Когда брат мужа появился на пороге в слезах, Рита впервые в жизни не повернула замок. За этим стояли годы молчания, одна ложь и старая фотография, которую она нашла в кармане зимней куртки.
Звонок раздался в двадцать минут одиннадцатого. Рита стояла у плиты, помешивала гречку деревянной ложкой и считала. Не минуты, не ложки каши. Она считала дни с тех пор, как Глеб перестал звонить.
Семнадцать.
Гречка начала пригорать. Рита убавила огонь, сняла кастрюлю и поставила на подставку из пробки, которую привезла из Анапы два года назад. Подставка пахла уже не морем, а кухней: маслом, луком, чем-то кисловатым от старой губки у раковины.
Звонок повторился. Не короткий, как у курьера. Длинный, с нажимом, будто палец прилип к кнопке и не хотел отпускать.
Она вытерла руки о полотенце, подошла к двери и посмотрела в глазок.
На площадке стоял Костя.
Костя был братом Глеба. Младшим. Ему тридцать четыре, рост метр восемьдесят семь, плечи широкие, а лицо при этом мальчишеское: нос чуть вздёрнут, уши торчат, и от этого даже в костюме он выглядел так, словно примерил чужую одежду. Глеб всегда говорил про него: «Костян ещё вырастет». Костяну было уже за тридцать, но для старшего брата он оставался пацаном.
Рита отошла от двери.
Она не открыла. Не потому что забыла, не потому что руки были заняты. Она стояла в коридоре, смотрела на замок и не двигалась.
Из-за двери донеслось:
— Рит. Рит, открой. Пожалуйста.
Голос был мокрый. Не пьяный, не злой. Мокрый, как бывает, когда человек уже наплакался, но ещё не закончил.
Она молчала.
— Я знаю, что ты дома. Свет горит. Рит.
Пальцы сами потянулись к замку. Она отдёрнула руку, как от горячего. Прижала ладонь к дверному полотну и почувствовала его дыхание. Не буквально. Но дверь будто вибрировала.
Потом он сел. Она услышала, как тело сползло по стене, и звук был такой, будто из человека выпустили воздух. Тихий стук затылка о штукатурку.
— Мне больше некуда идти, Рит.
Они познакомились восемь лет назад. Рита тогда работала в страховой, сидела в кабинете без окон и оформляла полисы. Глеб пришёл страховать машину. Белая рубашка, закатанные рукава, на левом запястье часы с поцарапанным стеклом. Он заполнял анкету и дважды спросил, как пишется слово «ответственность».
Она засмеялась. Он тоже.
Через четыре месяца они расписались. Без пышной свадьбы, без ресторана на сто человек. Загс на Бутырской, потом кафе у метро, потом домой. Свидетелем со стороны жениха был Костя. Ему тогда двадцать шесть, он только вернулся из армии и ещё не знал, куда себя деть. Весь вечер сидел в углу и ел оливье.
Мать Глеба, Зинаида Павловна, на свадьбу не пришла. Сказала: давление. Рита тогда не придала значения.
Зря.
Первый год они жили в однушке на Щёлковской. Рита ездила на работу полтора часа в одну сторону: автобус, метро с пересадкой, потом пешком мимо аптеки и через двор. Глеб работал прорабом, уходил в семь, возвращался в девять. Ужинали молча, не от злости, а от усталости. Иногда она клала голову ему на плечо, и он не двигался, чтобы не спугнуть.
Костя заходил по воскресеньям. Приносил торт из «Пятёрочки», садился на кухне и рассказывал что-нибудь. Как устроился грузчиком. Как бросил. Как устроился водителем. Как чуть не бросил. Рита слушала, подливала чай и думала: странный он. Не плохой. Просто будто не в своём теле живёт.
Он смеялся громко, размахивал руками, но глаза оставались тихими. Как у собаки, которая виляет хвостом, а сама прижимает уши.
— Костян, ты бы девушку нашёл, — говорил Глеб.
— Зачем?
— Ну как зачем. Чтобы было.
— Мне и так есть.
Глеб качал головой и переключал канал.
