила на занятия раз в неделю, потом понемногу стала делать что-то дома. После работы расчищала стол, собирала в банку кисти, иногда только успевала разложить, а уже хотелось спать. Всё равно ждала следующего свободного вечера. Нравилось смешивать краски и смотреть, как постепенно появляется то, чего час назад ещё не было.

Первую работу поставила в кладовку. Вторую подарила сестре, которая сама попросила. Потом ещё несколько раз дарила подругам, одну оставила дома. Алексей купил для неё простую раму, помог повесить. Когда заходили гости, показывал. Гордился мной иногда даже больше, чем я сама была готова.

Я смущалась, просила не устраивать выставку возле чашек. Он отвечал: а что такого? У тебя красиво получается. Мне было приятно, хотя я видела в своих работах многое, что ещё не умела исправить.

Берег писала долго. От первого наброска до вечера, когда решила остановиться, прошло почти пять месяцев. Не сидела над ним каждый день: могла неделю не подходить, потом несколько вечеров подряд возвращаться к одному участку воды. Что-то получалось сразу, что-то переделывала. В конце так устала, что несколько дней вообще не смотрела.

А потом вдруг понравилось. Без обычного «для меня пока неплохо». Именно эта полоска берега, тёмное отражение, немного кривой столбик у воды. Я не утверждала, что картина замечательная. Но в ней впервые увидела то, ради чего садилась работать.

Повесили между шкафом и окном. Алексей помог примерить высоту, держал, пока я отходила, прищуривалась, просила чуть левее. Мы поспорили, он сказал, что уже не чувствует рук, я наконец согласилась. Потом вместе сели на диван посмотреть.

Это было две недели назад.

В день, когда закончила, я убрала кисти и вдруг почувствовала непривычную пустоту. Обычно оставалось что-то поправить, хотя бы потом, когда научусь. А здесь не хотелось трогать. Прошла мимо несколько раз, посмотрела с другого края комнаты, даже выключила верхний свет: думала, может, просто сейчас освещение удачное. Нет, и при лампе нравилось.

Муж спросил, почему стою. Я сказала, что, кажется, готово. Он подошёл, долго рассматривал. Я уже приготовилась объяснять, где не получилось, но Алексей сказал, что видит в воде вечер. Именно это я и пыталась сделать.

Потом ещё полчаса говорили о какой-то нашей поездке, о мокрой лавочке у реки, о том, что я тогда сердилась из-за промокших туфель. Картину писала по своим наброскам и памяти, не повторяла тот день точно. Но когда муж стал вспоминать, мне было хорошо. Он увидел в ней не только краску на купленном холсте.

На работе я никому не показывала. Одна коллега когда-то спросила, зачем дома столько пейзажей, если можно повесить один большой. Я ответила, что не для стены занимаюсь. Она кивнула, ушла, а я потом всё же пересчитывала, сколько уже стоит. Не хотела обрастать вещами, которые нравятся только мне. Берег повесила и впервые не придумала к этому оправдания.

Николаю, нашему давнему знакомому, через неделю исполнялось шестьдесят. Они с Алексеем дружили ещё до нашего брака. Коля приходил к нам, привозил яблоки из своего сада, однажды провёл полдня, помогая вынести старый шкаф. На кухне вечно занимал мой любимый стул, пододвигался, когда я подходила, и сразу начинал рассказывать, что сегодня приключилось по дороге.

Я мысленно перебирала последние разговоры, пыталась вспомнить, не пропустила ли что-то. Знала про обещание только со слов Алексея, и спрашивать следовало его.

— Когда ты говорил, что подаришь?

Муж нахмурился. Вспомнил вечер, когда показывал Коле фотографию. Тот сказал, что такой берег у него перед глазами бы каждый день стоял. Алексей ответил: будет тебе на юбилей. После разговора рассказал мне, что Коля похвалил работу.

Это я помнила. Я ещё спросила, по фотографии ли смотрел, а то там свет плохо падал. Муж сказал, что да, по фотографии. О подарке не было ни слова.

— Я думал, сказал тебе тогда, — ответил он. — Ты же в прошлом году сама говорила: надо куда-нибудь пристраивать, места скоро не будет.

В прошлом году у меня стояли три небольшие работы из одной серии. Я действительно выбирала, какие оставить, какие предложить знакомым. Серия так и стояла в папке, часть никому не понравилась. Теперь мы оба посмотрели на стену, где ещё утром был берег.

