Жила-была в стандартной двушке на окраине города кошка Марфа. Характер у неё был сложный, можно сказать, аристократически-язвительный. Она презирала сухой корм, если в нём не попадались кусочки лосося, считала пылесос личным оскорблением от вселенной и спала исключительно на голове хозяина, мотивируя это тем, что мозг генерирует тепло.
Но однажды Марфа поняла, что её внутренний дзен требует расширения. В животе завёлся оркестр. Сначала это был лёгкий внутренний джаз, потом — симфонический, а к концу третьей недели — полноценный хэви-метал. Марфа поняла: пора. Она три дня инспектировала квартиру, отвергла предложенную людьми картонную коробку с мягкой подушкой («Фи, синтетика, у меня будет аллергия на статику!»), проигнорировала дорогое лежбище с подогревом и в итоге выбрала хозяйский ноутбук. Прямо на клавиатуре, в разгар квартального отчёта.
— Марфа, сдвинься, там же дедлайны! Налоговая не простит! — причитал хозяин Игорь, пытаясь аккуратно приподнять кошку за бока.
— У меня тут тоже дедлайны, — невозмутимо отвечала Марфа, упираясь всеми четырьмя лапами в клавиши (на экране ноутбука в Word сама собой напечаталась строка «мяяяяяяяя»). — И они пищат. И они важнее твоих циферок. Принеси мне плед. И выключите верхний свет, у меня мигрень.
В три часа ночи, когда весь дом спал, Марфа произвела на свет четверых.
Первый, выбравшись из пелёнок последа, сразу попытался отобрать у мамы сосок. Рыжий, наглый, с белым пятном на носу, делавшим его похожим на пирата.
— Будет Борис, — сонно пробормотал Игорь, заглядывая в комнату. — В честь первого налога.
Второй — серый, как петербургское утро, с глазами цвета недосыпа. Он родился, аккуратно отряхнулся, посмотрел на брата, на маму и тяжело вздохнул.
— Это Платон, — прошептала хозяйка Лена. — Он уже познал тщетность бытия.
Третья — чёрная-чёрная, как сажа из старой печки, с одним длинным белым усом. Она родилась, осмотрелась и сразу зашипела на собственную пуповину.
— Агата, — твердо сказала Лена. — Она будет нас всех контролировать.
А четвёртый был просто белый, пушистый, похожий на комок сахарной ваты, и сразу попытался утонуть в мамином пузе, потому что забыл, где верх, а где низ.
— Это Сэр Бублик, — вздохнул Игорь. — Потому что он круглый и абсолютно пустой внутри.
Утром люди проснулись от странной тишины. Обычно Марфа в шесть утра практиковала оперное меццо-сопрано на пустой миске. Заглянув в комнату, они увидели картину, от которой у них синхронно растаяли сердца и затылки. Кошка лежала на ноутбуке звездой, а вокруг неё, как планеты вокруг солнца, копошились четыре крошечных, слепых, но очень громких комочка. Сэр Бублик уцепился за хозяйский тапок, приняв его за мамин хвост, и сосредоточенно пытался его доить.
С этого дня жизнь в доме превратилась в сюрреалистический ситком. Люди забыли, что такое непрерывный сон. Ночью квартира превращалась в филиал ипподрома.
Борис разработал тактику «Поражение правого фланга». Он забирался по ноге Игоря на подушку, делал глубокий вдох и с разбегу прыгал ему на лицо.
— Папа, открывай! — пищал Борис в пять утра, скребя лапой по небритой щеке Игоря. — Там за дверью пустота! И я хочу её завоевать! Где мой паштет?!
Платон подходил к кровати, садился Игорю на грудь, смотрел ему прямо в открытые от ужаса глаза и проникновенно говорил:
— Люди спят. Это странно. Сон — лишь репетиция смерти. Кстати, о смерти: миска пуста. Если я умру от голода, моя вина в этом будет минимальна. Это был мой экзистенциальный выбор.
От этого бархатного голоса и философского взгляда людям становилось так не по себе, что они сами просыпались, шли на кухню и открывали банку тунца.
Агата не бегала. Она была тактиком. Она садилась в углу тёмного коридора. Любой, кто шёл ночью попить воды, наступал на неё, получал инфаркт, ронял телефон в унитаз, а Агата даже не вздыхала — она была из космоса, её такими трёхмерными мелочами не проймёшь.
— Ты нарушил периметр, — шипела она в темноте, когда Игорь трясущейся рукой пытался нащупать выключатель. — Я запомнила твой запах. Жди возмездия.
Сэр Бублик был единственным пацифистом. Он был слишком пушистым для этого жестокого мира. Его главной миссией было найти самое мягкое место (обычно это была промежность спящего Игоря) и превратить его в болото из слюней и мурчания.
— Он пускает корни, — стонал Игорь по утрам. — Лена, он пускает корни в моё бедро! Я чувствую, как он высасывает из меня кальций!
Марфа же была абсолютно, неприлично счастлива. Её статус в доме взлетел до уровня небожителя. Теперь фраза «Марфа хочет кушать» звучала как указ президента. Если Марфа хотела спать на подоконнике, Лена пересаживала с него все десять горшков с фиалками. Если Марфа вела котят на водопой к хозяйской раковине, вся семья стояла в очереди у крана с водой, потому что Борису нужно было, чтобы вода текла тонкой струйкой именно в правое ухо.
— Игорь, подними кран выше! — командовала Лена в три часа ночи. — Борису не нравится звук водопада, у него от него экзистенциальный кризис!
— Лена, опусти! — шипел в ответ муж. — Агата говорит, что брызги нарушают её дзен!
Хозяин, который раньше считал себя главой семьи, теперь был официально назначен «Котеночьим батутом» и «Оператором лазерной указки».
— Папа, — требовательно пищал Борис, цепляясь за халат Игоря. — Ты обещал мне гравитацию! Кидай меня в диван!
— Сынок, — умоляюще смотрел на него Игорь, — мне через час на совещание. Если я кину тебя в диван, у меня выпадет позвоночник. Давай я просто покачаю тебя на ноге?
— Это унизительно! — орал Борис. — Я доложу маме, что ты экономишь на моём развитии!
Лена получила должность «Главной кормилицы, чесальщицы пузиков и дипломата».
— Так, Агата, убери когти от папиного глаза. Платон, не смотри на меня так, я не виновата, что в мире существует вторник. Борис, выплюнь фикус, он не съедобен. Бублик, вынь голову из кружки, ты не чайный пакетик!
Вечером, когда банда из четверых разбойников наконец уставала от попыток гоняться за шнурками на зимних ботинках и устраивать государственный переворот, они приходили к Марфе. Она собирала их в одну большую мурчащую кучу прямо на коленях у Игоря. Борис грыз мизинец, Платон методично разминал лапками печень, Агата занимала стратегическую высоту на плече, контролируя входную дверь, а Сэр Бублик просто пускал слюни счастья, свесив лапу.
Марфа обводила взглядом своих людей. Они больше не бегали по своим важным делам. Они сидели, боясь пошевелиться, и глупо улыбались в телефоны, фотографируя её детей.
— Смотри, — шептала Лена, показывая Игорю экран. — Платон чихнул! Это же исторический момент! Надо выложить в сеть!
— Он не чихнул, — мрачно отвечал Игорь, пытаясь незаметно вытащить свой нос из пасти Бориса. — Он презрительно выдохнул. Он считает, что мы недостойны его чистого воздуха.
«Наконец-то, — думала Марфа, жмурясь от удовольствия и подергивая ухом на особо громкий храп Игоря. — Вы поняли своё истинное предназначение. Вы созданы для того, чтобы открывать дверь, когда я хочу выйти, и закрывать, когда я хочу войти. Вы — обслуживающий персонал высшей категории. А теперь чешите. Всех. Одновременно. И пусть этот розовый Бублик перестанет капать слюной мне на хвост, у него нарушена герметичность».
И люди чесали. И были абсолютно, неприлично счастливы. А дом, наполненный запахом молока, топотом крошечных лап и бесконечным «Мя-я-яу, это ультиматум!», впервые стал по-настоящему живым. И даже счёт за квартплату, который пришёл в тот месяц, показался Игорю не таким уж страшным. В конце концов, Борис обещал вырасти и пойти работать в налоговую. Своим.