Проблемы начались на третий год. Не резко, не с крика и не с хлопка дверью. Тихо, как вода, которая просачивается под плинтус: не видно, пока не вздуется паркет.
Зинаида Павловна стала звонить каждый день. Утром, в обед, вечером. Глеб брал трубку и выходил на балкон. Возвращался с лицом, на котором ничего не было. Совсем ничего, как стёртая доска.
— Что она говорит? — спрашивала Рита.
— Ничего особенного.
— Глеб.
— Ничего, Рит. Мама есть мама.
Она не настаивала. Тогда ещё не настаивала.
А Зинаида Павловна при встречах улыбалась и говорила правильные слова. «Какой у тебя борщ, Риточка». «Какая ты хозяйка». И при этом поправляла скатерть, которую сама же подарила, двигала вазу на два сантиметра влево и смотрела на сына так, будто Рита была прозрачной.
Однажды после её ухода Рита нашла на холодильнике записку. Почерк Зинаиды, мелкий, аккуратный: «Глебушка, позвони маме, когда освободишься. Без Маргариты».
Без Маргариты. Её так никто не звал. Даже в паспорте стояло «Рита».
Она положила записку обратно. Глеб вернулся с работы, увидел, снял, смял в кулаке.
— Мам чудит, не обращай внимания.
Рита кивнула. Чайник закипел, и она занялась ужином.
Костя в эти годы появлялся всё реже. Устроился экспедитором, мотался по области, иногда пропадал на недели. Но когда приходил, Рита замечала: он единственный, кто смотрел на неё как на живого человека. Не как на жену Глеба, не как на невестку Зинаиды. На Риту.
— Ты устала, — сказал он однажды. Не спросил. Сказал.
Она мыла посуду. Тарелка выскользнула, ударилась о дно раковины, но не разбилась.
— С чего ты взял?
— Видно.
— Что видно?
— Ты стала тише. Раньше ты смеялась, когда я рассказывал про своего начальника. А сейчас просто киваешь.
Она выключила воду. Руки были горячие и мокрые, и она вытерла их о джинсы, а не о полотенце, потому что полотенце висело слишком далеко, а двигаться не хотелось.
— Я в порядке, Кость.
Он посмотрел на неё тем самым собачьим взглядом. И промолчал.
На пятый год Рита забеременела. Глеб обрадовался. Зинаида Павловна обрадовалась ещё больше. Позвонила трижды за день, предложила переехать «поближе к ним», предложила свою помощь, предложила имена.
— Если мальчик, назовём Павлом, — сказала она. — В честь отца.
Отец Глеба умер за десять лет до их знакомства. Рита его не знала, но портрет висел в квартире свекрови над телевизором: мужчина с тяжёлыми веками и ртом, сжатым в линию.
— Мы ещё не решили, — ответила Рита.
— А что тут решать, Маргарита.
Глеб сидел рядом и молчал. Рита повернулась к нему. Он смотрел в телефон.
Она родила в феврале. Девочку. Назвала Полиной. Не Павлом и не тем именем, которое потом предложила Зинаида для девочки. Полиной, потому что ей нравилось, как оно звучит. Мягко и твёрдо одновременно.
Зинаида приехала в роддом с пакетом вещей, половина из которых была не того размера. Погладила внучку по голове, поджала губы и сказала:
— Худенькая.
Полина весила три четыреста.
После родов всё ускорилось. Рита не спала, Глеб работал, Зинаида приезжала без предупреждения и переставляла вещи в детской. Однажды Рита пришла из ванной и обнаружила, что пелёнки, которые она сложила на комод, переложены в шкаф.
— Так удобнее, — объяснила Зинаида.
— Мне было удобно на комоде.
— Риточка, я вырастила двоих. Я знаю.
Рита открыла рот и закрыла. За стеной плакала Полина.
Глеб приходил поздно, целовал дочь в макушку, ужинал и ложился. Разговоры сократились до фраз: «подгузники закончились», «завтра Полину к педиатру», «мама приедет в субботу».
— Глеб.
— М?
— Поговори с ней. Про вещи. Про то, что она переставляет.
— Рит, она помогает.
— Она не помогает. Она переделывает.
Он вздохнул. Тяжело, долго, как будто нёс что-то и наконец поставил на пол.
— Я поговорю.
Не поговорил.
Костя пришёл, когда Полине было четыре месяца. Принёс не торт, а плюшевого зайца с одним ухом длиннее другого.
— Кривой попался, — сказал он, стоя в дверях. — Как я.
Полина лежала в кроватке и смотрела на потолок с таким выражением, будто пыталась что-то вспомнить.
— Красивая, — сказал он тихо. — Рит, она на тебя похожа.
— Все говорят, на Глеба.
— Все ошибаются.
Он сел на кухне, пока она варила кофе. Растворимый, две ложки, кипяток из чайника с накипью на стенках.
— Мать звонит? — спросил он.
Рита поставила чашку перед ним.
— Каждый день.
— А Глеб?
— Что Глеб.
Костя обхватил чашку двумя ладонями, хотя кофе был горячий. Пальцы у него были длинные, с заусенцами, ноготь на указательном сломан.
— Он не замечает, Кость. Или замечает и молчит. Я уже не знаю, что хуже.
— Хуже, когда замечает.
Она посмотрела на него. Он не отвёл взгляда.
— Ты это про себя?
Он отпил кофе, обжёгся, поморщился.
— Я это про всех нас. Семейка такая. Видим и молчим. Мама научила.
На шестой год Глеб получил повышение. Стал начальником участка, зарплата выросла, часы на работе тоже. Они переехали в двушку ближе к центру. Рита думала, что станет легче. Новые стены, новый район, новый маршрут до поликлиники.
Не стало.
Зинаида ездила теперь на такси. Приезжала чаще. Привозила суп в банках, хотя Рита умела варить суп. Привозила советы, хотя Рита не просила. Привозила тишину между ней и Глебом, которая с каждым визитом становилась гуще.
Однажды в январе Рита убирала зимние вещи и полезла в карман старой куртки Глеба. Там лежала фотография. Маленькая, три на четыре, с загнутым уголком. На ней Глеб, молодой, лет двадцать, обнимает женщину. Не Риту. Женщина рыжая, с широкой улыбкой и родинкой над губой.
На обороте почерком Глеба: «Ленка. Сочи. Лучшее лето».
Рита положила фотографию на стол. Посмотрела на неё, как смотрят на чужой паспорт: внимательно, но без интереса. Ленка. Сочи. Лучшее лето. Три слова, которые ничего не значили. Или значили всё.
Она не спросила. Убрала фотографию обратно в карман и повесила куртку в шкаф.
Вечером Глеб пришёл, поужинал и лёг. Рита легла рядом, отвернулась к стене и считала трещину на потолке. Трещина была похожа на реку, если смотреть с высоты. Рита никогда не летала на самолёте.
Весной Полине исполнилось два. Рита устроилась на полставки в бухгалтерию, отвела дочь в сад и впервые за долгое время осталась одна. Тишина квартиры была оглушительной. Она сидела на кухне, пила чай и слушала, как капает кран. Семь капель в минуту. Она посчитала.
Глеб стал задерживаться ещё больше. Иногда звонил: «Совещание затянулось». Иногда не звонил совсем. Рита перестала ждать. Не резко, не назло. Просто однажды поняла, что ужин можно есть в восемь, а не в десять, и что тёплая еда вкуснее разогретой.
Зинаида почувствовала перемену. Позвонила не Глебу, а ей.
— Риточка, у вас всё в порядке?
— Да.
— Глеб говорит, ты стала другой.
— Какой?
— Тихой.
Рита засмеялась. Первый раз за месяц. Тихой. Это было смешно, потому что тишина была единственным, что у неё осталось.
— Передайте Глебу, что если ему интересно, какой я стала, он может спросить сам.
Зинаида помолчала. Потом сказала:
— Не груби матери мужа, Маргарита.
И повесила трубку.
Костя позвонил через неделю. Голос трезвый, спокойный.
— Рит, мне надо тебе сказать.
— Говори.
