— Надь, ты можешь хоть немного послушать? — спросила сестра.
Я держала возле лица два шарфа, синий и серый, и смотрела в зеркало поверх её плеча.
— Я слушаю. Тебе предложили работу. Ты же всегда умела располагать к себе людей. Скажи лучше, какой сюда?

Лена взяла сумку со стула.
— Серый. Я пойду, наверное.
Она пришла десять минут назад, даже чаю ещё не успела выпить. А у меня в голове почему-то застряло другое: серый, конечно. Вечно она выбирает мне что-нибудь незаметное.
На следующий день нашей маме исполнялось восемьдесят пять. Мы собирались в небольшом кафе: мама давно предупредила, что не хочет гору кастрюль ни у себя, ни у дочерей. Лена отвечала за торт, я договорилась о столе. Всё уже было готово, кроме моего наряда.
Мне было пятьдесят восемь, сестре шестьдесят один. Я преподавала физику, Лена почти сорок лет проработала бухгалтером. В её работе я понимала примерно столько же, сколько она — в моих школьных программах. Но отчего-то считала, что наши занятия очень разной сложности.
Я разбиралась. Лена устраивалась.
Я училась. Лена умела улыбнуться.
Это не было сформулировано вслух даже для меня самой. Просто, когда она рассказывала о сложном месяце, я кивала и переводила разговор. Когда жаловалась на усталость, думала, что в тихом кабинете хотя бы никто не шумит все сорок пять минут урока.
А ещё Лена была красивая. Мне это объяснили раньше, чем я успела научиться смотреть на неё самостоятельно.
У сестры в детстве были густые тёмные волосы, ровные зубы и большие глаза. У меня — вечные коленки в ссадинах, тонкая косичка и привычка сутулиться над книгой. Взрослые встречали нас на лестнице и говорили:
— Лена у вас красавица растёт.
Мама кивала, потом обязательно добавляла:
— А Надюша у нас умница. Ей только книжку дай.
Она говорила это с гордостью. Я стояла рядом и ждала, когда кто-нибудь спохватится и скажет, что я тоже ничего. Обычно не спохватывались.
К школе я уже точно знала, какая из нас какая. Если получала хорошую отметку, мне подтверждали, что всё правильно. Если плохую — удивлялись так, будто я перестала быть собой. Лене могли простить тройку, зато перед гостями обязательно велели переодеться и распустить волосы.
Я помнила только про тройку, которую ей простили. Она, оказывается, помнила про волосы.
Но об этом я узнала позже. В тот день сестра стояла у двери с сумкой, а я думала о шарфе.
— Ты обиделась? — спросила я.
— Да.
Сказала сразу, без привычного «что ты выдумала». Мне даже стало не по себе.
— Из-за чего?
— Я тебе рассказываю, почему меня позвали. А ты решила, что я там кому-то понравилась.
— Я не в этом смысле. Ты умеешь общаться.
— Умею. Но отчёты не улыбкой составляют.
Она положила ладонь на дверную ручку. Я почувствовала, что ещё одна моя торопливая фраза — и разговор закончится совсем.
— Подожди. Сядь, пожалуйста.
Лена посмотрела на часы, потом вернулась к столу. Я убрала шарфы и поставила чайник.
Ей предложила работу бывшая коллега, которая теперь занималась небольшой фирмой вместе с мужем. Не полный день. У них уже был человек, но понадобилось привести в порядок накопившиеся рабочие материалы и наладить понятную передачу дел. Лена давно ушла с прежнего места и не хотела снова жить только отчётами. Согласилась сначала встретиться, обсудить объём и время, а не немедленно сказать спасибо за любое предложение. Встречу назначили на понедельник.
Я знала только первую половину: Лене позвонили. Дальше перебила вопросом о шарфе.
— Ты ведь можешь отказаться, — сказала я, когда она закончила.
Сестра устало улыбнулась.
— Могу. Я же тебе не жалуюсь, что меня заставляют. Мне интересно.
Я подала ей чашку, села напротив. Впервые за весь разговор перестала подбирать ответ заранее.
Лена рассказала, как несколько лет назад они меняли рабочий порядок в отделе, как пришлось учить новые вещи, спорить о сроках. Никаких слов, в которых я не могла бы разобраться, она не употребляла. Я просто никогда не спрашивала дальше первого предложения.
А потом сказала самое неприятное:
— Ты иногда точь-в-точь как мама. Только она считает, что я красивая и мне поэтому легко. А ты — что красивая и больше ничего.
Я сразу выпрямилась.
— Прекрасно. А мне всю жизнь объясняли, что до тебя мне далеко.
— До меня в чём?
— Ты прекрасно знаешь.
Лена взяла ложку, положила обратно. Мы сидели за моим столом, обе уже с сединой, и на несколько секунд снова оказались девочками, которым выдали разные вещи и велели не ссориться.
Мне хотелось перечислить всё: чужие восторги, мои неудачные причёски, мамино «зато голова хорошая». Очень хотелось, чтобы Лена наконец признала, как мне досталось. Но она только что пыталась рассказать о своём.
— Знаю, — сказала сестра. — Только я тебя некрасивой не называла.
Это было правдой. Обидные слова говорила не она. Я сама приходила к ней, жаловалась на платье, а когда она предлагала другое, отвечала, что с её фигурой легко советовать. Лена пожимала плечами и больше не настаивала.
— Помнишь, как мама перед гостями заставляла меня волосы расчёсывать? — спросила сестра. — Я иногда за дверью сидела. Читала. Она звала показать меня тёте Любе. А ты могла остаться с книжкой, ты же умная, тебе надо.
Я помнила это совсем иначе: меня не позвали, потому что смотреть было не на что.
— Я думала, тебе нравится.
— Иногда нравилось. Мне вообще нравилось, что меня хвалят. Только потом нельзя было прийти растрёпанной. И в очках я долго не хотела показываться, хотя без них уже ничего с доски не видела.
Мы несколько лет учились в одной школе, но про очки я не знала. Помнила только её красивый портфель. Как однажды взяла без спросу, надела на плечо и минуту постояла перед зеркалом, пока сестра не вернулась.
— Я не считаю тебя глупой, — произнесла я.
— Тогда не объясняй всё тем, как я улыбаюсь. Пожалуйста.
Я кивнула. Чай успел настояться слишком крепко, и мы разбавили его горячей водой.
Про мамин юбилей договорили уже без ссоры. Лена показала фотографию торта: простой, светлый, с ягодами. Мама выбрала его сама, и я не стала спрашивать, не лучше ли было взять другой.
Перед уходом сестра посмотрела на серый шарф.
— Я выбрала его, потому что к твоей блузке подходит. Ты же её собиралась надевать?
— Не знаю уже.
— Надь, ты меня спросила. Я ответила. Если тебе синий нравится, надень синий.
Она ушла, а я осталась возле шкафа. Внутри висело тёмно-красное платье, купленное весной. Я один раз надела его дома, показалась мужу и решила, что для меня слишком ярко. Виктор тогда сказал, что красиво. Я ответила: «Тебе лишь бы я отстала».
Теперь достала платье снова. На нём всё ещё оставалась бумажная бирка, загнутая вдвое.
Вечером Витя увидел его на двери шкафа.
— Завтра в этом?
— Не знаю. Лена говорит, серый шарф лучше.
— К платью?
— Нет, к блузке.
Он помолчал.
— Ты спросила про блузку, а рассердилась за платье?
— Я не рассердилась.
Муж посмотрел на меня, но спорить не стал. За тридцать три года он хорошо изучил этот ответ.
Я примерила платье. Оно не сделало меня похожей на сестру и не вернуло талию, которая была до рождения сына. Ворот немного оттопыривался. Я поправила его, отошла на шаг. Красный цвет мне нравился. Нравилось, как лежит ткань на плечах. Я повернулась боком и поймала себя на том, что уже ищу недостаток достаточно серьёзный, чтобы снова убрать покупку.
— Скажи честно, — попросила я мужа, — не слишком?
— Что именно?
Я не нашла ответа. Для маминого дня рождения оно было обычным платьем. Ничего открытого, вычурного, неудобного. Слишком заметным оно казалось только для меня.
Виктор подошёл, помог застегнуть молнию до конца. Его палец зацепился за бирку.
— Это отрезать можно?
Я достала ножницы.
Утром Лена позвонила уточнить, кто раньше приедет в кафе. Я сказала, что мы с Витей, а она заберёт маму. Потом спросила, может ли сестра зайти после юбилея: хотелось дослушать про её встречу.
— Я ещё туда не ходила, — напомнила Лена.
— Знаю. Ты говорила, в понедельник. Я хочу спросить, чего ты сама от этой работы ждёшь.
Сестра согласилась, но предупредила, что ненадолго: вечером обещала позвонить подруге. Раньше я, наверное, подумала бы, что у неё всегда находится кто-то поважнее. В этот раз просто запомнила время.
Мама приехала в любимом синем жакете. Держалась за Ленину руку, но у дверей отпустила и вошла сама, внимательно оглядев зал. Ей понравился стол у окна. Она попросила убрать один лишний прибор и сама переставила цветы, чтобы видеть всех гостей.
Я обняла её, поздравила. Мама погладила рукав моего платья.
— Новое?
— Почти. Давно купила, первый раз надела.
— Хорошая ткань.
Я вдруг рассмеялась. Не «тебе идёт», не «красивая», а ткань. Мама посмотрела с недоумением, и я сказала, что мне тоже нравится.
Нас было немного: близкие, две мамины подруги, наши взрослые дети. Разговаривали сразу обо всём. Мама вспоминала прежних соседей, мой сын спрашивал у Лены, как она освоилась без ежедневной работы. Она ответила, что успела соскучиться не по будильнику, а по некоторым задачам. Я слушала и впервые не считала этот ответ вежливым заполнением паузы.
Потом одна из маминых подруг, тётя Люба, подняла чашку и сказала:
— Хороших девчонок вырастила. Лена как была красавицей, так и осталась. А Надя у нас всегда голова!
Мама закивала. Все улыбнулись. Никто не собирался меня обижать. От этого раньше было особенно трудно возразить.
Я посмотрела на сестру. Она поправляла салфетку возле тарелки. Не ждала, что я сейчас устрою разоблачение всей семьи. Я тоже этого не хотела.
— У Лены, между прочим, тоже голова на месте, — сказала я. — Её на новую работу зовут. Я вчера наконец послушала, что она умеет.
Сестра подняла глаза. Мой сын спросил, что за работа, разговор перешёл к ней. Тётя Люба охотно стала расспрашивать: ей оказалось интересно. Мама немного помолчала, потом напомнила, как Лена ещё в молодости помогала ей разбираться с домашними записями расходов.
Я уже приготовилась услышать «она у меня аккуратная», но мама сказала:
— Всегда замечала, что я пропустила.
Лена кивнула. Больше ничего доказывать не понадобилось.
После торта мы фотографировались. Я по привычке встала с краю, за спинкой стула. Мама велела подойти ближе. Лена отодвинулась, освобождая место рядом с собой.
— Не прячь платье, — тихо сказала она.
Я вышла из-за стула. Сын сделал несколько снимков, показал экран. На одном я смеялась с открытым ртом. Мне захотелось немедленно попросить удалить, но потом я посмотрела на маму: она тоже смеялась, придерживая ладонью ворот жакета. Я попросила прислать все, чтобы выбрать самой.
Когда гости стали расходиться, мама задержала меня возле вешалки. Спросила:
— Ты обиделась на Любу?
Я помогла ей попасть рукой в рукав.
— Не на неё одну. Мне всегда казалось, что если я умная, то красивой уже нельзя.
Мама повернула ко мне лицо.
— Да что ты, Надя. Я же тебя хвалила.
— Я знаю. Только я слышала и другое.
За её спиной Лена держала мамину сумочку, не вмешивалась. Мама посмотрела сначала на меня, потом на неё.
— Я не думала, что вы это помните.
Нам с сестрой вдруг стало смешно. Не весело, а до того узнаваемо прозвучало: взрослый сказал и давно забыл, дети выросли и носят при себе.
— Помним, мам, — ответила Лена.
Мама застегнула пуговицу. Хотела что-то сказать, помедлила.
— Простите, девочки. Я правда не хотела.
Я поцеловала её в щёку. Она была именинницей, ей предстояло ещё много хорошего в этот день. Мы не обязаны были закончить весь давний разговор возле гардероба.
Вечером Лена зашла к нам на час. Виктор ушёл смотреть передачу в другую комнату, а я поставила перед сестрой чашку и спросила про понедельник. Она рассказала, какие вопросы собирается задать на встрече. Я почти предложила записать их по порядку и вовремя заметила, что у неё в сумке уже лежит блокнот.
— Ты подготовилась, — сказала я.
— Надь, я не первый день работаю.
Мы переглянулись и засмеялись. Я попросила прощения за вчерашнее «понравилась». Без добавления, что сама тоже много перенесла.
Потом Лена спросила, почему я не надела красное платье раньше.
— Ждала подходящего случая.
Она посмотрела на меня. Я помолчала и добавила:
— И думала, что со стороны смешно.
— А мне ты ничего не показала.
— Я и Витю не услышала.
Сестра не стала говорить, что нужно срочно полюбить себя. Просто попросила в следующий раз прислать фотографию, если я захочу спросить её мнение. И позволить ей иногда не угадать мой вкус.
В понедельник я вспомнила о её встрече после последнего урока. Достала телефон, набрала короткий вопрос и убрала обратно в сумку: сестра могла быть ещё занята. Она ответила вечером. Условия ей подошли не все, поэтому окончательно ничего не решила. Мы поговорили минут десять. Я не предлагала соглашаться ради приятного коллектива и не уверяла, что уж она-то всех очарует.
Потом открыла присланные сыном фотографии. Выбрала ту, где мы с Леной стояли рядом с мамой, а красный рукав моего платья чуть заходил на её светлую кофту. Послала сестре.
Она ответила, что хочет такой снимок на бумаге.
Я сохранила его отдельно. Потом сняла со спинки стула платье и повесила в шкаф, поближе к дверце, где его не закрывали рабочие блузки.












