Галина Петровна пришла без звонка. Села на табуретку, уронила голову на руки и заплакала. Раньше Вера бросала всё и кидалась утешать. Но в этот раз что-то внутри не сдвинулось.
Галина Петровна пришла без звонка. Просто открыла дверь своим ключом, который Вера давно хотела забрать, но так и не решилась.
В прихожей пахло мокрым асфальтом и чем-то сладковатым. Духи. Те самые, с ландышем, которые свекровь носила последние лет пятнадцать. Вера узнала бы этот запах с закрытыми глазами, в любом городе, в любой толпе.
— Я чайник поставлю, ладно?
Не вопрос. Констатация. Галина Петровна уже шла на кухню, и её низкие каблуки стучали по ламинату так, будто она была у себя дома. А может, она и считала, что у себя.
Вера стояла в дверном проёме спальни с мокрыми после душа волосами и смотрела, как свекровь открывает верхний шкафчик. Не тот. Кружки она переставила ещё в марте. Но говорить об этом не стала.
Они познакомились девять лет назад. Андрей привёз Веру знакомиться с матерью в Тулу, в панельную двушку на третьем этаже с видом на гаражи. Галина Петровна открыла дверь в фартуке с вишнями и сразу сказала:
— Худенькая какая. Ничего, откормим.
Вера тогда улыбнулась. Ей было двадцать пять, она работала в архитектурном бюро, бегала по утрам и не нуждалась в откармливании. Но улыбнулась, потому что хотела понравиться.
А потом привыкла улыбаться.
Каждый приезд свекрови начинался с ревизии холодильника. Галина Петровна, ростом метр пятьдесят восемь, с короткой химической завивкой, которая делала её похожей на одуванчик, открывала дверцу и молча изучала содержимое. Не критиковала вслух. Просто поджимала губы, и этого было достаточно.
— Помидоры зимой безвкусные, я тебе банку своих привезла.
И Вера говорила спасибо. Каждый раз.
Андрей в эти моменты обычно исчезал. Уходил в комнату, включал ноутбук, говорил: «Вы тут сами разберётесь, вы же взрослые женщины». Произносил это легко, почти весело, будто действительно верил, что две женщины на девяти квадратных метрах кухни способны разобраться без потерь.
Первый раз Галина Петровна заплакала на этой кухне через год после свадьбы. Вера тогда не поехала с Андреем в Тулу на майские. Работа, сдача проекта, невозможно отложить. Свекровь позвонила сыну, но сын не взял трубку. Позвонила Вере.
— Я что, чужая уже? Ты мне сына забрала, а теперь и приехать не можешь?
Голос дрожал. Вера стояла посреди офиса, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как горят щёки. Вокруг сидели коллеги. Она вышла в коридор, прислонилась к стене и двадцать минут слушала, как Галина Петровна плачет, рассказывает про давление, про соседку Зою, которая умерла в апреле, про пустой дом.
Вера тогда сказала: простите. Мы приедем в июне, обязательно.
Они приехали в июне. Галина Петровна испекла три пирога и ни разу не упомянула тот звонок. Как будто его не было.
Но Вера помнила. Она помнила каждый такой звонок, каждую слезу, каждое молчание в трубку, после которого нужно было угадать, что именно она сделала не так на этот раз.
С годами визиты участились. Галина Петровна вышла на пенсию, и пустота, которая раньше заполнялась работой в поликлинике, хлынула наружу. Она стала приезжать в Москву раз в месяц. Потом каждые две недели. А потом Андрей отдал ей ключи.
— Мам, ну чтоб тебе не ждать на лестнице, если нас нет.
Вера стояла рядом и молчала. Пальцы сжали край полотенца, которое она держала в руках. Андрей не спросил её. Не посмотрел в её сторону. Ключи перешли из его ладони в ладонь матери, и дело было закрыто.
Она тогда хотела сказать: а меня ты спросил? Но не сказала. Потому что Галина Петровна уже обнимала сына, и на её лице было такое счастье, что слова застряли где-то между горлом и зубами.
Той ночью Вера лежала без сна. Андрей спал рядом, повернувшись к стене. Она смотрела в потолок и считала трещины. Их было семь. Одна шла от люстры к углу, длинная и кривая, похожая на реку на карте. Вера подумала: когда я перестала быть хозяйкой в собственном доме?
Ответа не было.