— Не по телефону.
— Кость, я забираю Полину из сада через час.
— Я подъеду.
Он подъехал на старой «Ладе» с вмятиной на крыле. Рита вышла, села на пассажирское сиденье. В машине пахло бензином и ёлочкой-освежителем, которая давно перестала пахнуть ёлкой.
— Ленка, — сказал он.
— Что Ленка.
— Глеб с ней встречался до тебя. Серьёзно встречался. Три года. Мама их развела.
Рита смотрела на ёлочку. Она покачивалась от сквозняка, хотя окна были закрыты.
— Зачем ты мне это говоришь.
— Потому что он снова с ней видится.
Тишина. Не та, к которой она привыкла. Другая. Плотная, как вата в ушах.
— Откуда ты знаешь?
— Видел их. Случайно. Возле ТЦ на Каширке. Они сидели в машине и разговаривали. Он держал её за руку.
Рита открыла дверь машины, вышла. Воздух был мартовский, с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Она вдохнула глубоко и почувствовала, как рёбра давят на лёгкие. Или лёгкие на рёбра. Она не разбиралась в анатомии.
— Рит.
— Мне нужно забрать Полину.
— Рит, подожди.
Она не подождала.
Два дня она молчала. Готовила, кормила дочь, ходила на работу, возвращалась, готовила снова. Глеб приходил, ужинал, целовал Полину, ложился. Рита лежала рядом и не спала. Трещина на потолке раздвоилась. Или ей показалось.
На третий день она открыла шкаф, достала куртку и полезла в карман. Фотография была на месте. Ленка. Сочи. Лучшее лето. Рита перевернула снимок и посмотрела на надпись ещё раз. Почерк Глеба. Буквы наклонены вправо, «л» с длинным хвостом. Она знала этот почерк. Он писал так же в записках на холодильнике: «Молоко кончилось», «Буду в 10».
Она положила фотографию в свой карман. Не в его. В свой.
Вечером, когда Полина заснула, Рита села напротив Глеба. Он смотрел телевизор. Какое-то шоу, громкое и бессмысленное.
— Выключи.
Он выключил. Не сразу. Сначала посмотрел на неё, потом на пульт, потом снова на неё.
— Что?
— Кто такая Лена.
Он не дрогнул. Не побледнел. Просто стал очень неподвижным, как вода перед тем, как замёрзнуть.
— Какая Лена.
— Рыжая. Сочи. Лучшее лето.
Пауза длилась четыре секунды. Рита считала.
— Это было давно, Рит. До тебя.
— А сейчас?
Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За окном горел фонарь. Жёлтый, тусклый, как в старом кино.
— Кто тебе сказал.
— Не важно.
— Костя?
Она не ответила. Он повернулся.
— Костя. Конечно, Костя. Он всегда в чужие дела лезет.
— Это мои дела, Глеб. Мои.
— Рит, мы просто разговаривали. Она позвонила, попросила встретиться. У неё проблемы.
— Ты держал её за руку.
Он закрыл глаза. Потёр переносицу двумя пальцами. Жест, который она видела тысячу раз. Жест, который раньше означал: устал, сейчас всё объясню. А теперь означал: попался.
— Рит, это ничего не значит.
— Я знаю. Ты всегда говоришь, что ничего не значит. Мама ничего не значит. Записки ничего не значат. Лена ничего не значит. Я начинаю думать, что и я ничего не значу.
Он сделал шаг к ней. Она подняла руку.
— Не надо.
— Рит.
— Не надо, Глеб.
Она встала и пошла в спальню. Легла рядом с Полиной, которая спала, раскинув руки, как морская звезда. Дочь пахла молоком и стиральным порошком. Рита уткнулась носом в её макушку и наконец заплакала. Тихо, чтобы не разбудить.
Они не развелись. Не в тот месяц, не в следующий. Глеб клялся, что с Леной больше не видится. Рита не проверяла. Не потому что верила, а потому что устала не верить. Это разные вещи, и она научилась их различать.
Зинаида позвонила в апреле.
— Риточка, Глеб сказал, что вы поссорились.
