— Мама, ты меня слышишь?
Голос был чужой.
Я стояла возле окна с мокрым полотенцем в руках. Только что вытирала раму, собиралась выбросить засохший лист, который застрял между горшком и стеклом.

— Слышу.
— Мам, только спокойно. У меня неприятности.
Я положила полотенце на подоконник.
Сына не было шесть лет.
Я знала это так же точно, как свой адрес. Диме было тридцать четыре. У нас остались фотографии, его вещи, люди, которые помнят. У меня был ещё номер, который я долго не решалась удалить из телефона, хотя пользоваться им он уже не мог.
Сейчас звонили с другого.
И всё-таки я сказала:
— Говори.
***
Мне шестьдесят четыре. Мужу, Николаю, шестьдесят семь. Живём в Хмельницком, дочери Оле тридцать шесть, она с семьёй недалеко.
Про нас нельзя было сказать, что мы перестали жить после Димы. Работали, потом вышли на пенсию. Бывали в гостях, принимали гостей, спорили, какой холодильник купить, ездили к знакомым.
Я могла смеяться, не вспоминая каждый раз, что мне положено грустить.
Но иногда происходило маленькое, не видное снаружи. В магазине попадалась его любимая ерунда, и я успевала потянуться к полке. На улице видела со спины мужчину в похожей куртке. Услышав имя Дима, оборачивалась, хотя давно знала, сколько людей могут носить одно имя.
Оля звала меня мамой каждый день. Я не переставала быть матерью живой дочери. И всё-таки у меня осталось место, куда больше не мог позвонить именно он.
В тот февральский день туда попал чужой человек.
***
Он говорил быстро.
Что произошло что-то страшное, нужно помочь сейчас, потом объяснит. Слова складывались в знакомую по предупреждениям историю: срочно, деньги, никому пока не говори.
Я понимала, что это обман. Не узнавала голоса, не верила ни одному событию, о котором слышала.
Но перед каждым новым требованием он говорил «мам».
Я стояла и слушала.
Потом спросила:
— Ты можешь просто со мной поговорить?
Он сбился.
— Мам, я же говорю, времени нет.
— Ещё немного. Не клади трубку.
Полотенце сползло с подоконника, я поймала краем глаза, как оно упало на пол. Не подняла.
Человек снова начал про деньги. Я ответила, что ничего ему не передам.
Пауза стала другой. Уже не та, в которой якобы происходила беда, а обычная раздражённая тишина.
— Вы что, издеваетесь?
Слово «мам» исчезло так быстро, что я вздрогнула.
***
Муж вошёл на кухню.
Сначала увидел полотенце на полу, потом меня. Спросил, кто звонит.
Я прикрыла телефон ладонью и сказала:
— Мошенник.
Николай протянул руку.
— Так отключись.
Я отодвинулась.
Он замер. Я увидела, что теперь он испугался сильнее.
В трубке снова заговорили, уже другим тоном. Я не стала спрашивать имя, выяснять, сколько ему лет, искать в нём хорошего человека. До меня вдруг дошло, что всё это время я стою перед мужем и держу возле уха чужую злость, потому что несколько раз перед ней услышала нужное слово.
— Я знаю, что вы не мой сын, — сказала я.
Человек начал отвечать. Я закончила звонок.
Сама.
Села на стул, положила телефон на стол экраном вниз. Только потом заметила, что руки очень холодные.
***
Николай сразу стал спрашивать.
Ничего ли не сказала про деньги, не назвала ли адрес, что вообще успела сообщить. Я отвечала: нет, ничего, я поняла.
— Тогда зачем слушала?
Я посмотрела на него.
Он замолчал. Поднял полотенце, повесил на сушилку, вернулся.
— Валя, ты меня напугала.
Я хотела сказать, что сама испугалась. Но от его вопросов стало стыдно, будто меня поймали на том, как я разговариваю с пустой комнатой.
Ответила резко:
— Я не забыла, что Димы нет.
Николай сел напротив.
— Я не это спрашиваю.
Но я уже защищалась от вопроса, которого он ещё не задал. Объясняла, что никто меня не убедил, будто сын жив. Что я не собиралась нести деньги. Что не надо теперь смотреть, как я пользуюсь телефоном.
Муж молчал, и от его молчания становилось ещё хуже.
Потом зазвонил его телефон.
Оля.
***
Оказалось, он успел написать дочери, пока я ещё стояла у окна. Коротко, от испуга, не очень понятно.
Она приехала через полчаса.
Я услышала в прихожей торопливое: где мама? — и заранее рассердилась.
Оля вошла, посмотрела на меня.
— Мам, ты как?
— Нормально.
Она сняла пальто, прошла на кухню. Не выглядела человеком, который считает, что всё нормально.
Пришлось рассказывать сначала.
С первым «мама» я держалась. На втором сбилась. Когда дошла до того, что сама попросила его не класть трубку, заплакала.
Оля села рядом.
Я ждала: зачем ты так, надо сразу заканчивать, ты ведь всё знаешь. Но она спросила:
— Ты хотела ещё услышать?
Я кивнула.
И добавила то, от чего было особенно противно:
— Он даже не похож был. Совсем.
***
Мы некоторое время сидели.
Николай принёс воды. Оля спросила, можно ли посмотреть, что осталось о звонке. Я дала телефон, вместе записали время и то, что действительно знали. Никакой записи разговора у меня не было. Я ничего специально не включала, не вела хитрую игру, чтобы помочь поймать преступника.
Сообщили о попытке обмана туда, где этим занимаются. Я отвечала на вопросы, не обещала вспомнить того, чего не слышала. Никто не сказал, что сейчас по номеру найдут человека и он приедет просить прощения.