А потом случилась история с обоями.
Вера полгода выбирала обои для спальни. Ездила в магазины, листала каталоги, сравнивала оттенки серого, потому что хотела именно серый, спокойный, как утренний туман. Нашла. Заказала. Андрей помог поклеить. Получилось красиво, сдержанно, именно так, как она хотела.
Галина Петровна приехала через неделю. Вошла в спальню, остановилась на пороге и сказала:
— Серый? В спальне? Верочка, ты что, в больнице жить решила?
И засмеялась. Не зло. Она правда считала, что это смешно.
Вера стояла у стены, которую они с Андреем клеили два дня, ползая на коленях, ругаясь из-за пузырей, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не злость даже. Что-то меньше злости, но плотнее. Как будто кто-то положил камень в карман, и он там лежит, небольшой, но тянет вниз.
— Мне нравится, — сказала Вера.
— Ну, вам виднее, конечно.
Галина Петровна пожала плечами и пошла на кухню. Через минуту оттуда донёсся звук открывающегося холодильника.
Андрей промолчал. Он всегда молчал.
Ребёнок родился, когда Вере было тридцать. Мальчик, три шестьсот, назвали Лёвой. Галина Петровна приехала на следующий день после выписки и осталась на три недели.
Три недели.
Она готовила бульон. Стирала пелёнки, хотя Вера говорила, что есть стиральная машина. Вставала ночью к ребёнку, хотя Вера не просила. И каждое утро, когда Вера выходила на кухню с мешками под глазами, Галина Петровна говорила:
— Ложись, я справлюсь.
Это звучало как забота. На бумаге это была забота. Но Вере хотелось кричать, потому что справляться с собственным сыном она хотела сама. Хотела ошибаться сама. Хотела держать его неправильно, кормить не по часам и засыпать с ним на диване, даже если это неправильно. Но каждый раз, когда она брала Лёву на руки, Галина Петровна оказывалась рядом, поправляла головку, подкладывала пелёнку, говорила: осторожнее, шейка ещё слабая.
И Вера отдавала. Каждый раз отдавала.
На восемнадцатый день она закрылась в ванной и просидела там сорок минут. Вода текла из крана, и этот шум закрывал всё остальное. Она сидела на краю ванны и дышала. Просто дышала. Считала вдохи. На тридцать втором вдохе почувствовала, что может выйти.
— Верочка, ты что, заснула там? Лёвушка есть хочет!
Она вышла. Взяла ребёнка. Покормила. Улыбнулась.
Андрей не видел проблемы. Или не хотел видеть.
Когда Вера пыталась говорить с ним, он откидывался на спинку дивана, тёр переносицу и повторял одно и то же:
— Вер, она же помогает. Другие бабушки вообще не приезжают. Скажи спасибо.
Спасибо. Это слово она произносила так часто, что оно потеряло вкус. Как жвачка, которую жуёшь третий час.
— Она переставляет мои вещи. Она критикует мою еду. Она купала Лёву без спроса, пока я спала.
— Ну и что? Она бабушка. Имеет право.
Право. Вера запомнила это слово. Она имеет право. А я?
Но вслух не спросила. Потому что знала ответ. Андрей посмотрел бы на неё с тем выражением, которое она ненавидела больше всего: снисходительное терпение. Так смотрят на ребёнка, который капризничает из-за ерунды.
Той ночью она снова лежала без сна. Лёва сопел в кроватке. Андрей спал. За стеной Галина Петровна тоже спала на их раскладном диване, укрывшись пледом, который привезла с собой, потому что «ваши одеяла слишком тонкие».
Вера лежала и думала: я живу в чужом доме. Это мой дом. Моя ипотека. Мои стены. Но я здесь гостья.
Лёве исполнилось два, когда Вера впервые сказала «нет».
Галина Петровна собиралась приехать на выходные. Позвонила в четверг, как обычно, сообщить, а не спросить.
— Буду в субботу утром. Привезу курочку и пирожки, Лёвушке с яблоком.
И Вера сказала:
— Галина Петровна, в эти выходные не получится. У нас планы.
Тишина. Две секунды. Три. Четыре.
— Какие планы?
— Семейные.
— Я и есть семья.
Вера закрыла глаза. Телефон был горячим от долгого разговора, и она переложила его в другую руку.
— Я знаю. Но в эти выходные мы хотим побыть втроём.
Галина Петровна положила трубку. Не попрощавшись.
Через час позвонил Андрей. Голос был другой, не его обычный, а сдавленный, как у человека, который говорит из-под подушки.
— Ты чего маму обидела?
— Я сказала, что в выходные у нас свои планы.
— Какие планы, Вера? У нас нет никаких планов.
— Теперь есть.
Он молчал. Она слышала, как он дышит. И ещё слышала, как за окном проехала машина с громкой музыкой, и басы отдавались в стёклах.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я ей перезвоню.
— Не надо. Я сама.
Но не перезвонила. И Галина Петровна не приехала. Впервые за полтора года выходные были тихими. Вера сварила суп. Обычный, куриный, с вермишелью. Лёва сидел в стульчике и размазывал вермишель по столу. Андрей читал что-то в телефоне.
Вера стояла у плиты и слушала тишину. Не пустую, а настоящую. Свою.
Но тишина не продержалась долго.
Галина Петровна приехала через четыре дня. Без звонка. Открыла своим ключом, вошла, поставила сумку с банками у порога и села на кухне.
— Вера, нам надо поговорить.
Вера вытирала Лёве руки после завтрака. Овсянка засохла на рукаве её футболки, и она чувствовала, как ткань тянет кожу.
— Я тебя слушаю.
— Ты меня не пускаешь к внуку. Ты отталкиваешь семью. Андрей мне рассказал, как ты на него кричишь.
Вера поставила Лёву на пол. Он тут же побежал к игрушкам в комнату, шлёпая босыми ногами по холодному полу.
— Я не кричу на Андрея.
— Он так сказал.
— Он ошибается.
Галина Петровна смотрела на неё снизу вверх. Она сидела на табуретке, маленькая, в бежевой кофте с перламутровыми пуговицами, и её подбородок чуть дрожал. Глаза покраснели. И Вера видела, как она набирает воздух, готовясь заплакать.
Раньше это работало безотказно. Слёзы Галины Петровны были как сигнальная ракета: всё бросай, беги утешать. Вера бежала. Наливала воду. Гладила по руке. Говорила: ну что вы, всё хорошо, мы вас любим, конечно, приезжайте когда хотите.
И каждый раз после этого чувствовала, что отдала ещё кусок.
Но в этот раз что-то было иначе.
Галина Петровна заплакала. Тихо, как она умела. Без рыданий, без всхлипов. Просто слёзы потекли по щекам, и она их не вытирала. Сидела, сложив руки на столе, и плакала.
Вера стояла у раковины. Кран капал. Она это слышала: кап, кап, кап. Мерно и равнодушно, как метроном.
Она не подошла.
Не потому что хотела наказать. Не потому что была жестокой. А потому что впервые за девять лет позволила себе остаться на месте. Ноги не двигались. Руки не тянулись к чайнику, к стакану воды, к полотенцу. Тело будто решило за неё: хватит.
Она стояла и смотрела в окно. За окном мальчишка лет семи ехал на самокате по тротуару, подпрыгивая на каждой трещине. Солнце падало на подоконник, и пыль кружилась в луче, медленная и безразличная.
Галина Петровна подняла голову.
— Ты даже воды не нальёшь?
Вера повернулась. Посмотрела на свекровь. Увидела: мокрые глаза, красные пятна на шее, руки, сцепленные так, что побелели костяшки. И впервые подумала не о том, что нужно сделать, а о том, что она чувствует.
А чувствовала она пустоту. Чистую, просторную, как комната после ремонта, из которой вынесли всю мебель.
— Налью, — сказала Вера.
Достала стакан. Открыла кран. Наполнила. Поставила на стол перед Галиной Петровной. И села напротив.
Но не погладила по руке. Не сказала «всё хорошо». Не сказала «приезжайте когда хотите».
Просто села.
Тишина стояла минуты три. Или пять. Вера не считала. Из комнаты доносились Лёвины звуки: он строил что-то из кубиков и разговаривал сам с собой, серьёзно и деловито, как маленький прораб.
Галина Петровна выпила воду. Поставила стакан. Провела пальцем по краю.
— Ты меня ненавидишь, — сказала она. Не спросила. Произнесла как факт.
Вера качнула головой.
— Нет.
— Тогда почему ты такая?
— Какая?
— Холодная. Чужая.