— Мы не ссорились.
— Он расстроен.
— Передайте ему, что я тоже.
— Маргарита. Мужчины иногда делают глупости. Это не повод разрушать семью.
Рита держала трубку двумя руками. Пальцы побелели на костяшках.
— Зинаида Павловна. Вы знали про Лену.
Молчание. Долгое, как зимний вечер.
— Лена была неподходящей девушкой. Я сделала то, что должна была.
— Вы их развели.
— Я спасла сына от ошибки.
— А от меня? Меня вы тоже считаете ошибкой?
Зинаида повесила трубку. Это был её ответ.
Рита поставила телефон на стол. Экран погас. Кухня была тихой, только капал кран. Семь капель в минуту. Она больше не считала.
Лето прошло в странном полусне. Глеб стал приходить раньше, носил цветы, водил их с Полиной в парк по выходным. Рита шла рядом, держала дочь за руку и думала о том, что это похоже на спектакль. Хороший, с дорогими декорациями, но все знают, что занавес опустится.
Костя не звонил. Совсем. Рита набрала ему в июне. Номер недоступен. В июле попробовала ещё раз. Гудки шли, но никто не брал.
Глеб сказал как-то за ужином:
— Костян уехал. В Калугу. Работу нашёл.
— Что за работу.
— Не знаю. Какой-то склад.
Он говорил так, будто речь шла о погоде. Рита положила вилку.
— Вы поссорились?
— С чего ты взяла.
— Глеб.
— Я сказал ему, чтобы не лез. Он полез. Вот и всё.
— Ты его выгнал.
— Я сказал правду. Что он лезет не в своё дело и что ему пора заняться своей жизнью, а не нашей.
Рита встала из-за стола. Тарелка была полной. Есть не хотелось.
Осенью Рита подала на развод. Без скандала, без битья посуды. Пришла домой после работы, посадила Полину рисовать и положила перед Глебом заявление. Он прочитал. Посмотрел на неё. Снова прочитал.
— Из-за Лены?
— Нет.
— Тогда из-за чего.
— Из-за всего, Глеб. Из-за записок на холодильнике, из-за пелёнок в шкафу, из-за того, что ты молчишь, когда нужно говорить, и говоришь, когда лучше молчать. Из-за Кости, которого ты выгнал за то, что он единственный сказал мне правду.
Он положил заявление на стол.
— Я не буду это подписывать.
— Тебе не нужно. Я подам одна.
Полина рисовала солнце. Жёлтое, с длинными лучами, которые выходили за край листа. Рита посмотрела на рисунок и подумала: вот так. Лучи всегда выходят за край. Удержать невозможно.
Развод занял пять месяцев. Глеб не сопротивлялся, но и не помогал. Подписал бумаги, когда судья объяснил, что это произойдёт и без его согласия. Зинаида Павловна позвонила один раз.
— Ты разрушила семью, Маргарита.
— До свидания, Зинаида Павловна.
Это был последний их разговор.
Рита осталась в двушке. Глеб снял квартиру. Полина видела отца по выходным. Рита не мешала. Дочь возвращалась с конфетами, с новой заколкой, с запахом чужой квартиры на одежде. Рита стирала вещи и не думала о том, чья это квартира и есть ли там рыжая женщина.
А может, думала. Но не позволяла себе додумать.
Прошёл год. Полине три с половиной, она ходила в старшую группу, говорила «катастлофа» вместо «катастрофа» и засыпала только с кривым зайцем, которого принёс Костя.
Костя. Рита иногда набирала его номер. Гудки. Тишина. Она не оставляла сообщений. Что бы она написала? «Прости, что мой бывший муж выгнал тебя из семьи за то, что ты был честным»? «Спасибо за зайца»? «Мне тебя не хватает, и я не понимаю почему»?
Она варила гречку по вечерам. Полина ела только гречку с сосиской, и Рита смирилась. Кастрюля была всё та же, подставка из пробки тоже. Мир состоял из вещей, которые остались, и людей, которые ушли.
И вот: двадцать минут одиннадцатого. Звонок. Костя за дверью.
