Дочь сказала «мам», но звала не меня

— Мам, подай, пожалуйста, полотенце!

Я потянулась к крючку возле мойки. Катя стояла ко мне спиной, держала мокрыми руками стеклянную форму. Но полотенце уже оказалось у неё: Галина Петровна сняла его с дверцы духовки и перекинула дочери через плечо.

— Это для рук, — сказала она. — А тем стекло протрём, оно сухое.

Татьяна в зелёной блузке с удивлением смотрит в сторону дочери, которой седая свекровь подаёт кухонное полотенце; на столе яблочный пирог.

Катя кивнула, не удивившись, что откликнулись двое. Я вернулась к помидорам. Один выскользнул из пальцев, покатился под стол. Пришлось наклониться, и несколько секунд никто не видел моего лица.

В Ровно я приехала в субботу утром. Мне пятьдесят восемь, я живу в Луцке, работаю в магазине светильников. Дочь вышла замуж восемь лет назад. Её муж Роман мне нравится: спокойный, деловой, умеет собирать мебель, не объявляя после этого квартиру своей пожизненной заслугой. Катя рядом с ним стала свободнее смеяться. Разве этого мало матери?

До того утра я считала, что достаточно.

Мать Романа жила в двадцати минутах от них. Галине Петровне было шестьдесят два, она недавно оставила работу в библиотеке. Пока я договаривалась о выходном и выбирала удобный рейс, она могла забрать внука из садика, отнести забытый пакет, зайти с лекарством, которое уже назначил врач. Мы с ней всегда вежливо разговаривали. Иногда даже долго, особенно если Роман начинал рассказывать про ремонт машины: эта тема уравнивала наши знания.

Я звала её по имени-отчеству. Она меня — Татьяной. Никто не ссорился. Однажды зимой она сама встретила меня на остановке, потому что Роман задержался. Мы стояли под козырьком, прятали лица в шарфы. Она купила мне горячий чай в киоске, а я потом всю дорогу до дома рассказывала, как замёрзла. Её продрогшие руки заметила только в квартире.

Но свою дочь я родила сама. И когда Катя говорила «мам», я больше тридцати лет поворачивала голову, не уточняя, кого именно позвали. Дочь давно сократила обращение, всегда куда-то торопилась. Когда у неё появился Ваня, я привыкла отвечать даже на его протяжное «ма-а», хотя он обращался к своей матери.

Сколько времени Катя называла мамой Галину Петровну, я не знала.

За столом попыталась вспомнить, слышала ли это раньше. Возможно, слышала, но принимала на свой счёт. В телефоне тоже: дочь иногда отвлекалась от нашего разговора, что-то спрашивала у человека рядом. Оказывается, рядом могла быть ещё одна мама.

Я принесла домашние котлеты и сырники. В дорогу встала пораньше, завернула всё в отдельные контейнеры. Катя обрадовалась, сразу убрала часть в холодильник, чтобы не стояло в тепле. Галина Петровна испекла яблочный пирог. Её круглая форма уже успела остыть.

— Татьяна, вы сырники по какому рецепту делаете? — спросила она. — У меня всё время разваливаются.

Обычный вопрос. Но я услышала в нём проверку.

— Да никакого особенного рецепта. Руками чувствую.

Она посмотрела на свои ладони и улыбнулась.

— Значит, мои пока не чувствуют.

Я могла рассказать про творог, который отжимаю через ткань. Вместо этого стала доставать из пакета третью коробку.

— Кать, я ещё запеканку привезла. Чтобы вам на пару дней хватило.

— Мам, куда столько? — Дочь оглядела заставленный стол.

На этот раз она точно говорила со мной. И я, как ни стыдно, обрадовалась.

Пятилетний Ваня прибежал с улицы, показал ссадину на коленке. Его отец уже промыл её, но ребёнку хотелось сообщить о событии остальным. Он залез ко мне на стул, рассказал, как почти обогнал мальчика на самокате. Я слушала, гладила его тонкую спину и думала: здесь я всё-таки своя.

Потом он заметил пирог.

— О, бабушкин!

— А сырники ты любишь? — спросила я прежде, чем успела остановиться.

— Люблю. А пирог с яблоками?

— С яблоками, — ответила Галина Петровна.

Внук взял кусочек, крошки посыпались ему на футболку. Мне вдруг захотелось спросить, какая бабушка у него настоящая. Не целиком, конечно. Что-нибудь мягкое, шуточное, будто это игра. Но Ваня поднял на меня глаза и попросил передать салфетку. Я передала. Хорошо, что он не узнал, какой нелепый экзамен ему только что приготовили.

После обеда Роман повёл сына за посылкой. Галина Петровна ушла домой: нужно было полить цветы, потом к ней собиралась подруга. Я рассчитывала остаться с дочерью вдвоём и обрадовалась тишине.

Катя поставила чайник, сняла с холодильника лист с расписанием занятий Вани. Хотела показать, в какие дни можно будет приехать летом.

