— Мне домой пора, — сказала мама.
Я стояла перед её шкафом с чистым бельём. Посмотрела на знакомые дверцы, на кресло возле окна, на ковёр, который сама помогала выбирать много лет назад.
— Мам, ты дома.

Она покачала головой.
— Нет. Меня там ждут.
— Здесь твои вещи. Вот шкаф. Ты его с папой покупала.
Мама смотрела мимо шкафа, на дверь. Я опять начала перечислять доказательства, а она всё крепче держала сумочку на коленях.
Меня зовут Валентина, мне пятьдесят девять. Маме, Анне Петровне, восемьдесят три. Живём в Житомире. В этой квартире она провела сорок лет. Здесь я собиралась на свою свадьбу, потом приходила в гости уже с мужем, привозила продукты, сидела на кухне после работы. Не чужое место, в котором её оставили привыкать.
Диагноз деменции подтвердили после обследования два года назад. До этого мы замечали перемены, пытались объяснять усталостью, возрастом, рассеянностью. Мама тоже объясняла. Сердилась, если я слишком долго смотрела, как ищет слово или вспоминает, зачем открыла ящик.
Обратились к врачам, разбирались, учились менять обычный день. Не всё получалось сразу. Я думала, что, когда у происходящего появится название, станет легче отвечать на каждый новый вопрос. Название появилось, вопросы остались.
В последние месяцы мама всё чаще просилась домой. Не в один внезапный вечер стала другой. Просьба повторялась, менялась, иногда исчезала надолго. Мы обсуждали это с лечащим врачом, сообщали, что наблюдали. О резких новых изменениях врач говорила отдельно: их нельзя автоматически считать продолжением болезни и ждать. При внезапной спутанности нужна срочная медицинская помощь.
Но тогда я не искала причин внезапного ухудшения. Я снова спорила с давно знакомой просьбой, о которой уже разговаривали на приёме.
Михаилу, моему мужу, шестьдесят один. У нас своя квартира недалеко. Чем больше маме требовалось поддержки, тем чаще я оставалась у неё. Перестроили дела, нашли помощь, продумали безопасность и обычный уход вместе со специалистами. Организовали смену так, чтобы мама не оставалась одна, когда ей нужна помощь. Не надеялись на записку возле чайника, которая должна заменить живого человека.
Я работала меньше, уставала больше. Могла вернуться домой на несколько часов и всё время думать, не забыла ли у мамы что-то нужное. Муж спрашивал, поела ли. Я отвечала, что да, потом обнаруживала нетронутую еду в сумке. Не потому, что была особенно самоотверженной, просто день распадался на мелочи, ни одна не казалась последней.
Мама по-прежнему имела свои предпочтения. Не любила, когда рукав сбивается под локтем, выбирала одну чашку из двух, иногда говорила про человека на экране так метко, что я начинала смеяться раньше, чем успевала подумать о болезни. Потом могла спросить то, на что уже отвечала ей пять минут назад. Я каждый раз невольно ждала: раз сейчас была прежней, может, и дальше получится.
При слове «домой» хотелось особенно сильно добиться прежнего.
Прежняя мама была разной. Могла полчаса выбирать яблоки, потом купить первые, чем ужасно раздражала меня. На семейных застольях любила поспорить, не всегда уступала, даже если сама уже понимала, что говорит не о том. Умела обидеться на короткий ответ, а через час принести к чаю что-нибудь вкусное, не объявляя примирения.
Когда мне было около тридцати, пришла к ней после неприятного разговора на работе. Наплакалась по дороге, у двери пыталась привести лицо в порядок. Мама открыла, сразу спросила, кто обидел. Я отмахнулась: никто, сама виновата. Она начала было объяснять, как давно советовала не брать на себя лишнее. Я расплакалась снова.
Мама замолчала. Дала полотенце, потом отодвинула со стула вещи. Сели на кухне. Я говорила неровно, возвращалась к одному и тому же, не хотела, чтобы меня торопили выводами. Она не всё понимала в моей работе, но уже не вставляла советы после каждого предложения.
Потом предложила поесть. Спросила, позвоню ли Мише, что задержалась. У него тогда были свои дела, я предупредила, ещё немного посидела и пошла домой. Не осталось в памяти ни точного маминого ответа, ни той еды. Остался стул, с которого убрали вещи, чтобы мне было где сесть.
Теперь я приносила ей чистое бельё, оплачивала нужное, следила за множеством дел. Всё это требовалось. Только возле знакомого шкафа иногда совсем не оставалось той простой возможности посидеть рядом без немедленного требования понять правильно.
Я водила её по комнате. Показывала подоконник, старую полку, фотографию. Спрашивала, узнаёт ли. Если кивала, радовалась. Через минуту мама опять брала сумочку. Тогда я начинала с начала, уже громче, хотя слышала она меня.
Однажды сказала:
— Ну что тебе здесь не так? Всё же для тебя делаем.
Мама замолчала. Не дала мне справедливого ответа, что ничего плохого не имела в виду. Опустила глаза, стала застёгивать сумку. Я ждала ещё секунду, потом вышла на кухню.
Там стояла её чашка. Я передвинула, потом поставила обратно. Очень хотелось позвонить кому-нибудь и услышать, что я хорошая дочь. Что не отправила, не забыла, стараюсь. А мама почему-то всё равно хочет уйти.
Это было самое тяжёлое место: я знала о болезни и всё же слышала в её просьбе оценку моей заботы.
Вечером пришёл Михаил. Остался с мамой, я вышла в магазин. Долго выбирала самые обыкновенные яблоки, хотя знала, что куплю. Мне нравилось, что здесь можно молчать, а на вопрос, нужен ли пакет, ответить один раз.
Возле дома остановилась. В окне горел свет. Было видно, как муж что-то ставит на стол. Я представила, что поднимусь и мама просто спросит, почему так долго. Почти рассердилась заранее, хотя она ещё ничего не сказала.
Дома мама спросила совсем другое: не закрыла ли я форточку. Я ответила, что посмотрю, проверила, вернулась. Мама кивнула и продолжила перебирать край кофты. Никакой сцены, к которой готовилась по дороге, не произошло.
Позже сказала мужу, что постоянно защищаюсь от того, чего мама не собиралась мне говорить. Михаил ответил, что я очень устала. Я привычно возразила: все устают.
Он не стал сравнивать меня с другими. Спросил, могу ли завтра несколько часов побыть дома, пока он возьмёт согласованное время у мамы. Я начала перечислять, что надо сделать. Муж записал нужное, потом повторил вопрос.
Согласилась. Спала днём, проснулась с неприятным чувством, будто пропустила что-то важное. Позвонила, узнала, как они. Всё было обычно. Не идеально, не «мама больше не спрашивает». Просто справлялись без меня.
На кухне нашла тарелку, которую муж оставил мне в холодильнике. Разогрела, ела медленно, без телефона возле ложки. Потом услышала звонок и сразу выскочила в коридор. Это была приятельница, не из маминой квартиры. Спрашивала, нашла ли я книгу, которую обещала посмотреть.
Я совсем забыла. Хотела коротко сказать, что сейчас не до книг, потом попросила напомнить название. Подруга напомнила, стала рассказывать, почему ищет. Сначала слушала вполуха. Постепенно вспомнила похожее из собственного чтения, возразила ей. Разговор вышел на десять минут дольше, чем собиралась.
Когда закончили, всё ещё стояла в коридоре. Вернулась к тарелке, доела. Мамины трудности никуда не исчезли, я опять скоро поеду к ней. Но за эти полчаса не случилось ничего постыдного оттого, что я говорила о другой жизни.
Вечером поблагодарила Михаила за еду. Он спросил, вкусно ли, я вдруг не смогла сразу ответить: помнила разговор лучше обеда. Рассказала про звонок. Муж улыбнулся, потом попросил в следующий раз оставить ему ту книгу тоже. Не всё в нашем доме должно было сводиться к тому, кто на сколько часов может меня заменить.
Светлана пришла к нам не случайно. Помощнице сорок восемь, у неё был опыт ухода за людьми с похожими трудностями. Знакомились постепенно, обсуждали потребности мамы, свои договорённости, связь с врачом. Не оставила незнакомого человека у двери и не исчезла с облегчением.
Сначала очень хотела показать ей, что знаю маму лучше всех. Поясняла каждую мелочь, иногда повторяла то, что Светлана уже поняла. Она спокойно уточняла нужное. Мама могла принять от неё помощь легче, чем от меня. Мне становилось от этого обидно, потом стыдно за обиду.
Однажды услышала, как Светлана спрашивает, удобнее ли оставить кофту на плечах или снять. Мама ответила. Я ведь тоже могла спросить так, только чаще торопливо решала: сейчас жарко, снимем. Не со зла. Просто рядом со Светланой вдруг стало видно, сколько моих привычных действий давно происходило без вопроса.
Я не превратила это в ещё один экзамен себе на хорошую дочь. Но вечером стала ждать ответа, когда протянула маме две знакомые кофты. Мама выбрала синюю. Я помогла надеть, не предложила вместо неё более удобную, на мой взгляд.
На очередном разговоре с врачом призналась, что спорю про дом. Не спросила, чем заставить маму наконец запомнить адрес. Рассказала, как всё происходит, что делает перед этим, что меняется потом. Обсудили её состояние, возможные потребности, как поддерживать именно её, не превращая каждый вечер в проверку памяти.
Я спросила:
— А если она ждёт ответа, почему я не везу?
Врач не выдала фразу, которая обязана сработать с каждым человеком. Объяснила, что знакомый мне адрес может в этот момент не давать маме того чувства, которое она ищет. Иногда за «домой» тревога, усталость, желание попасть в другое время. Нужно смотреть, что с ней сейчас, помогать чувствовать себя спокойнее, а не выигрывать спор о сорока годах.
Вышла с пониманием и всё равно с болью. Я не могла вернуть ей дом одним объяснением. Не могла сделать так, чтобы она посмотрела на знакомый шкаф и обязательно узнала всю нашу жизнь.
Дома взяла старую фотографию, которую до этого почти подносила маме к лицу. На ней мы обе моложе, стоим возле двери в эту квартиру. Я в длинном пальто, мама держит пакет. Раньше казалось: вот доказательство, как можно не понять. Теперь положила на полку, оставила там. Не спрятала, только перестала назначать ей работу, которую снимок не выполнял.
Через несколько дней мама опять собралась. Сумочка, кофта, взгляд на дверь.
Я уже открыла рот: мам, сколько можно объяснять. Остановилась, села неподалёку.
— Ты переживаешь, что тебя ждут?
Она кивнула.
— Мама одна. Надо к ней.
Мою бабушку похоронили много лет назад. Первое, что возникло в голове: сказать, напомнить. Но мама сейчас не просила проверить дату. Смотрела на меня испуганно, будто и правда надолго оставила дома близкого человека.
— Ты за неё волнуешься, — сказала я.
Мама ещё крепче взяла сумочку. Я не обещала, что бабушка сейчас придёт, не сочинила, что уже поговорила с ней. Осталась рядом, говорила спокойно. Мама смотрела на дверь, потом на меня. Не сразу перестала собираться.
Я проверила, удобно ли ей, не нужно ли чего, как мы обсуждали по её состоянию. Предложила немного посидеть вместе. У окна лежали чистые небольшие полотенца, которые собиралась убрать в шкаф. Взяла одно, стала складывать. Мама посмотрела, протянула руку к другому.
— Не так, — сказала она.
Я замерла. Почти спросила: помнишь, как всегда складывала? Вместо этого просто подождала. Она сложила по-своему, положила на колени, опять взглянула на дверь.
Ещё некоторое время сидели. Потом мама позволила снять кофту, которую надела поверх домашней одежды, сумочку оставила рядом. Я не отнесла её подальше тайком, чтобы больше не собиралась. Мы в тот вечер никуда не поехали. Она отдохнула, позднее поужинали.
Михаил спросил, как день. Я сказала, что мама опять хотела домой. Он выслушал. Не спрашивал, удалось ли победить, не ждал, что теперь назову правильную фразу, после которой болезнь отступила.
На следующий день всё повторилось. Не точно так же, не в тот же час. Мама снова спросила, когда уйдём. Я опять почувствовала усталость и желание ответить резко. Вышла ненадолго на кухню, оставив с ней Михаила. Постояла возле окна, выпила воды, вернулась.
В другой вечер мама отодвинула полотенце, которое я положила рядом. Не хотела складывать, не хотела разговаривать. Я почти сказала, что в прошлый раз ей понравилось. Вовремя убрала бельё сама. Села поодаль, не стала подсовывать другое занятие на выбор, лишь бы получить нужную мне реакцию. Она некоторое время смотрела в окно. Потом попросила поправить край занавески. Я поправила, спросила, так ли. Мама кивнула. На этом наш разговор тогда закончился.
Не стала идеальной. Иногда спохватывалась уже после вопроса, который превратил обычную вещь в контрольную. Иногда было жалко прежних разговоров до такой степени, что я не могла слушать новый рассказ о том, что уже слышала. Тогда просила помощи. Не ждала, пока исчерпаю последнюю возможность говорить спокойно.
Светлана тоже слышала от мамы «домой». Узнав это, я вдруг испытала облегчение и тут же пожалела, что раньше искала подтверждение: только со мной всё плохо. У болезни не было намерения выбрать самого виноватого человека в семье.
Со временем мы лучше замечали, когда маме становилось труднее, обсуждали наблюдения с врачом, меняли нужное в обычном дне. Это не отменяло дальнейшего ухода, обследований, поддержки. Не превращало заботу в способ остановить болезнь силой терпения.
Однажды вечером складывали полотенца вдвоём. Мама разгладила край ладонью, передала мне. Я убрала на полку. Она посмотрела по сторонам, спросила, долго ли ещё здесь сидеть.
Я села обратно.
— Я могу побыть с тобой.
Мама оставила сумочку на коленях, но держала её уже не так крепко.
— Ты не уходи пока.
Я не спросила, узнаёт ли она меня. Подвинула стул поближе, взяла следующее полотенце. Мама поправила край, который у меня опять получился неровным.












