Владимир положил на стол заключение врача, а я посмотрела не на лист, а на кота. Мурзик лежал на диване и следил за солнечным пятном. Он ничего не знал ни о результатах обследования, ни о том, что мы с мужем уже несколько дней не умеем нормально разговаривать.
— Значит, всё-таки на него, — сказала я.
— Да.

— И что теперь?
Муж сел напротив. Под глазами у него были тени: опять плохо спал из-за заложенного носа. Я замечала это, спрашивала, как он себя чувствует, старалась не мешать лечению. Но, когда прозвучало слово «аллергия», первой мыслью было: только не отдавать.
Стыдно стало сразу. Володя сидел живой передо мной, уставший, с платком в руке. А я уже защищала от него обещание, которое дала маме.
Мама умерла в марте. Теперь был июль, в Чернигове стояли длинные жаркие дни, а я всё ещё иногда доставала телефон, чтобы спросить, нужно ли ей что-нибудь купить.
Мурзику исполнилось девять. Серый полосатый кот с белой грудью, белыми лапами и привычкой перед сном долго перекладывать хвост. Мама взяла его маленьким. Сначала запрещала лезть на кресло, потом сама стелила туда плед, чтобы ему было удобнее. Когда мы приходили, он не обязательно выбегал встречать. Мог открыть один глаз и остаться на месте. Мама говорила: слышит, просто занят.
В последние недели мы с Галей помогали ей ухаживать за котом. Мама однажды поймала меня за рукав, когда я относила миску, спросила: если что, позабочусь? Я ответила, что конечно. Она отпустила рукав, попросила ещё налить ей чаю. Мы потом сидели, разговаривали о соседке. Я и не думала, что когда-нибудь стану столько раз вспоминать этот короткий вопрос.
Мы с мужем забрали его после её смерти. Решили вместе, без ссор и уговоров. Владимиру было шестьдесят два, мне шестьдесят. Прежде своих животных у нас не было, но к маме он ездил со мной. Иногда сидел с Мурзиком рядом, пока мы возились на кухне. Ничего особенного тогда не замечал.
Дома подготовили тихое место, привезли привычные вещи, обсудили с ветеринаром здоровье и уход. Мурзик не сразу стал выходить из своей комнаты. Мы не вытаскивали его, не носили показывать каждому гостю. Володя терпеливо ждал, когда кот сам заглянет к нему.
Потом они стали проводить вечера в одной комнате. Муж сидел с книгой, Мурзик спал неподалёку. Однажды кот забрался на диван и положил лапу на край Володиного домашнего свитера. Я посмотрела на них и заплакала. Не громко, просто ушла в ванную, постояла, вымыла лицо.
Мне казалось, ещё одна мамина забота добралась до безопасного места.
Через какое-то время у мужа начались насморк и зуд в глазах. Сначала он решил, что простыл, но симптомы не проходили. Обратился к семейному врачу, потом к аллергологу. Ему объяснили, что по одному насморку нельзя узнать причину, назначили обследование и лечение. Я не спорила, не предлагала потерпеть, пока привыкнет. Даже злилась, когда Володя пытался отмахнуться: ничего страшного, бывает.
Но результаты всё равно застали меня неподготовленной. До последнего оставалась возможность, что дело в чём-то другом.
Мы обсудили с врачом, как уменьшить воздействие аллергена и что делать дальше. Не получили обещания, что одного хорошего средства или уборки хватит. Врач подбирал помощь именно Володе, уточнял, как тот себя чувствует. Мы следовали назначениям, меняли домашний порядок. Мурзик не переехал за это время на балкон или в подъезд: ему по-прежнему были нужны безопасное место и нормальная жизнь.
Некоторое время я цеплялась за каждое улучшение. Володя утром говорил, что спал чуть лучше, а я уже спрашивала:
— Значит, получается?
Он не понимал, о чём я. Про сон или про то, что кот останется.
Когда врач вместе с мужем снова обсуждал ограничения, я смотрела на руки. Не хотела услышать, что наши усилия могут оказаться недостаточными для совместной жизни. Хотя это не было общим приговором всем людям с такой аллергией. Мы говорили о нашем доме и о том, как чувствует себя мой муж.
Володя не требовал вынести кота сегодня же. И от этого было ещё труднее. Можно было бы сердиться на жестокость, защищать Мурзика от чьего-то равнодушия. Но муж сам спрашивал, ел ли он, напоминал про назначенный ветеринарный осмотр. Теперь старался держаться дальше, как обсудил с врачом, и я видела, что ему тоже не нравится эта перемена.