Она стояла в коридоре и слушала его дыхание. Прерывистое, с всхлипами. За три года, что она его знала близко, он никогда не плакал. Смеялся неуместно, молчал, когда нужно было говорить, ел оливье в углу и носил торты из «Пятёрочки». Но не плакал.
— Рит. Мама умерла.
Воздух стал густым. Рита прижалась спиной к стене. Обои были шершавые, с мелким рисунком, и она чувствовала каждый бугорок лопатками.
— Рит, ты слышишь? Мама умерла два часа назад. Инсульт. Я приехал из Калуги. Глеб не открывает. Телефон сбрасывает. Мне некуда идти.
Она закрыла глаза.
Зинаида Павловна. Записки на холодильнике. «Без Маргариты». Пелёнки в шкафу. «Худенькая». «Ты разрушила семью, Маргарита». Суп в банках. Улыбка, за которой ничего. Давление, из-за которого не пришла на свадьбу. Фотография «Ленка. Сочи. Лучшее лето».
Женщина, которая развела сына с рыжей девушкой, потому что та была «неподходящей». Женщина, которая переставляла чужие вещи и называла это помощью.
Женщина, которая умерла два часа назад.
Рита открыла глаза. Ладонь всё ещё лежала на двери. Дверь была холодной.
— Кость.
— Рит, пожалуйста.
Она могла открыть. Это было бы правильно, это было бы по-человечески, это было бы то, что сделала бы любая нормальная женщина. Впустить, напоить чаем, выслушать. Стать тем, кем она была все эти годы: понятливой.
Но она вспомнила, как Костя сказал тогда в машине: «Семейка такая. Видим и молчим. Мама научила».
И подумала: а я? Чему научилась я? Открывать двери тем, кто приходит только когда больше некуда?
Костя приходил с тортами, когда у них всё было хорошо. Сказал правду один раз. Один. А потом уехал в Калугу и пропал. Не написал, не позвонил, не спросил, как она. Как Полина. Как кривой заяц с разными ушами.
Он исчез. Как все в этой семье: когда стало трудно, растворился.
А теперь пришёл. Потому что больше некуда.
— Кость, — сказала она через дверь. Голос был ровный, и это стоило ей усилия, которое нельзя измерить.
— Рит, открой.
— Я не открою.
Тишина. Она слышала, как он дышит. Потом он сказал:
— Почему.
Это не был вопрос. Это было слово, брошенное в темноту.
— Потому что ты пришёл не ко мне. Ты пришёл к двери, которая ближе всего. Глеб не открыл, и ты поехал сюда. Не потому что я важна. А потому что я всегда открывала.
— Рит, это не так.
— Кость. Ты не звонил год. Год. Полина спит с твоим зайцем и иногда спрашивает, где дядя Костя. Я не знаю, что ей отвечать.
Он молчал. Она слышала, как он трёт лицо ладонями. Щетина скребла по коже.
— Мне было стыдно, — сказал он наконец.
— За что.
— За всё. За Глеба. За мать. За то, что я сказал тебе про Ленку и думал, что делаю правильно, а вышло, что я просто всё сломал.
— Ты не сломал, Кость. Там и до тебя было сломано.
— Тогда почему не откроешь?
Рита прислонилась лбом к двери. Холод прошёл через кожу и добрался до кости. Лобной кости. Она вспомнила, что так и не научила Полину говорить «катастрофа» правильно. И не хотела учить.
— Потому что мне нужно, чтобы кто-то пришёл не от отчаяния. А ко мне. Понимаешь разницу?
Он сидел за дверью ещё минут двадцать. Она стояла в коридоре и слушала. Иногда он всхлипывал, иногда затихал. Один раз она услышала, как он достал телефон и набрал номер. Гудки. Никто не взял. Видимо, Глеб.
Потом он встал. Она услышала, как скрипнули колени, как он отряхнул куртку.
— Рит.
— Я здесь.
— Я позвоню завтра. Не из отчаяния.
Она не ответила. Услышала шаги. Лифт. Гул за стеной.
Постояла ещё минуту. Потом вернулась на кухню. Гречка остыла. Кастрюля стояла на пробковой подставке из Анапы. Кран капал.
Полина спала в комнате, обняв зайца с разными ушами.
Рита села за стол, положила руки перед собой, ладонями вниз. Стол был прохладный. Она смотрела на свои пальцы и думала, что руки выглядят старше, чем ей кажется. Вены проступили, костяшки стали острее. Руки женщины, которая много стирала, много готовила и один раз не открыла дверь.
Телефон лежал рядом. Экран погас.
Она не стала его включать.
Утром позвонил Глеб. Рита взяла трубку, потому что мог звонить из-за Полины.
— Мама умерла, — сказал он.
— Я знаю.
— Откуда.
— Костя приходил вчера.
— Ко мне тоже. Я не открыл.
Она стояла у окна. Двор был мокрый после ночного дождя. Качели блестели. Голуби ходили по луже и пили воду с таким достоинством, будто это был фонтан.
— Похороны послезавтра, — сказал Глеб. — Я хотел попросить. Ради Полины. Чтобы она увидела бабушку.
— Полине три с половиной. Она не поймёт.
— Поймёт потом.
Рита молчала. За окном голубь наступил другому на лапу. Тот отошёл.
— Я подумаю.
— Рит.
— Я подумаю, Глеб.
Она повесила трубку и пошла варить кашу. Овсянку, не гречку. Полина удивится. Но Рита решила, что сегодня будет по-другому.
Костя позвонил в четыре часа дня. Рита была на работе, сидела перед монитором и сводила отчёт.
— Рит, это я.
— Я вижу.
— Я хотел сказать. Ты была права. Вчера. Про всё.
Она откинулась на спинку стула. Стул скрипнул. Коллега за соседним столом покосилась.
— Я пропал, и это было паршиво, — продолжил он. — Не потому что мне было всё равно. Мне было стыдно. Но это не оправдание, я понимаю.
— Кость.
— Дай мне сказать. Пожалуйста.
Она замолчала.
— Я приезжал не потому что некуда. Я приезжал, потому что ты единственный человек, рядом с которым я могу плакать и не стыдиться. Глеб не открыл, это правда. Но я поехал к тебе не после Глеба. Я поехал к тебе первой. Он был вторым. Я позвонил ему от твоей двери, когда ты не открыла.
Рита закрыла файл. Потом открыла снова. Цифры расплывались.
— Откуда мне знать, что это правда.
— Можешь проверить. У меня в навигаторе история маршрутов. Калуга, Москва, твой адрес. Потом его. Потом снова твой.
— Ты приезжал ещё раз?
— Да. В час ночи. Постоял у подъезда и уехал.
Она сжала мышку так, что пластик хрустнул.
— Зачем ты мне это говоришь.
— Потому что ты попросила, чтобы кто-то пришёл к тебе. Не от отчаяния. А к тебе. Я хочу попробовать.
Она сидела, смотрела на монитор и не видела ни одной цифры.
— Похороны послезавтра, — сказала она.
— Я знаю.
— Приезжай за мной в девять. Поедем вместе.
На похороны Рита надела серое пальто и чёрный шарф, который нашла на антресолях. Шарф пах нафталином и чем-то ещё, неуловимым, как тень запаха. Полину оставила с соседкой.
Костя подъехал в восемь пятьдесят. Та же «Лада», та же вмятина на крыле. Но ёлочки-освежителя не было. Вместо неё на зеркале висела резинка для волос. Чья-то? Его? Рита не спросила.
Ехали молча. Он вёл аккуратно, обеими руками на руле. Рита смотрела в окно. Москва была серой, мартовской, с лужами и голыми деревьями, которые стояли, как люди в очереди: терпеливо и без надежды.
У кладбища он выключил мотор. Посидели.
— Я не знаю, что ей сказать, — произнёс он.
— Ничего не надо говорить. Она уже не услышит.
Он кивнул. Вышел, обошёл машину, открыл ей дверь. Рита вылезла и поправила шарф. Земля под ногами была влажной, и каблуки проваливались чуть глубже, чем хотелось бы.