Слово «чужая» повисло в воздухе, как запах подгоревшего молока, которое уже сняли с плиты, а запах остался.
Вера помолчала. Подбирала слова, как подбирают осколки разбитой тарелки: осторожно, чтобы не порезаться.
— Галина Петровна. Я не чужая. Я жена вашего сына и мать вашего внука. Но я живой человек, и у меня есть границы.
— Границы, — повторила свекровь, и в её голосе было столько горечи, будто это слово было оскорблением. — Какие ещё границы? Мы же семья.
— Семья, это правда. Но семья не значит, что можно приходить без звонка, переставлять вещи и говорить мне, как растить ребёнка.
Галина Петровна моргнула. Быстро, несколько раз. Как будто Вера сказала что-то на другом языке, и она пытается разобрать.
— Я помогаю.
— Я знаю, что вы так считаете.
— А ты считаешь иначе?
Вера сцепила руки под столом. Ногти впились в ладони, и она заставила себя разжать пальцы.
— Иногда помощь, о которой не просили, это не помощь.
Галина Петровна встала. Стул скрипнул по полу, резко, как вскрик. Она взяла свою сумку с прихожей и начала одеваться. Молча. Каждое движение было чётким и обиженным: молния куртки, шарф, сумка на плечо.
Вера вышла в прихожую. Прислонилась к стене. Обои здесь были белые, она выбирала их в прошлом году.
— Вы забыли банки.
Галина Петровна посмотрела на сумку у двери. Потом на Веру.
— Оставь себе.
И ушла.
Дверь закрылась мягко. Не хлопнула. Это было хуже хлопка. Хлопок означал бы злость, а злость можно пережить. Мягкое закрытие означало: ты меня ранила, и я тебе этого не покажу.
Вера стояла в прихожей и смотрела на дверь. На замок, который щёлкнул один раз. На ключи на крючке. На сумку с банками.
Лёва прибежал из комнаты.
— Мама, баба ушла?
— Ушла.
— А пирожки?
Вера посмотрела на сына. Его карие глаза, Андреевы, были серьёзными и ждущими.
— Пирожков сегодня нет. Я тебе блинчики сделаю.
Он подумал секунду.
— С бананом?
— С бананом.
Лёва убежал обратно. Кубики загремели.
Андрей пришёл вечером. Разулся в прихожей, увидел сумку с банками.
— Это что?
— Твоя мама приезжала.
— И?
Вера стояла у плиты. Лопатка в правой руке, блинчик на сковороде. Она перевернула его точным движением и только потом ответила.
— И уехала.
— Вера.
Он произнёс её имя так, как произносят предупреждение. Два слога, в каждом по грузу.
— Что?
— Она мне звонила. Плакала. Сказала, что ты её выгнала.
— Я её не выгоняла. Я сказала то, что давно нужно было сказать.
Андрей прошёл на кухню. Сел на табуретку, ту самую, на которой утром сидела его мать. Потёр лицо руками.
— Что ты ей сказала?
— Что помощь, о которой не просили, не всегда помощь. Что нельзя приходить без звонка. Что у меня есть право решать, как растить Лёву.
Андрей молчал. Блинчик зашипел на сковороде, и запах горелого масла повис между ними.
— Она моя мать, Вер.
— Я знаю.
— Она одна.
— Я тоже.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. И в этом взгляде Вера увидела то, чего боялась: непонимание. Искреннее, настоящее. Он правда не понимал.
— В смысле одна? Я же рядом.
Вера сняла сковороду с огня. Положила блинчик на тарелку. Последний, шестой. Она посчитала их все.
— Андрей. Когда твоя мама приезжает, ты уходишь в комнату. Когда она плачет, я утешаю. Когда она критикует мою еду, моих обои, мой способ укладывать Лёву, ты молчишь. А когда я прошу её звонить перед визитом, ты звонишь мне и говоришь, что я обидела маму.
Она поставила тарелку на стол. Лопатка легла на подставку.
— Ты рядом. Но ты не со мной.
Он ушёл в комнату. Как всегда. Включил ноутбук. Вера слышала щелчок клавиши, потом тишину, потом звук видео. Он смотрел что-то на ютубе. Мир не перевернулся. Ничего не произошло.
Она убрала со стола. Вымыла сковороду. Протёрла плиту. Каждое движение было точным, привычным и бессмысленным, потому что плита была чистой ещё до блинчиков.