Моя сестра Галя жила в другом районе. Ей было пятьдесят восемь, она жила одна, других животных не было. Когда мы ещё решали, где будет Мурзик, Галя предлагала взять его к себе. Я ответила слишком быстро:
— Я заберу.
Она согласилась. Мы тогда распределяли столько дел, что это было одним из немногих решений, за которое не пришлось спорить.
Теперь, узнав про аллергию, сестра напомнила своё предложение.
— Я и сейчас могу. Не завтра с утра, надо подготовиться. Но могу.
— Он только к нам привык.
— Знаю.
— И потом, это не вещь, чтобы туда-сюда возить.
— Ира, я не на выходные предлагаю.
Я обиделась на неё за это уточнение. Словно она понимала серьёзность лучше меня, а я просто не хотела расстаться. Сестра сказала, что не торопит, попросила подумать вместе с врачом и ветеринаром, что будет посильно всем.
Вечером я хотела придвинуть к себе Мурзикову лежанку. Он уже спал, поднял голову, посмотрел. Я не стала двигать её, села рядом на пол. Кот отвернулся и снова закрыл глаза.
— Я же маме обещала, — сказала я мужу, когда тот заглянул в комнату.
Володя постоял в дверях.
— Что именно?
— Позаботиться.
Он кивнул.
— Я не прошу перестать.
Я заплакала. Муж хотел подойти, остановился, спросил, принести ли воды. Сказала: принеси. Было обидно и глупо, что я сижу возле кота, а человек, который заботится обо мне тридцать с лишним лет, стоит в дверях и выбирает, как бы никого не потревожить.
Когда он вернулся, я поднялась, вышла к нему на кухню. Мы сели, и я наконец сказала не про Мурзика.
— Мне кажется, я снова от мамы что-то убираю. Уже почти всё разобрали. А он живой, он её помнит.
Володя слушал. Я говорила неровно, повторялась. Не знала, что именно кот помнит и как, просто не могла объяснить иначе. Когда у него оставались прежние привычки, я на минуту чувствовала, что мама ещё где-то рядом: вот сейчас скажет про плед, про кресло, про хвост, который мешает пройти.
— Я понимаю, что тебе плохо, — сказала я. — Просто у меня в голове это всё время выглядит так, будто я выбираю между вами.
— Я тоже так чувствую, — ответил муж. — И мне от этого очень плохо. Я ведь его тоже взял домой.
Он не стал говорить, что мама бы всё поняла. Ни один из нас не мог её сейчас спросить. Володя попросил только не считать улучшившееся утро доказательством, что он дальше как-нибудь справится. Я пообещала.
Мы ещё посидели. Потом муж спросил, помню ли я, как мама дала ему своё старое радио.
Я помнила. Оно иногда замолкало, мама просила посмотреть. Володя забрал домой, возился несколько вечеров, вернул. Ей нравилось включать его на кухне, пока готовила.
— Она потом всё время спрашивала, что тебе приготовить, — сказала я.
— Да. Думала, я из вежливости говорю, что ничего не надо. А мне нравилось приезжать просто так, пока вы ещё на работе. Она садилась со мной, рассказывала, как вы с Галей на велосипеде катались. Одну и ту же историю, но мне нравилось.
Я знала эту историю. Как мы по очереди везли друг друга, а мама долго не могла разобраться, кто кого уронил. Сама уже отмахивалась: мам, ну сколько можно. Володя, оказывается, не отмахивался.
— Ты по ней скучаешь? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Конечно, Ир.
Я не спрашивала его об этом раньше. Он был рядом, привозил, забирал, помогал разбирать вещи. Мне казалось, всё это он делал для меня. Оказалось, у них с мамой тоже были свои разговоры, в которых меня не было.
Через два дня мы с Галей встретились у неё. Я раньше бывала в этой квартире сотни раз, но теперь смотрела на неё иначе. Сестра показала комнату, где можно было сначала спокойно разместить кота, рассказала, как собирается устроить уход, как будет решать вопросы с ветеринаром. Мы обсудили расходы, поездки, время, когда она уходит на работу. Она ничего не обещала наугад, кое-что записала, чтобы уточнить.
Я ловила себя на желании найти недостаток. Здесь окно не такое, диван другой, мама бы не поставила миску в этом месте. Но обсуждать следовало не мамин вкус. Мурзику нужны были безопасность и понятный уход, а не точная копия прежней кухни.
— Ты правда хочешь? — спросила я. — Не потому, что мне тяжело?
Галя села на подлокотник кресла, покачала головой.
— Мне тоже тяжело. И кота я знаю. Я давно думала, что могу жить с животным. Теперь вот с ним. Но только если мы действительно передадим его мне. Не будем каждую неделю решать заново.
Мне это не понравилось. Втайне я надеялась, что можно назвать всё временным, чтобы не произносить окончательного решения.
Галя не спорила. Сказала, что ей тоже придётся привыкать и что не хочет всё время ждать, когда я передумаю. Потом поставила чайник. Пока он грелся, мы молча смотрели на пустое место возле стены.
Потом она спросила, где Мурзик теперь любит спать. Я ответила: на диване, ближе к краю. У мамы чаще лежал в кресле, и я сначала всё пыталась перенести привычный плед туда, где устроила похожее место.
— А он выбрал диван? — уточнила Галя.
— Да.
Она кивнула и записала что-то ещё. Я хотела посмотреть, не собирается ли переставлять ради него всю комнату, но сестра сама показала: уточнить, что делать, если будет прятаться или хуже есть. Не хотела принимать за обычное привыкание то, с чем нужна помощь ветеринара. Я посмотрела на список. Там было больше вопросов о нём, чем о том, как сохранить мамин порядок.
Мы не перевезли Мурзика в тот же вечер. Уточнили с ветеринаром подготовку, привычный распорядок, питание, особенности здоровья, способ перевозки и дальнейшие осмотры. Галя несколько раз приходила к нам спокойно побыть рядом. Кот её знал, но мы не считали, что одного знакомства достаточно для любого переезда.
Когда всё было готово, я собрала его вещи. Привычную лежанку, миски, игрушки, переноску. Володя помог найти упаковку с кормом, которую я по рассеянности убрала не туда. Я хотела сказать, что он может не участвовать, и поняла, как это будет звучать: будто ему должно быть легко стоять в стороне.
Попросила принести плед. Он принёс.
Мурзик ехал в закрытой надёжной переноске. У Гали мы занесли его в подготовленную тихую комнату, оставили знакомые вещи и всё необходимое. Закрыли дверь комнаты, открыли переноску. Не вынули на руки для прощания. Когда он остался внутри, Галя не полезла его доставать, дала время.
Я стояла у двери и хотела ещё что-нибудь проверить. Сестра сказала, что позвонит вечером, если я хочу. Я кивнула. И уехала домой.
Дома вдруг оказалось слишком просторно возле дивана. Я несколько раз посмотрела вниз, прежде чем поставить ноги. Владимир ничего не переставлял, не говорил, что наконец-то можно жить нормально. Спросил, хочу ли я есть.
Мне не хотелось. Он ответил, что себе всё равно разогреет, предложил поставить тарелку и мне. Я села рядом, попробовала ложку супа. Потом ещё одну.
Галя позвонила вечером. Мурзик пока оставался в тихой комнате, понемногу осваивался. Никакого рассказа, как он сразу понял, что попал в лучший дом, не было. Сестра замечала обычные вещи, при вопросах обращалась за помощью. Я слушала и старалась не спрашивать, скучает ли он именно по мне.
Его привыкание заняло время. Я не ездила каждый день проверять, не забирала обратно на выходные. Мы с Галей обсуждали, когда визит будет уместен. Она продолжала следить за его состоянием и уходом, советовалась с ветеринаром. Постепенно Мурзик стал выходить в другие комнаты, нашёл место, откуда удобно наблюдать за двором.
У Владимира тоже не всё исчезло на следующее утро. Врач предупреждал: аллергены могут сохраняться дома долго, уход кота не означает, что лечение можно сразу прекратить. Мы продолжали то, что обсудили со специалистом, не назначали себе срок, к которому муж обязан стать здоровым.
Позже я зашла к сестре. Мурзик сидел возле кресла и умывался. На меня посмотрел, подошёл понюхать сумку, потом вернулся к своему занятию. Я сначала расстроилась, а потом обрадовалась. Он мог сейчас заниматься не мной.
Галя позвала пить чай. Кот наконец закончил умываться, забрался на свободное кресло и начал долго устраивать хвост. Сестра подождала, пока он ляжет, подоткнула край пледа. Я узнала мамино движение, но не стала говорить, что надо ещё с другой стороны.
Мы сидели на кухне, вспоминали, как мама сердилась на наше привычное «мы быстро». Мы всегда собирались приехать ненадолго, а потом никак не могли уйти. Галя рассказала историю, которой я не знала, я начала смеяться. Мурзик из комнаты коротко мяукнул.
Сестра прислушалась, сказала, что сейчас посмотрит, чего ему надо. Я осталась за столом. Позвонила Володе: задержусь ещё немного, мы с Галей разговорились. Он спросил, будем ли вместе ужинать. Я ответила, что скоро поеду, хлеб куплю по дороге, а про сестрин рассказ обязательно расскажу ему дома.