Глеб стоял у могилы в чёрном пальто. Рядом никого. Ни Лены, ни друзей, ни коллег. Только Глеб, один, с лицом, на котором ничего не было. Совсем ничего. Стёртая доска.
Рита подошла. Он посмотрел на неё. Потом на Костю. Потом снова на неё.
— Спасибо, что приехала.
— Не за что.
Стояли втроём. Ветер трепал край ленты на венке. Где-то далеко гудел грузовик. Рита смотрела на холмик земли и думала о том, что Зинаида Павловна всю жизнь переставляла чужие вещи, а теперь лежит там, где ей не переставить ничего.
Это было не злорадство. Это было понимание.
После кладбища поехали в кафе. Не поминальное, обычное, у метро. Сели за столик у окна. Костя заказал чай, Рита кофе, Глеб ничего.
— Полина как? — спросил Глеб.
— Говорит «катастлофа».
— Это нормально.
— Я знаю.
Молчание. Глеб крутил салфетку. Костя смотрел в окно. Рита грела ладони о чашку и думала, что это первый раз, когда они сидят втроём и никто не делает вид.
— Мне жаль, — сказал Глеб. Тихо, почти шёпотом.
Рита подняла глаза.
— Мне тоже.
Она не уточнила, о чём. Он не спросил.
Костя достал телефон, открыл фотографию. Зинаида Павловна, молодая, лет тридцать. Стоит у забора в цветастом платье, смеётся. Солнце бьёт ей в лицо, и она щурится.
— Нашёл в старом альбоме, — сказал он. — До нашего рождения. Она тут красивая.
Глеб взял телефон. Долго смотрел. Потом положил на стол экраном вниз.
— Красивая, — согласился.
Рита посмотрела на фотографию. Женщина на снимке улыбалась так, будто ей не нужно было ничего контролировать. Будто мир вокруг неё ещё не стал чем-то, что надо переставлять.
Что с ней случилось? Когда она стала той Зинаидой, которая писала записки «без Маргариты» и звала внучку «худенькой»?
Рита не узнает. И спрашивать не у кого.
Костя отвёз её домой. Остановился у подъезда, заглушил мотор.
— Рит.
— М.
— Можно я завтра приду. С тортом. Как раньше.
Она посмотрела на него. Уши торчат. Нос вздёрнут. Ноготь на указательном пальце всё ещё сломан.
— Не из «Пятёрочки», Кость. Я тебя прошу.
Он засмеялся. Первый раз за двое суток. Смех был тихий, больше выдох, чем звук.
— Из «Пятёрочки» в Калуге нет. Там другие магазины.
— Ты вернулся в Москву?
— Да.
— Когда?
— Вчера. Навсегда.
Она открыла дверь машины. Вышла. Обернулась.
— Завтра в семь. Полина ложится в восемь, так что времени мало.
— Мне хватит.
Она зашла в подъезд. Поднялась на лифте. Открыла дверь.
Соседка сдала Полину с рук на руки. Дочь пахла чужими духами и печеньем. В руке сжимала зайца.
— Мама, а дядя Костя придёт?
— Завтра.
— С тортом?
— Наверное.
Полина кивнула, как будто это объясняло всё. Рита подняла её на руки, отнесла в комнату, уложила.
Вернулась на кухню. Кастрюля стояла на пробковой подставке. Кран капал. Стол был прохладный.
Но рука к нему не прилипала, как раньше. Или это Рита перестала замечать.
Она достала телефон. Посмотрела на экран. Набрала Костю.
— Забыла сказать. Полина просит торт с вишней.
— Понял.
— И Кость.
— Да.
— Спасибо, что приехал. Даже если я не открыла.
Он помолчал.
— Спасибо, что была за дверью.
Она положила телефон. Экран погас.
За окном фонарь горел жёлтым, тусклым. В квартире было тихо. Но тишина была другой. Не пустой. Заполненной. Чем именно, Рита пока не знала. Но ей не хотелось считать капли, чтобы заполнить паузу.
Она выключила свет в коридоре.
И впервые за долгое время не вернулась проверить.
