Эскиз был готов.
Илья Петрович, не чувствуя ни возраста, ни застарелой боли в пояснице, работал всю ночь. Он забыл про остывший чай и про то, что за окном давно сменилась ночь на сизый, промозглый рассвет. Он чертил не мост. Он чертил характер. Опоры, расходящиеся в стороны, действительно напоминали лапы хищника, приготовившегося к прыжку. Перила изгибались так, что рука сама тянулась их коснуться, а чугунные фонари, которые он нарисовал вопреки всем современным ГОСТам, выглядели на бумаге как усатые, важные коты, стерегущие покой прохожих.
Когда первые лучи солнца пробились сквозь пыльное стекло эркера, Муза на столе шевельнула ухом. Она спрыгнула с ватмана, подошла к хозяину и, встав на задние лапы, передними уперлась в его колено. Илья Петрович вздрогнул. Он так увлекся, что забыл о её присутствии.
Он посмотрел на кошку, потом на чертеж.
— Ну что, Муза? — тихо спросил он. — Пойдет?
Муза издала свой фирменный скрипучий звук, который в молодости означал «ты опять уронил рейсшину, растяпа», а сейчас звучал как одобрительное «сойдет для сельской местности, но можно лучше». Она боднула его руку лбом, требуя отодвинуться.
Илья Петрович послушно встал. Муза запрыгнула на его кресло, аккуратно, чтобы не смазать свежую тушь, наступила на край листа. Она обнюхала изгиб пролета, фыркнула на расчетную таблицу в углу (там всё было идеально, но Муза считала, что цифры — это скучная формальность) и, наконец, улеглась прямо посередине чертежа, вытянувшись во всю свою внушительную длину. Она закрыла глаза, но Илья Петрович знал: она сканирует проект.
В этот момент в дверь позвонили. Резко, требовательно, трижды.
Муза вскинулась, как ужаленная. Её шерсть на загривке встала дыбом, а хвост превратился в жесткую проволоку. Она спрыгнула с кресла и метнулась под старинный дубовый буфет. Оттуда, из темноты, сверкнули только два глаза — один янтарный, один зеленый.
— Кого там принесло в такую рань? — проворчал Илья Петрович, вытирая руки о фартук.
На пороге стоял человек, совершенно чуждый этому дому. На нем был безупречный серый костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, а в руках — дорогой кожаный портфель. От него пахло не старой бумагой и дождем, а кондиционированным воздухом офиса и дорогим парфюмом.
— Илья Петрович Воронцов? — спросил гость, даже не пытаясь скрыть брезгливость, с которой он смотрел на истоптанный паркет прихожей. — Я из департамента градостроительной политики. Курирую реконструкцию набережных.
— Проходите, — Илья Петрович посторонился, чувствуя себя неловко в своем старом вязаном жилете. — Разуваться не обязательно, у меня не убрано.
Гость шагнул в комнату, и его лицо вытянулось еще больше. Он окинул взглядом стеллажи, рулоны кальки, медный граммофон и, наконец, остановился на кульмане.
— Это что? — ткнул он пальцем в сторону чертежа, на котором, словно сфинкс, все еще лежала невидимая под ватманом Муза.
Илья Петрович подошел к столу, положил руку на край доски, словно защищая рисунок.
— Это проект пешеходного моста через протоку. Тот самый, тендер на который вы объявили на прошлой неделе.
Чиновник усмехнулся. Он подошел ближе, нависая над столом.
— Воронцов, вы же в своем уме? — он достал из портфеля планшет и быстро пробежал пальцами по экрану. — У нас в техническом задании русским по белому: «Типовой проект ПМП-4. Унификация. Экономия бюджета. Срок сдачи — вчера». А это… — он брезгливо ткнул пальцем в сторону чертежа. — Это что за художественная самодеятельность? Лапы какие-то… Кошки на фонарях. Вы нам еще хохлому нарисуйте. Нам нужно перекинуть бетонную плиту от точки А до точки Б. Дешево и сердито.
В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов и недовольным сопением из-под буфета.
Илья Петрович почувствовал, как внутри снова поднимается та самая, давно забытая злость. Злость молодого инженера, которому говорили упростить радиус арки. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то резкое, что-то про архитектурную деградацию и уважение к среде, но в этот момент Муза решила, что аудиенция окончена.
Она не вышла. Она вылетела.
С громким, воинственным мявом, переходящим в тот самый визг циркулярной пилы, она выскочила из-под буфета. Чиновник отшатнулся, наступив на собственный шнурок. Муза, не обращая на него никакого внимания, была черной серой молнией. Она запрыгнула на кульман, встала между чертежом и человеком в сером костюме, выгнула спину идеальным мостовым сводом и зашипела.
Но шипела она не просто так. Она наступила лапой на край ватмана, и тот с сухим треском свернулся в трубку, скрывая проект от посторонних глаз. Затем Муза села прямо на планшет чиновника, который тот выронил от неожиданности.
— Мья-а-ау! — рявкнула она прямо в лицо опешившему гостю.
Планшет жалобно пискнул под тяжестью её тела.
— Муза, прекрати, — попытался урезонить её Илья Петрович, но в его голосе уже не было страха. Там звучала плохо скрываемая усмешка.
— Уберите… это… животное! — прошипел чиновник, бледнея. На его лбу выступила испарина. — Это антисанитария! Это порча государственного имущества!
Муза посмотрела на него своим разноцветным взглядом, медленно подняла лапу и с наслаждением, выпустив когти, провела по экрану планшета. Раздался душераздирающий скрежет пластика по стеклу.
Чиновник схватил планшет. На защитном стекле красовались четыре глубокие, идеально параллельные царапины.
— Вы мне за это ответите! — взвизгнул он, пятясь к двери. — Я напишу докладную! Вас лишат лицензии! Ваш типовой проект…
— Мой типовой проект пылится в архиве с восьмидесятого года, — спокойно перебил его Илья Петрович, подходя к двери и открывая её. — Тот, с плитой. Проходите, не смею задерживать. У меня, знаете ли, утренний моцион. Кошку надо выгуливать.
Дверь захлопнулась.
В квартире снова воцарилась тишина. Илья Петрович прислонился спиной к косяку и посмотрел на Музу. Та сидела на кульмане, невозмутимо вылизывая шрам на ухе, словно только что провела стандартные переговоры с подрядчиком.
— Ну ты даешь, — выдохнул архитектор. — Поцарапала казенное имущество.
Муза закончила умываться, спрыгнула на пол, подошла к его тапочкам и требовательно мяукнула. Уже обычным, хозяйским тоном.
Илья Петрович посмотрел на поцарапанный планшет, который гость забыл на тумбочке в панике, потом на свои руки. Он вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, как не смеялся последние лет двадцать.
— А ведь и правда, — сказал он, поднимая кошку на руки. — К черту унификацию. Будем строить лапы.
Муза прижалась к его жилету, её дизельное урчание снова начало заполнять старую московскую квартиру, заглушая даже шум дождя за окном. Тендер они, конечно, проиграют. Но впервые за долгие месяцы Илье Петровичу было абсолютно, по-мальчишески наплевать на сметы и комиссии. У него снова был проект, за который хотелось драться. И главный инженер, который всегда прикрывал спину.