Лёва уснул в восемь. Она лежала рядом с ним в темноте, слушая его дыхание. Ровное, тёплое, с лёгким присвистом на выдохе. От него пахло детским шампунем, тем, с утёнком на этикетке.
Вера думала: я сделала то, что нужно. Почему тогда внутри не легче?
Потому что «правильно» и «легко» это разные вещи. Она знала. Знала давно. Но одно дело знать, а другое прожить.
Галина Петровна не звонила четыре дня. Для неё это была вечность. Обычно она звонила каждый день, иногда два раза: утром спросить, как Лёвушка, вечером спросить, что ели на ужин.
Четыре дня тишины были громче любого скандала.
На пятый день позвонила сестра Андрея, Наташа. Она жила в Петербурге и обычно не вмешивалась. Но тут вмешалась.
— Вер, привет. Мама говорит, ты ей запретила видеться с Лёвой.
— Это неправда, Наташ.
— Я знаю, что мама умеет преувеличивать. Но она правда переживает.
— Я понимаю. Но я не буду извиняться за то, что попросила звонить перед приездом.
Наташа помолчала. Вера слышала на заднем плане детский голос, что-то требовательное и неразборчивое.
— Знаешь, я тебя понимаю. Когда у меня Матвей родился, мама три месяца жила с нами. Я думала, сойду с ума.
— И что ты сделала?
— Уехала в другой город.
Обе замолчали. И обе понимали, что это не шутка.
— Мама не плохая, Вер. Она просто не умеет по-другому. Она всю жизнь была нужной: на работе, дома, везде. А теперь на пенсии, одна, отец умер пять лет назад. И она не знает, что с собой делать. Нужность, это её воздух.
— Я понимаю. Но я не могу быть её воздухом. У меня свой заканчивается.
На седьмой день Вера сама позвонила.
Не потому что сдалась. Не потому что Андрей попросил, хотя он намекал дважды. А потому что Лёва нарисовал рисунок: три кривых человечка и одна фигура поменьше, с чем-то круглым на голове. Вера спросила:
— Это кто?
— Это баба. У неё кудри.
И улыбнулся.
Вера набрала номер. Трубку взяли после первого гудка. Значит, ждала.
— Галина Петровна.
— Да.
— Лёва нарисовал вас. Хочет показать.
— Правда?
Голос дрогнул. Но по-другому, чем обычно. Не обиженный, а живой.
— Приезжайте в субботу. К двум. Я борщ сварю.
Пауза. Длинная, как коридор в их квартире.
— Хорошо.
Вера хотела положить трубку. Но Галина Петровна сказала:
— Верочка.
— Да?
— Я позвоню перед выездом. Чтобы ты знала.
Вера сглотнула. Горло сжалось, и ей пришлось откашляться, чтобы голос не дрогнул.
— Спасибо.
В субботу Галина Петровна приехала к двум. Позвонила в домофон. Не открыла своим ключом, хотя ключ, Вера знала, лежал у неё в кармане.
Она привезла пирожки. С яблоком, для Лёвы. И банку огурцов.
— Последние с прошлого лета, — сказала, ставя банку на стол.
Вера взяла банку. Тяжёлая, литровая, с бумажной крышкой и надписью карандашом: «Огурцы, август». Подержала в руках.
— Спасибо.
— На здоровье.
Они стояли на кухне. Вера у плиты, Галина Петровна у стола. Между ними было полтора метра линолеума и девять лет разговоров, молчаний, слёз и выпитого вместе чая.
— Борщ почти готов, — сказала Вера.
— Пахнет хорошо.
Лёва вбежал на кухню с рисунком.
— Баба! Смотри! Это ты!
Галина Петровна присела на корточки. Её колени хрустнули, и она поморщилась, но улыбнулась. Взяла рисунок обеими руками, как берут что-то хрупкое.
— Это я?
— Да. У тебя кудри.
— Вижу. Красивые кудри.
Лёва засмеялся и убежал. Галина Петровна выпрямилась, держась за край стола. Положила рисунок рядом с банкой огурцов.
Вера помешивала борщ. Лавровый лист кружился в кастрюле, и пар поднимался к потолку, тёплый и густой.
— Вера.
— Да?
— Я не нарочно. Ты понимаешь? Я не нарочно.
Вера не повернулась. Продолжала мешать. Ложка стукнула о дно кастрюли, глухо и коротко.
— Я знаю.
— Я просто не умею иначе. Всю жизнь нужна была, а теперь не знаю, куда себя деть. Приезжаю к вам и думаю: хоть здесь. Хоть здесь я нужна.
Вера закрыла крышку. Положила ложку на подставку. Повернулась.
Галина Петровна стояла у стола, маленькая, в той же бежевой кофте с перламутровыми пуговицами, и не плакала. Впервые за долгое время не плакала. Просто стояла и ждала.
— Вы нужны, — сказала Вера. — Лёве нужна бабушка. Андрею нужна мать.
Она помолчала.
— Но мне нужно, чтобы это был мой дом.
Галина Петровна кивнула. Медленно, как человек, который слышит что-то новое и пытается это принять.
— Твой дом, — повторила она.
— Да.
Они обедали вчетвером. Борщ был удачный, густой, со свёклой и капустой. Галина Петровна съела две тарелки и ничего не сказала про то, что Вера кладёт мало сметаны. Андрей смотрел на них обеих и молчал, но молчание было другое. Не бегство, а внимание.
После обеда Галина Петровна мыла посуду. Вера хотела сказать: не надо, я сама. Но не сказала. Потому что свекровь стояла у раковины и мыла тарелки аккуратно, по одной, и не переставляла ничего. Просто мыла. И это было нормально.
Лёва притащил ещё один рисунок. На этот раз четыре человечка стояли в ряд, и у каждого было что-то в руках: у одного квадрат, у другого кружок, у третьего палка, у четвёртого, самого маленького, ничего.
— А это что? — спросила Галина Петровна.
— Это мы. Папа с компьютером, мама с ложкой, ты с сумкой, и я.
— А у тебя что?
— У меня руки свободные. Чтобы обниматься.
Галина Петровна повернулась к Вере. Их глаза встретились. И Вера увидела в этих глазах то, что искала девять лет: не обиду, не требование, не слёзы. Просто женщину, которая стареет, боится одиночества и не знает, как попросить о любви, не требуя её.
Вечером, когда свекровь уехала, а Лёва уснул, Вера сидела на кухне одна. Андрей подошёл, встал в дверях.
— Вер.
— Что?
— Ты сегодня другая была.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная. Не как обычно.
Она подумала. Провела пальцем по столу. В том месте, где стояла банка с огурцами, осталось мокрое кольцо.
— Я просто перестала притворяться.
— В смысле?
— Что мне всё равно. Что я справляюсь. Что мне не нужна помощь, но нужна другая помощь, не та, которую дают.
Он сел рядом. Не напротив, а рядом. Их плечи почти соприкасались.
— Я должен был раньше.
— Что?
— Не знаю. Что-то должен был.
Вера усмехнулась. Почти.
— Ты мог бы начать с того, что когда твоя мама критикует обои, ты говоришь: мне нравятся эти обои.
— Серьёзно? С обоев?
— С обоев.
Он помолчал. Потом сказал:
— Мне нравятся серые обои.
Вера повернулась к нему. Он не улыбался. Смотрел прямо, без тени иронии. И она поняла, что это не про обои. Это про выбор. Про то, на чьей он стороне.
— Спасибо, — сказала она.
И это «спасибо» впервые за много лет имело вкус.
Ночью она снова лежала без сна. Но не считала трещины на потолке. Смотрела на тень от фонаря за окном, которая падала на стену и покачивалась, когда ветер качал ветку.
Лёва дышал ровно. Андрей спал, повернувшись к ней, не к стене.
На кухне, Вера знала, стояла банка огурцов с надписью карандашом. И лежал рисунок с четырьмя человечками.
Она закрыла глаза.
Не потому что всё стало хорошо. Не стало. Галина Петровна позвонит завтра или послезавтра, и в её голосе будет привычная тревога, и она спросит, что ел Лёва, и скажет, что помидоры зимой безвкусные. Андрей, возможно, снова уйдёт в комнату, когда станет трудно. И Вера, возможно, снова захочет закрыться в ванной и считать вдохи.
Но кое-что изменилось.
Сегодня она не утешала. Не бежала. Не улыбалась, когда не хотела. И небо не упало.
Кран на кухне капал. Кап. Кап. Кап.
Завтра она его починит.
