Глава 1. Пыль и солнце
Его звали Рыжий. Не Барсик, не Васька, не Тимофей. Просто Рыжий. Имя, данное ему в подвале старой панельной пятиэтажки на окраине Твери, прилипло намертво, как запах сырой штукатурки и дешевого кошачьего корма.
Сейчас Рыжему было семнадцать лет. По кошачьим меркам — глубокая, почти библейская старость. Его шерсть, некогда бывшая цветом раскаленной меди, выцвела до цвета осенней соломы. На правом боку, там, где двадцать лет назад его порвала овчарка, росла седая проплешина, похожая на карту неизвестного материка. Уши его, когда-то торчавшие острыми треугольниками, теперь обвисли, а в левом, порванном, поселился вечный сквозняк.
Он жил на пятом этаже, в квартире старой учительницы литературы Анны Ильиничны. Она подобрала его слепым котенком, выкормила из пипетки, и Рыжий искренне полагал, что мир был создан ровно в тот момент, когда он открыл глаза и увидел ее морщинистое лицо.
Мир Рыжего сузился до размеров однокомнатной квартиры. Его владения состояли из трех стратегических точек: батареи под кухонным окном, продавленного кресла в углу и, главное, — широкого дубового подоконника в спальне.
Подоконник был его престолом. Отсюда открывался вид на старый тополь, провода, по которым ходили наглые сизые голуби, и кусок серого неба. Рыжий проводил здесь большую часть дня. Солнце, ленивое и желтое, ползло по комнате, и кот медленно, со скрипом суставов, переползал вслед за ним. Сначала он грел левый бок, потом спину, потом, когда лучи становились совсем горячими, переворачивался на спину, подставляя редкое, почти лысое брюхо.
Анна Ильинична называла это «принятием солнечных ванн». Рыжий не знал таких слов. Он просто впитывал тепло, чувствуя, как оно медленно просачивается сквозь тонкую кожу в старые кости, на время прогоняя тупую, ноющую боль из левого бедра.
Глава 2. Призраки
Память у стариков работает странно. Рыжий почти забыл вкус свежего минтая и то, каково это — с разбегу взлететь на шифоньер. Но он в мельчайших деталях помнил весну 2008 года.
Тогда он был молод, нагл и быстр, как рыжая молния. Внизу, у подъезда, жила кошка Муська — серая, гибкая, с глазами цвета бутылочного стекла. Рыжий дрался за нее с соседским Барсом, огромным черным котом без одного уха. Та драка стоила Рыжему половины уха и глубокого шрама на боку, но Муська ушла с ним. Они провели три дня на крыше трансформаторной будки, прячась от дождя под куском рубероида. Он до сих пор, если долго сидел на подоконнике, мог почувствовать на языке металлический привкус того летнего ливня.
Иногда, в сумерках, когда Анна Ильинична смотрела свой старый телевизор, Рыжий видел призраков. Ему казалось, что из-за ножки стола выходит его давний друг — одноглазый кот Фикус, с которым они делили одну крысу в подвале в девяностых. Фикус садился напротив, вылизывал несуществующую лапу и смотрел на Рыжего с укором: «Что, брат, отяжелел?». Рыжий хотел броситься к нему, боднуть головой, как в молодости, но тело не слушалось. Он только моргал, и видение растворялось в полумраке.
Глава 3. Тишина
Анна Ильинична начала слабеть прошлой зимой. Она больше не кричала с балкона на голубей, не включала громко радио «Орфей» по утрам. Ее шаги стали тихими, шаркающими.
Еда в миске Рыжего теперь появлялась нерегулярно. Иногда она забывала положить корм, и тогда Рыжий, превозмогая дрожь в лапах, спрыгивал с подоконника, подходил к ее креслу и долго, беззвучно смотрел на хозяйку. Она вздрагивала, словно просыпаясь, гладила его сухой, почти невесомой ладонью по голове и шептала:
— Прости, Рыжик. Старая стала. Голова — как решето.
Она варила ему теперь жидкую овсяную кашу на воде. Рыжий ел ее без удовольствия, только чтобы не расстраивать ее, но его старый желудок бунтовал. Шерсть стала тусклой и лезла клочьями.
В один из февральских дней Анна Ильинична не встала. Она лежала в своей кровати, смотрела в потолок и дышала часто и мелко. Рыжий лег ей на грудь, туда, где под тонкой ночной рубашкой быстро и тревожно билось сердце. Он лежал так весь день, согревая ее своим остаточным теплом. К вечеру ее дыхание выровнялось, а рука, свесившаяся с кровати, стала тяжелой и холодной. Рыжий ткнулся в нее носом, но она не убрала ее и не почесала его за ухом.
Он понял, что остался один.
Глава 4. Порог
Три дня он не сходил с подоконника. Еда в миске закончилась. Вода в блюдце покрылась пылью. Он не чувствовал голода, только бесконечную, звенящую пустоту внутри. Мир за окном вдруг стал враждебным. Голуби казались не просто птицами, а вестниками чего-то огромного и равнодушного.
На четвертый день замок в двери щелкнул.
В квартиру вошли чужие. Громкие, пахнущие мокрой шерстью и духами. Женщина, похожая на Анну Ильиничну, только моложе и с заплаканными глазами, всплеснула руками:
— Господи, здесь же кот! Мама говорила, что он совсем плох.
Они открыли окно, чтобы проветрить. В комнату ворвался ледяной февральский воздух, неся запахи талого снега, бензина и далекой весны.
Рыжий, лежавший на подоконнике, не пошевелился. Он смотрел на женщину стеклянными, выцветшими глазами. Он умирал. Не от голода — от тоски. Его моторчик, который мурлыкал для Анны Ильиничны сорок тысяч ночей подряд, окончательно заглох.
Молодая женщина подошла к нему, осторожно, боясь спугнуть. Она села на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне.
— Бедный ты мой, — прошептала она. — Рыжий.
Она протянула руку. Рыжий собрал последние силы. Он не мог поднять голову, но он чуть-чуть, на миллиметр, подвинул свой сухой нос навстречу ее пальцам. Он вложил в это движение всю оставшуюся в мире нежность. Женщина заплакала снова, но теперь тихо, беззвучно, и ее слеза упала коту прямо на нос.
Рыжий вздрогнул. Соленая капля была последней яркой вещью в его жизни. Он закрыл глаза.
Эпилог
Его похоронили в старом дачном поселке, под той самой яблоней, куда он когда-то, будучи молодым и глупым, загнал соседского щенка.
Женщина, оказавшаяся дочерью Анны Ильиничны, осталась жить в этой квартире. Она отмыла подоконник, но не стала ставить туда горшки с геранью. Каждое утро, заваривая кофе, она оставляет на дубовой доске свободное место.
Иногда, когда осеннее солнце падает на подоконник под нужным углом, женщине кажется, что она видит на дереве вытоптанный желтыми лапами идеальный круг. Она улыбается, наливает в старую фарфоровую чашку немного сливок и ставит ее на край стола. Для гостя.
А высоко в ветвях старого тополя за окном теперь живет молодой, наглый рыжий кот. Он очень похож на того, из подвала, но у него целы оба уха. По утрам он спускается на нижнюю ветку, садится прямо напротив пятого этажа и долго смотрит на пустой подоконник, словно пытаясь вспомнить что-то очень важное, но давно забытое.