— Эту я не собиралась отдавать.

Алексей замолчал. Потом сказал, что Коля так обрадовался, даже место заранее освободил. И картину не закинут в шкаф, будет висеть, люди увидят. Разве плохо?

Я ответила, что неплохо. Только я хотела видеть её здесь.

Муж вздохнул.

— Наташ, ты ещё нарисуешь.

И вот тут я села на стул под пустой стеной. Не для убедительности, просто стало тяжело стоять. Алексей решил, наверное, что я устала с работы. Спросил, разогреть ли ужин. Я покачала головой.

Попыталась объяснить: ещё одну могу. А эту — нет. Он спросил, почему, можно же повторить, если так нравится. Я не знала, с чего начать. Что заново не получится точно такой же? Что получится, может быть, хуже, а может, лучше, но не та? Почему вообще нужно доказывать невоспроизводимость, чтобы вещь оставили мне?

Сказала только, что хочу её вернуть.

Алексей посмотрел на меня так, будто я предложила забрать со стола уже вручённый торт.

— Что я ему скажу?

Я молчала. Впервые подумала не про картину, а про то, как буду выглядеть. Муж подарил, друг повесил, жена потребовала обратно. В такой истории мне самой раньше показалось бы, что женщина могла уступить: праздник же, хорошему человеку приятно. Я бы не знала, как она сидела вечерами и вдруг наконец увидела на холсте своё.

После ужина достала ту папку с прошлогодними работами. Поставила перед собой три маленьких берега, совсем других. Может, предложить взамен один? Или два, пусть выберет. На столе быстро закончилось место, пришлось убрать хлебницу.

Алексей зашёл, обрадовался: вот, действительно, можно же заменить. Коля не обидится. Спросил, какую я считаю получше.

Я посмотрела на работы. Если отдам эти, придётся всё равно объяснять, почему меняю подарок. Если предложу написать повторение, получится ещё одно обязательство, которого сама не выбирала. Только что требовала вернуть свою картину, а теперь уже искала, чем заплатить, чтобы разрешили.

Сложила листы обратно.

— Я не хочу сейчас ничего выбирать. И обещать Коле тоже не хочу.

Муж сел напротив. Сказал, что никому ничего плохого не хотел. Я ответила, что знаю. Если бы считал мазнёй, наверное, не стал бы дарить своему другу. Мне от этого было ещё обиднее: гордился, но почему-то решил, что моего согласия уже не требуется.

Алексей провёл рукой по столу, убрал крошки в ладонь. Долго смотрел на закрытую папку. Потом сказал, что позвонит завтра, сегодня уже поздно.

Ночью не спалось. Слышала, как муж тоже ворочается, но разговаривать заново не хотелось. Я успела представить, как Николай отвечает: конечно, верну, только вы у себя разберитесь. Или не отвечает так, а думает. Или ничего не думает, спокойно снимает, и только я продолжаю говорить за всех в своей голове.

Утром Алексей попросил номер художницы, к которой я раньше ходила. Спросил, может, она подскажет, сколько времени вообще нужно, чтобы повторить работу. Я даже не сразу поняла.

— Зачем?

— Ну, я не знаю, Наташ. Думал, если можно другую, тогда всем хорошо.

— А если она скажет, что за неделю, я уже должна буду?

Он посмотрел на меня. Телефон лежал рядом, но брать не стал.

Я сказала, что сама не знаю, сколько нужно. И не обязана сейчас узнавать, потому что не обещала Коле ни этой картины, ни следующей. Не нужно спрашивать другого человека, достаточно ли уважительная причина у меня оставить свою вещь.

Муж ответил не сразу.

— Да. Понял.

Я слышала это и раньше в разных разговорах. Иногда действительно понимали, иногда просто хотелось поскорее закончить. Сейчас не стала проверять вопросами. Ушла на работу, по дороге всё же посмотрела телефон: не написал ли, что уже забрал.

Не написал. Я провела обычный день, сделала ошибку в списке, исправила. В обед хотела открыть фотографию берега, но побоялась, что опять станет тошно. Открыла только перед концом дня. На маленьком экране картина выглядела вполне обычной. Никакого доказательства, ради чего стоило устроить столько разговоров. Всё равно хотелось вернуть.

Дома Алексей сказал, что позвонил Коле. Тот сможет привезти в субботу, раньше работает допоздна. Я спросила, как объяснил.

Муж вздохнул.

— Сказал, что отдал без спроса. Ты не собиралась дарить.

— И что он?

— Сказал, что я мог бы сначала у тебя спросить.

Мне неожиданно стало легче. Не потому, что Николай встал на мою сторону против мужа. Просто у него нашлось то самое простое предложение, вокруг которого мы ходили со вчерашнего вечера.

Алексей ещё рассказал, что предложил посмотреть вместе другой подарок. Не картину из моей папки, не будущую работу. Что именно, они пока решали. Я не стала искать варианты, хотя почти потянулась помочь: день рождения близко, надо спасать положение. Он сам открыл телефон, начал что-то смотреть.

В пятницу позвонила подруга Елена. Мы собирались встретиться в воскресенье, нужно было выбрать время. Я сказала, что приеду, потом сама рассказала про картину. Лена знала, как долго писала, видела ещё незаконченной. Помнила участок воды, который мне тогда не давался.

Она помолчала, сказала, что сама, наверное, отдала бы. Если человеку так понравилось, пусть радуется.

Я сразу начала объяснять: не всё дело в том, как долго писала. Впрочем, и в этом тоже. Потом замолчала. Лена спросила, обиделась ли я на неё.

— Нет. Я сама себя почти уговорила отдать.

Подруга ответила, что для неё самое приятное было бы как раз знать, что вещь кому-то нужна. Наверное, повесить у себя она бы тоже хотела, но подарок потом вспоминала бы с удовольствием. Я слушала и не могла сказать, что Лена ничего не понимает. Ей нравилось другое. Картина, которую я подарила ей два года назад, стояла на полке, и подруга до сих пор иногда присылала снимок: смотри, где теперь живёт.

— А эту я хотела себе, — повторила. Уже не про пять месяцев, не про удачную воду. — Просто себе.

Лена сказала, что понимает. Не изменила тут же своё мнение, не объявила, что сама никогда ни с чем бы не рассталась. Спросила только, вернёт ли Николай. Я ответила, что привезёт завтра.

Договорились о воскресенье, положили трубки. Мне стало спокойнее, хотя подруга так и не сказала, что сделала бы на моём месте точно так же. Я подошла к папке на столе, переложила её на полку. Она не должна была лежать наготове на случай, если завтра станет особенно неловко и понадобится срочно предложить замену.

В субботу Николай принёс берег в той же упаковке, в которой забирал. У дверей сказал, что неловко получилось. Я ответила: да, спасибо, что привёз. Очень хотелось добавить, что потом обязательно что-нибудь для него напишу. Я уже открыла рот. Потом спросила, будет ли чай.

Он согласился. Алексей поставил чашки. Первые несколько минут разговаривали слишком бодро, о том, что не требовало пауз. Николай рассказал про дорогу, я про дождь, которого опять обещали больше, чем выпало. Потом он спросил, можно ли ему сохранить ту фотографию картины. Удалять не надо? Я удивилась: конечно, не надо. Мне приятно, что понравилась.

Коля сказал, что ему в ней особенно нравилась вода. Не столбик, которым я гордилась, не береговая трава, где долго подбирала цвет. Вода. Я спросила почему. Объяснял не как специалист, обычными словами, вспоминал место, где однажды сидел до темноты. Не то, с которого я писала, другое.

Я слушала. Картина могла говорить ему о своём, а мне оставаться нужной дома. Не пришлось ни убедить его в её великой ценности, ни объявить, что раз по-настоящему понравилась, обязана отдать.

Алексей сидел рядом, тоже слушал. Потом спросил у Коли про тот вечер у воды. Разговор пошёл без меня, как бывало часто, когда вспоминали молодость. Я не обиделась. Отошла снять упаковку, поставила холст на стол. На одном краю осталась полоска бумаги, я осторожно её вынула.

Когда Николай ушёл, муж убрал чашки и принёс стул к стене.

— На то же место?

Я сказала, что да. Он поднял картину, я отошла посмотреть. Раньше сразу стала бы искать, где криво, на сколько сдвинуть. Сейчас смотрела просто на то, что вернулось. Алексей спросил, можно уже отпускать. Я кивнула.

Посидели на диване. Вода на холсте темнела к правому краю, столбик всё ещё был немного кривым. Муж спросил, нравится ли мне именно так. Ответила, что да. Потом сняла со стула пустую упаковку, сложила и убрала подальше, чтобы не мешала нам смотреть.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий