Первую картину у меня купила жена. А потом мне позвонил настоящий покупатель

Мужчина сказал, что вернулся за двориком.

Я стоял посреди кухни, держа телефон плечом, и пытался открыть банку грунта. Крышка не поддавалась. Услышав его слова, я перестал её крутить.

— Дворик продан.

Седой мужчина смотрит на небольшую картину со старым двориком, стоящую на кухонном стуле; его жена остановилась в дверях.

— Ваша супруга сказала. Но я подумал: вдруг человек передумал. Всякое бывает.

Я уже приготовился вежливо предложить другую работу, когда он добавил:

— Я подходил раньше той женщины. Тысячу предлагал. Вы тогда отошли, супруга велела подождать. А когда вернулся — уже красная точка.

Красную точку возле цены наклеила Лена.

Я сам видел. Ещё пошутил: оставь целый лист таких наклеек, теперь дело пойдёт.

Мне было шестьдесят два, и до той субботы я ни разу не продавал своих картин. За тридцать лет работы с отоплением продавал котлы, трубы и умение вытащить человека из холодной квартиры. Из собственных рук людям отдавал много полезного. Но чтобы кто-то заплатил за то, что я решил нарисовать, — такого не было.

На пенсию ушёл два года назад. Небольшие заказы по старой работе брал и теперь, но уже не каждый. Спина заставляла выбирать.

Рисовать начал зимой. Купил краски, которые когда-то откладывал со словами «потом». Первая улица завалилась влево, на второй у людей не оказалось ступней. Я отрезал нижний край и получил вид на фасады.

Лена смеялась.

— Вот и починил.

Потом уже не смеялась: листы начали занимать все свободные поверхности. У нас на холодильнике сох один двор, на табуретке другой. Мой письменный стол стоял у окна, и я каждый вечер освобождал половину, чтобы жена могла разложить свои бумаги.

Ей было пятьдесят девять. Она ещё работала, вела расчёты в небольшой фирме и брала часть дела домой. Я поначалу говорил: ну подожди, тут мокро. Потом поставил себе отдельную узкую доску на тумбу.

Выставку устроили в городском культурном центре. Небольшую, на один день: столы, складные стойки, несколько десятков любителей. Я записался, а за три дня до открытия решил не идти.

— Там люди с образованием, — сказал Лене.

— Ты идёшь не диплом показывать.

— Цену-то какую писать?

Она предложила посмотреть, сколько просят другие. Мы посмотрели и ничего не поняли. Одна работа была размером с ладонь и стоила втрое дороже моего большого двора.

В конце я написал: полторы тысячи гривен.

За полторы тысячи можно было купить хорошую куртку. Или заказать у меня работу, после которой в квартире станет тепло. Я не понимал, как просить столько за нарисованную штукатурку, и заранее решил, что никто не купит.

Лена помогла привезти картины. Принесла термос, салфетки и красные наклейки, которыми отмечали проданное.

— Ты откуда знаешь? — спросил я.

— Посмотрела, как делают.

С утра у меня купили маленькую открытку. Женщина долго искала мелочь. Я завернул ей покупку так старательно, что она засмеялась:

— Я это внуку пошлю. Он её всё равно помнёт.

Открыток я отпечатал несколько по своим рисункам. Это было приятно, но я не считал их той самой первой картиной.

Соседний стол занимал мужчина с акварелями. У него даже коробка для денег была настоящая, с замочком. Я разложил на своём столе карточки с номером телефона, напечатанные дома, и всё время поправлял их, чтобы не казались такими самодельными.

Один посетитель спросил, сколько стоит рама.

Я объяснил, что продаётся вместе с картиной.

— А без картины?

Мужчина с акварелями отвернулся. Я решил, что он смеётся, и после ухода посетителя сказал:

— Ну хоть рамы ничего.

— У меня в прошлый раз спрашивали, где скатерть брал, — ответил сосед. — Можно было десять штук продать.

Он предложил мне конфету. Я взял, долго разворачивал липкую обёртку. Мне стало легче. Только я всё равно не хотел уезжать с одной проданной открыткой.

А потом пришла Марина.

Я знал её в лицо: подруга жены, работает неподалёку, пару раз встречались у нас дома. Она постояла у стола, спросила, сколько я рисую, и указала на дворик с бельём между балконами.