Потом Оля вернула телефон.
— Я могу заблокировать этот номер?
Я сказала, что сама.
Она подождала, пока сделаю, не стала проверять ещё раз.
Николай извинился за то, как написал ей. Хотел позвать помощь, получилось так, будто я перестала понимать, что происходит.
Я ответила, что понимаю, почему он испугался. Но мне надо, чтобы в следующий раз сначала услышал весь ответ.
Он кивнул.
***
Вечером Оля собиралась уходить, потом задержалась у шкафа в комнате.
На полке лежал старый внешний накопитель. Мы несколько лет назад собрали туда семейные фотографии и видео, чтобы не хранить всё на телефонах.
Я почти не открывала папку с Димой.
Оля знала.
— У меня есть одно короткое, — сказала она. — Помнишь, мы на кухне собирались ехать?
Я помнила поездку. Само видео — нет.
Дочь спросила, хочу ли посмотреть. Я сказала, что не знаю. Она предложила не сейчас. Я попросила всё-таки показать.
***
На записи Дима стоял в нашей прежней кухне и искал, куда Николай положил сумку.
Оля снимала, потому что отец уже третий раз возвращался из прихожей за забытым. Ему казалось, что он давно готов, а все остальные задерживают.
Дима заглянул под стол, сказал:
— Мам, у тебя тут что, вторая прихожая?
В кадр попала моя рука. Я махнула на него полотенцем, попросила не мешать, если сам ничего не ищет. Он засмеялся, отступил. Оля повернула телефон, показала сумку возле папиных ног.
Совершенно глупая семейная запись.
Не последнее обращение, не важные слова, которые нам теперь полагалось хранить особенно бережно. Я была там недовольная, Дима отвлекался, отец ворчал.
И я услышала, как на самом деле меня называл сын.
Мы посмотрели один раз. Оля спросила, повторить ли.
Я покачала головой.
***
После её ухода стало тяжелее, а не легче.
Я сидела в комнате и думала, что опять сама сделала себе больно. Зачем полезла в запись, зачем слушала чужого, зачем вообще отвечала на незнакомый номер.
Потом Николай принёс мой свитер. Я оставила его на кухонном стуле, когда начала мыть окно.
Сел рядом, ничего не предложил чинить немедленно.
Через какое-то время сказал:
— Я тоже иногда хочу ему позвонить.
Я повернулась.
Муж смотрел на выключенный экран. Рассказал, как недавно искал инструмент и вспомнил, что отдал Диме. Успел подумать: вот спрошу, куда дел. Потом несколько минут стоял в кладовке и не мог вспомнить, зачем зашёл.
Я хотела обнять его, не двинулась сразу. Казалось, если подойду, оба начнём плакать, а на этот день слёз уже достаточно.
Он протянул руку первым.
Мы сидели, пока в соседней квартире кто-то долго двигал стул. Звук был такой обычный, что я вдруг смогла выдохнуть.
***
Наутро я рассердилась.
Не на себя. На человека, который позвонил и решил, что моё «слышу» означает: можно продолжать.
Николай спросил, не хочу ли куда-нибудь выйти. Я сказала, что хочу сама закончить окно. Оно осталось наполовину вымытым, со следом от полотенца.
Он ушёл за покупками.
Я убрала сухой лист, вытерла раму изнутри, поставила горшок обратно. Телефон зазвонил, и всё внутри неприятно сжалось. Звонили из мастерской: готова вещь, которую я отдала в ремонт. Ответила, договорилась, потом ещё немного постояла с телефоном в руке.
Никакой особенной смелости не появилось.
Но мне уже не хотелось считать вчерашний разговор тайной, которую надо спрятать от всех, кто может разочароваться.
Позвонила Оле. Поблагодарила за то, что приехала.
— Мам, я тоже по нему скучаю, — сказала она.
Я ответила, что знаю. Потом поняла, что давно не спрашивала, как это у неё бывает, и спросила.
Оля замолчала на секунду.
Рассказала про одну его привычку, которую вспомнила на прошлой неделе. Я слушала, не добавляя сразу свою историю. Дочь засмеялась, потом голос изменился.
Нам обеим не хватало Димы. И в то же время сейчас мы были друг у друга.
***
Через несколько дней дочь попросила переслать ей ту запись: у неё осталась другая копия, короткая, без начала.
Я открыла папку. Посмотрела на названия, нашла нужное, отправила.
Потом заметила рядом видео, где Оля совсем молодая, держит большую кастрюлю и требует перестать снимать. Я остановилась на первом кадре. Захотелось немедленно показать, посмеяться, услышать, что вспомнит она.
Отправила ей тоже. Потом открыла до конца.
Оля на записи поставила кастрюлю, шагнула к тому, кто держал телефон. Камера дёрнулась, в кадр попала я: молодая, с нелепо заколотыми волосами. Сказала, что меня не надо снимать, и тут же поправила воротник.
Я даже этого не помнила.
Николай вошёл в комнату. Я позвала посмотреть.
Он наклонился, узнал кухню, сказал:
— А я думал, мы это уже у твоей мамы снимали.
Мы начали спорить, потом по стене в кадре определили, что всё-таки у нас. Он сел, я подвинулась. На записи кто-то смеялся за камерой, я пыталась понять, кто.
Через несколько минут пришёл ответ от Оли: «Мам, ну причёска! Почему ты мне дала так выйти?»
Я посмотрела на свою заколку на экране и впервые за эти дни засмеялась без того, чтобы сразу заплакать.
Написала: «Посмотри на меня. Мы обе хороши».
Николай попросил не закрывать. Сказал, что, кажется, помнит, что было дальше.