— Здесь мама обычно забирает его, — сказала она, показывая вторник.

Я уже не смогла удержаться.

— Какая мама?

Дочь подняла глаза.

— Ромина. Галина Петровна.

— Ты её давно так называешь?

Катя медленно положила лист на стол.

— Не знаю. Года два, наверное. Само получилось.

Два года. За это время я приезжала, обнимала дочь, слушала про Ваню и работу. А рядом существовала другая близость, не требовавшая моего одобрения и даже моего присутствия.

— Ты не подумай, я не против, — сказала я.

Катя молчала. У неё было моё выражение лица: так я смотрела на покупателя, который уверял, что лампа сама выпала из упаковки, а потом уточнял, можно ли оставить дома осколки.

— Просто странно, — добавила я. — У тебя же есть мама.

Чайник выключился. Дочь не стала разливать воду.

— Есть, — сказала она. — Я знаю.

И от этих трёх слов мне стало хуже, чем от длинного возражения. Получалось, я требовала подтверждения очевидного, а заодно предлагала дочери выбрать, кто из нас достоин одного короткого слова.

Я встала, начала собирать чашки, хотя они были чистые. Катя забрала у меня свою.

— Ты думаешь, я стала меньше тебя любить?

— Я ничего не думаю.

— Думаешь. Иначе не спрашивала бы таким голосом.

Вот тут можно было обидеться на голос. Сказать, что я старалась, встала затемно, привезла еду. Уехать вечерним рейсом, хотя собиралась переночевать. Катя обязательно стала бы удерживать, и на несколько минут я снова получила бы бесспорное первое место.

Я уже достала телефон. Увидела собственное отражение в погасшем экране и положила его обратно.

— Мне неприятно, — сказала наконец. — Не знаю, как лучше сказать. Я услышала и почувствовала себя лишней.

Катя села напротив.

— Ты не лишняя. Но она мне тоже близкая. Когда Ваня маленький был, я с ней иногда по три раза за день говорила. Ты на смене, Рома на работе, а я не понимаю, что с ним делать вечером, когда он не спит. Она просто приходила. Не всегда помогала правильно, мы спорили. Потом стали ладить.

Я помнила тот год. Мы с коллегой работали вдвоём вместо троих, я не могла надолго уехать. Деньгами помогала, присылала посылки. Катя благодарила. Я была уверена, что знаю всё важное, потому что мы часто разговаривали.

— Значит, мне надо было чаще приезжать?

— Мам, не начинай себя наказывать. Я не веду список. Ты сейчас будто хочешь найти, где проиграла. Нигде.

Дочь говорила устало. И я впервые за день подумала, каково ей: в единственный свободный день доказывать двум взрослым женщинам, что всем хватит места. Галина Петровна, впрочем, никаких доказательств не требовала. Это я принесла их вместе с котлетами.

Мы пили чай без пирога. Я не могла сразу стать великодушной, а Катя не торопилась меня веселить. Рассказала, что в магазине искали нового администратора, и ей предложили эту работу. Она согласилась, сейчас разбирается с документами и графиком.

— Когда предложили?

— В четверг. Я тебе вчера пыталась рассказать, но у тебя покупатель зашёл.

Я вспомнила: действительно, перебила, попросила перезвонить вечером, потом сама прислала фотографию приготовленных сырников. Дочь ответила сердечком. На этом разговор закончился.

Оказалось, можно очень стараться накормить взрослого ребёнка и не дать ему договорить про собственную жизнь.

Я попросила рассказать с начала. Катя сначала отмахнулась: ничего особенного, работы станет больше. Потом достала из сумки небольшой блокнот. На первой странице стояли вопросы, которые она хотела задать руководителю в понедельник.

— А чего ты боишься? — спросила я.

— Что слишком рано согласилась. Я же там не так давно. Потом думаю: откажусь, а через месяц буду злиться, что даже не попробовала.

Она листала блокнот, придерживала угол страницы ногтем. Этих коротких ногтей я давно не рассматривала: в детстве сама ей стригла, потом Катя полюбила яркий лак, а сейчас снова ходила без него. На пальце было маленькое светлое пятно от кольца, которое она сняла перед готовкой. Совсем взрослая рука. Я почему-то только сейчас разглядела её по-настоящему.

— Первый раз у тебя ключ от магазина будет? — спросила я.

— Да. И сигнализация. Уже два раза показывали, а я всё равно записала.

Я рассказала, как сама в первые дни приходила за двадцать минут до смены, боялась перепутать последовательность. Катя рассмеялась: я же всегда уверяла, что с техникой прекрасно справляюсь.

— Сейчас справляюсь. А тогда три раза проверяла, закрыла ли дверь. До остановки доходила и обратно.

Мы ещё немного поговорили о работе. Дочь зачеркнула один вопрос, другой переписала понятнее. Я не назвала ни одного имени своей коллеги и не перевела разговор на покупателя, который вчера полчаса выбирал провод. Хотя очень хотелось: случай был смешной. Оставила на потом.

Вечером я позвонила мужу. Сергей остался дома: у него в субботу была работа, в воскресенье собирался к брату.

— Ну как у вас? — спросил он.

— Хорошо. Катю повысили.

Он обрадовался, стал уточнять. Я пересказала то, что знала, и обнаружила, что подробностей немного. Про Галину Петровну говорить не стала. Не потому, что скрывала, а потому, что не хотелось набирать себе сторонников, прежде чем я сама пойму, чего хочу.

Ночью спала на раскладном диване. За стеной Катя читала Ване книжку, потом Роман нашёл потерянную деталь от конструктора. В их доме продолжалась жизнь, где я была дорогим гостем. Не хозяйкой, не главным распорядителем, не ненужной женщиной. Просто гостем, которому приготовили чистое бельё и поставили рядом воду.

Утром дочь спросила, поедем ли вместе в парк. Галина Петровна тоже хотела прийти: обещала Ване помочь запустить воздушного змея. Я не знала, что она умеет это делать.

— Он у нас ещё не летал, — предупредила Катя. — Рома вчера полчаса бегал. Только собаку чужую заинтересовал.

— Поедем, — сказала я.

Перед выходом задержала дочь в прихожей.

— Я вчера зря так. Про то, что у тебя мама есть. Ты не обязана её иначе называть, чтобы мне было спокойнее.

Катя застёгивала куртку, молния зацепила подкладку. Я привычно протянула руку, потом спросила:

— Давай поправлю?

Она кивнула. Я освободила ткань, потянула замок вверх.

— Мне всё равно пока странно, — призналась я. — Но ты тут ни при чём.

— Я понимаю, — сказала дочь. И прижалась ко мне на секунду щекой, как делала в школе перед выходом.

В парке дул порывистый ветер. Галина Петровна пришла в старой куртке с большими карманами. Из одного достала моток прочной бечёвки: штатная нитка у змея запуталась ещё дома. Роман предложил разобраться сам, но сын уже тянул бабушку на открытую лужайку.

Я стояла с Катей возле скамейки, держала её сумку. Потом Галина Петровна помахала мне:

— Татьяна, можете подержать? Мне надо отойти. За края, вот здесь.

Она показала, как поднять змея. Я держала лёгкую рамку, Ваня подпрыгивал рядом, советовал подбросить выше. Галина отступила, дождалась ветра, крикнула: «Пускайте!» Змей качнулся, ткнулся носом в траву.

— Рано, — сказала она. — Это я рано скомандовала. Ещё раз?

Мы попробовали снова. На третий раз он поднялся над нами, рывком натянул бечёвку. Ваня завизжал. Я подняла голову и засмеялась: наконец-то можно было смотреть всем в одну сторону, а не проверять, на кого сейчас смотрит дочь.

Обратно шли медленно. Катя с Романом убежали вперёд за сыном, мы с Галиной остались позади.

— Вы ведь творог отжимаете? — неожиданно спросила она.

Я посмотрела на неё.

— Для сырников. Я вчера попробовала. Очень хорошие. У меня, наверное, мокрый.

— Отжимаю, — ответила я. — И муку не сразу всю. Если хотите, напишу, как делаю.

— Хочу. Только не «руками почувствовать». Мне бы сначала ложками.

Я засмеялась и обещала ложками. В своей вчерашней важности вдруг увидела что-то смешное, совсем не величественное. Галина не заметила или сделала вид. За это я тоже была ей благодарна.

Перед отъездом мы сидели на кухне втроём. Ваня спал после прогулки, Роман возился с полкой в комнате. Галина Петровна собиралась домой, я проверяла время рейса. Катя рассказывала про новую должность: один сотрудник старше её на двадцать лет и пока всё предлагает уточнять у прежней заведующей.

Я хотела немедленно объяснить, как разговаривать с таким сотрудником. Уже вдохнула. Но Галина спросила, что Катя ответила, и дочь начала рассказывать. Я закрыла рот, отпила чай. Совет мог подождать. Мне было интересно, что она сказала сама.

Потом зазвонил таймер на плите. Катя попросила:

— Мам, выключи, пожалуйста.

Мы с Галиной одновременно повернули головы. Дочь посмотрела на нас, улыбнулась и уточнила:

— Которая ближе.

Я была ближе. Встала, выключила таймер, сняла маленькую кастрюлю с конфорки. Вернулась на своё место. Мой чай ещё не успел остыть.

В автобусе вспомнила, что так и не отправила мужу фотографию с прогулки. На снимке я держала змея, а Галина стояла в нескольких шагах, подняв ладонь. Ваня попал в кадр только наполовину: уже рванул вперёд. Удалила фотографию, где мы все ровно стояли возле скамейки, и послала эту. Сергей ответил, что у меня смешная причёска от ветра. Я приблизила снимок. И правда, волосы торчали в разные стороны. Хорошо мы погуляли.

Оцените статью
( Пока оценок нет )
Поделиться с друзьями
Журнал Да ладно!
Добавить комментарий