— Этот возьму.

Я переспросил цену, будто её назначила не моя рука.

Марина кивнула, достала деньги.

— Для себя? — спросил я.

— В подарок.

Лена смотрела в термос и никак не могла закрутить пробку. Тогда я решил, что она тоже волнуется.

Дворик сняли со стойки. Я завернул его в бумагу, Марина забрала пакет. Под ценником осталась красная точка.

Вечером я сфотографировал её отдельно.

Не картину. Точку.

На ужин мы пошли в маленькое кафе рядом с центром. Я заплатил из выручки, долго выбирал блюдо подороже, потом всё равно заказал котлету.

— У меня купили, — сказал я.

— Да, Серёжа.

— Не из вежливости. За такие деньги из вежливости не покупают.

Она поднесла стакан к губам и ничего не ответила.

Эту паузу я вспомнил во вторник, когда позвонил мужчина.

Мой номер он взял с карточки на столе.

Его звали Николай. Он рассказал, что вырос в том дворе, который я написал с фотографии. Узнал лестницу на второй этаж, даже окно своей комнаты.

— Я там лет сорок не был. А у вас будто всё ещё то же самое.

— Сейчас там другое, — сказал я. — Снимок старый. Мне знакомый дал.

— Я понимаю. Мне как раз это и надо.

Он не просил меня стать знаменитым. Не предлагал познакомить с галереей. Хотел повесить дома лестницу, по которой в детстве поднимался с хлебом.

Я сказал, что уточню у покупательницы, но ничего не обещаю.

Потом позвонил Лене.

— Кто тебе звонил? — спросила она вместо ответа.

Я рассказал.

— Марина уже купила. Неудобно теперь дёргать человека.

— Я не дёргать. Спросить.

— Серёж, не надо.

Тогда я ещё не испугался. Подумал, жена права: первую покупательницу сразу просят вернуть вещь, потому что нашёлся другой желающий. И всё же оставалось странное чувство. Почему она сердится, если я даже не собирался никого уговаривать?

Я попросил Маринин номер.

Лена сказала, что сейчас на работе, пришлёт вечером.

Вечером она задержалась. Я сварил картошку, поставил на стол тарелки. Услышал звонок в дверь и пошёл открывать.

На пороге стояла Марина с моим двориком.

Я узнал пакет: угол бумаги порвался ещё на выставке, я заклеил его прозрачной лентой.

— Лены нет? — спросила она.

Я покачал головой.

Мы посмотрели друг на друга. Потом Марина поставила пакет к стене и сказала:

— Лена просила сегодня завезти. Не предупредила?

Я развернул бумагу.

Бельё между балконами оказалось на месте. И кривоватая ступенька, которую я заметил только в тот день, когда писал цену.

— Почему сюда?

Марина вздохнула.

— Поговори с ней сам. Пожалуйста.

Она ушла быстро. Не стала ни оправдывать Лену, ни объяснять мне, как правильно ценить заботу.

Я поставил картину на кухонный стул.

Когда жена пришла, картошка уже остыла.

— Я хотела повесить её у себя на работе, — сказала Лена. — Марина пару дней подержала. Ты мог увидеть, как я сама выношу пакет с выставки.

Она собиралась забрать его сегодня у Марины, но задержалась с расчётами. Попросила привезти к нам: хотела успеть вернуться первой и убрать картину до утра.

— А деньги?

— Мои.

— Которые ты дала Марине.

Она кивнула.

Мы тридцать шесть лет жили вместе. У каждого оставались свои деньги на вещи, которых другой не обязан хотеть. Я мог купить краски, Лена — дорогую сумку. На поездку летом откладывали отдельно.

Она не взяла из общего конверта. Не устроила нам долг. С этим было проще: тут даже нельзя было зацепиться за сумму и сердиться только на неё.

— Ты же не купила картину, — сказал я. — Ты купила мне вечер.

Лена села.

— Хороший вечер был.

— Был.

Мы замолчали.

За окном сосед заводил машину. Долго, с перерывами. Я ждал, когда мотор наконец схватит, словно после этого станет легче говорить.

— А тот мужчина?

Лена потянула к себе салфетку.

— Подходил. Предлагал тысячу. Ты тогда пошёл смотреть другие столы.

— Почему не сказала?

— Я ещё не знала, серьёзно он или просто торгуется.

— Он оставил номер.

— Да.

— И ты знала, что Марина покупает для тебя.

Она отложила салфетку.

— Серёжа, я думала: вот первый раз получится, дальше тебе будет легче. А тут он пришёл, и я…

— Могла сказать ему подождать меня.

— Могла.

Именно этого я не мог понять. Не самого обмана, хотя и от него горели уши. У моей картины был настоящий покупатель, а я вместо него благодарил женину подругу за интерес к искусству.

Я отнёс дворик в комнату, прислонил изображением к стене.

Потом вернулся есть холодную картошку. Разогревать не хотелось.

На следующий день я позвонил Марине и договорился вернуть полторы тысячи. Остаток выручки лежал у меня в ящике. Деньги, потраченные в кафе, добавил из своих.

— Лена уже заплатила, — сказала она.

— Знаю. Вернёшь ей, пожалуйста.

— Серёж, ты хоть рисовать не бросай.

Я ответил резче, чем собирался:

— Это я сам решу.

Потом извинился за тон. Ничего другого пообещать не смог.

Доску на тумбе я освободил. Краски убрал в коробку. Подумал, что было бы хорошо получить обычный заказ по отоплению: прийти, увидеть поломку, исправить. Не гадать, действительно ли людям стало тепло.

Но звонить старым клиентам назло жене тоже оказалось глупо.

Я сел и набрал Николая.

Он спросил, всё ли в порядке с покупательницей.

— Да. Картина освободилась. Вы ещё хотите её взять?

Я ждал отказа. Даже приготовился поблагодарить за интерес.

Николай помолчал.

— За тысячу, как говорил. Больше я не рассчитывал.

Мне вдруг стало жалко пятисот гривен. Полторы тысячи уже успели превратиться в моей голове в правильную цену, хотя назначил её человек, который ничего в этом не понимал. То есть я.

— За тысячу, — сказал я.

Мы встретились в центре города. Я предложил сначала посмотреть работу без выставочного света. В кафе возле окна Николай долго рассматривал двор.

— А вот тут лавка была, — сказал он.

Я напрягся.

— На фотографии не было.

— Её потом убрали. Мы на ней косточки от вишен плевали, кто дальше.

Он улыбнулся, и я перестал объяснять, почему не нарисовал лавку.

Николай отдал деньги. Я проверил, не задевает ли упаковка красочный слой, и помог завязать ручки пакета.

Мы простились без разговора о моей дальнейшей карьере.

Домой я шёл пешком. Тысяча лежала во внутреннем кармане. Хотелось кому-нибудь позвонить, но жене я ещё не был готов рассказывать всё так, будто наша ссора уже кончилась.

Написал только: «Купил».

Она ответила: «Рада».

Я не знал, правда ли это, и сердился, что теперь приходится думать даже о таком.

К краскам я вернулся не в тот же день. Неделю чинил полку в кладовке, потом перетягивал стул. В воскресенье достал бумагу.

У окна стояла банка с кистями. Я долго не мог понять, как нарисовать воду в ней, чтобы кисти не казались сломанными.

Пришла Лена, положила рядом стопку своих расчётов.

— Можно я тут посижу?

— Можно. Только справа не клади, мокро.

Она отодвинула бумаги.

Про дворик мы больше не спорили тем вечером. Позже ещё возвращались к этому разговору, и не всегда спокойно.

На следующую выставку я поехал через четыре месяца. Цены написал сам. Красные наклейки тоже купил сам — маленький лист, без расчёта на оптовый успех.

Лена пришла после обеда.

Я уже приготовился разъяснить, что никого просить не надо, но она стояла у чужого стола. Там продавала работы молодая женщина с пятнами синей краски на пальцах.

Жена смотрела на груши в белой миске.

— Мне эта нравится, — сказала она, когда я подошёл.

Я сначала посмотрел на цену. Потом поймал себя на этом и посмотрел на груши.

Они и правда были хорошие. Совсем не такие, какие нарисовал бы я.

Лена купила натюрморт. Открыто, при мне, без подруг и придуманных подарков.

Дома мы примеряли его над столом. Я держал раму, она отходила к двери, просила чуть левее.

Потом сказала, что теперь высоко.

Я переставил руки и спросил, так ли.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий