Ночной звонок дочери перевернул всё. Вера знала, что этот момент наступит. Но не думала, что будет так тихо.
Телефон зазвонил в двенадцать ноль семь. Вера это запомнила, потому что смотрела на часы над плитой, когда грела молоко. Не могла уснуть. Третью ночь подряд.
Номер дочери высветился на экране, и Вера не то чтобы испугалась. Что-то внутри сжалось привычно, как мышца, которая давно в спазме.
— Мам.
— Что случилось?
— Он у нас дома.
Вера выключила газ. Молоко в ковшике покрылось тонкой плёнкой. Она смотрела на эту плёнку и молчала.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу, Лиза. Когда пришёл?
— Час назад. Позвонил в дверь. Стоит с сумкой.
Вера села на табуретку. Линолеум под ногами был холодный, она только сейчас это почувствовала. Босые ступни, декабрь, кухня без ковра.
— Ты его впустила?
— А что мне было делать? Он же отец.
Отец. Слово повисло между ними, как бельё на верёвке в безветренную погоду. Никуда не двигается, просто висит.
Геннадий ушёл восемь лет назад. Не хлопнув дверью, не оставив записки. Просто однажды утром Вера проснулась, а его зубной щётки не было в стакане. И бритвы. И кожаной куртки с вешалки у входа.
Она тогда позвонила ему. Он ответил с третьего раза.
— Ген, ты где?
— Вер, я ушёл. Прости.
И всё. Два предложения, которые разрезали жизнь пополам. На «до», когда она была замужем, и «после», когда перестала.
Лизе тогда было четырнадцать. Она сидела за столом, ела кашу, и Вера помнила, как ложка замерла у дочери во рту. Не донесла до конца. Опустила обратно в тарелку и спросила:
— Он к нам вернётся?
— Не знаю, доча.
Не вернулся. Восемь лет. Ни звонка на день рождения, ни алиментов, ни открытки на Новый год. Вера подавала на алименты через суд, когда Лизе было пятнадцать. Приставы нашли его в Краснодаре, у другой женщины. Платил три месяца, потом перестал. Потом сменил работу на неофициальную, и взыскивать стало не с чего.
Лиза закончила школу. Поступила в педагогический. Вера работала на двух работах: днём бухгалтером в управляющей компании, вечером принимала заказы в цветочной мастерской на Ленина. Пальцы пахли хризантемами и чернилами от накладных.
Они справились. Без него.
А теперь он стоит в квартире дочери. С сумкой.
Вера налила молоко в кружку, хотя уже не хотела его. Обхватила кружку обеими руками. Тепло расползлось по ладоням.
— Лиз, он что-то сказал? Зачем пришёл?
— Говорит, хочет поговорить. Говорит, скучал.
— Скучал.
Она повторила это слово вслух, и оно показалось ей чужим, будто на другом языке. Скучал. Восемь лет скучал. И пришёл в полночь, в декабре, к двадцатидвухлетней дочери, которую последний раз видел подростком с брекетами.
— Он трезвый? — спросила Вера.
— Вроде да. Мам, я не знаю, что делать. Он сидит в кухне и молчит. Глеб спит.
Глеб. Внук. Два с половиной года. Геннадий его никогда не видел. Даже не знал, что он есть, если Лиза не рассказала. А Лиза не рассказывала, потому что не о чём было рассказывать и некому.
— Я приеду, — сказала Вера.
— Мам, не надо. Час ночи.
— Я приеду.
Она положила трубку и пошла одеваться. Натянула джинсы поверх пижамных штанов, потому что так быстрее. Куртку поверх свитера. Шапку не нашла, повязала платок. В зеркале в прихожей мелькнуло лицо, которое она не стала рассматривать.
От её дома до Лизиной квартиры на маршрутке двадцать минут. Ночью, на такси, вышло двенадцать. Водитель не задавал вопросов, и Вера была ему за это благодарна.
Подъезд Лизиного дома пах сыростью и кошачьим кормом. Лифт не работал. Четвёртый этаж она прошла пешком, считая ступеньки. Не специально. Просто считала, чтобы не думать.
Лиза открыла сразу, будто стояла у двери.
— Мам.
— Где он?
Дочь кивнула в сторону кухни. Вера сняла куртку, повесила на крючок рядом с Лизиной паркой и маленькой жёлтой курткой Глеба. Помедлила.
Кухня у Лизы была крошечная: пять квадратных метров, холодильник, плита, стол у окна. За столом сидел мужчина. Вера узнала его не сразу. Потом узнала, и что-то качнулось внутри, как маятник, который давно остановился и вдруг тронулся.
Геннадий постарел. Не так, как стареют мужчины в кино, красиво и с сединой на висках. Он постарел по-настоящему: щёки обвисли, под глазами мешки цвета варёной свёклы, руки, которые лежали на столе, стали тоньше и суше. Он был в сером свитере, и свитер висел на нём, как на вешалке.
— Здравствуй, Вер.
Голос тоже изменился. Или она забыла, какой он был.
— Здравствуй.
Она не села. Стояла в дверном проёме, опершись плечом о косяк. Лиза встала рядом, чуть позади, как будто за мамой можно спрятаться в двадцать два года.
— Ты зачем пришёл? — спросила Вера.
— Хотел увидеть Лизу.
— В полночь.
— Я я — Я только что вернулся. вернулся. вернулся. В Москву то есть. Не знал адреса. Бывшие соседи дали.
Вера посмотрела на его сумку. Она стояла у батареи, спортивная, синяя, с потёртой ручкой. Не большая. Всё, что осталось от восьми лет.
— Где ты был, Ген?
— В Краснодаре. Потом в Ростове. Потом, ну, в разных местах.
Он не договаривал. Вера видела это по тому, как он тёр большой палец левой руки указательным. Эта привычка осталась. Когда врал или не мог сказать правду, он тёр палец.
— Ты болен? — спросила она прямо.
Он посмотрел на неё. Впервые за весь этот разговор посмотрел в глаза, а не в стол.
— Да.
Лиза сделала чай. Три кружки. Вера заметила, что дочь достала для отца кружку без рисунка, белую, гостевую. Не из «своих». Маленькая деталь, но Вера её считала.
Геннадий рассказывал. Не подряд, а кусками, как человек, который давно ни с кем не разговаривал и разучился строить предложения длиннее пяти слов.
Краснодар. Женщина по имени Светлана. Года три прожили. Потом разошлись, он пил. Бросил. Снова начал. Работал на стройке, потом в автосервисе, потом просто подрабатывал. Деньги уходили. Здоровье уходило. Он говорил «уходило», и Вера думала: от нас ты тоже ушёл, и тоже незаметно, за одну ночь.
Потом обследование. Почки. Он сказал «почки» и замолчал, и Вера поняла, что дальше он рассказывать не хочет. Или не может.
— Тебе нужна операция? — спросила Лиза.
Он покачал головой.
— Диализ. Регулярно. Три раза в неделю. В Ростове делал, но там, ну, сложно стало. Прописка нужна. Полис. Я восстанавливаю.
— И ты приехал в Москву, потому что тебе нужна прописка, — сказала Вера.
Это был не вопрос. Он опустил глаза.
— Не только.
— Но и поэтому тоже.
Он не ответил. Тёр палец.
Лиза смотрела то на мать, то на отца. Вера видела, как у дочери дрожит нижняя губа, совсем чуть-чуть, как в детстве перед плачем. Но Лиза не заплакала. Она выросла. Она научилась держать.
Вера вышла на балкон. Балкон был крошечный, заставленный коробками и старым велосипедом, который Лиза всё собиралась выбросить. Декабрьский воздух ударил по лицу, и это было хорошо. Это было то, что сейчас нужно.
Она стояла и смотрела вниз, на двор. Фонарь освещал детскую площадку, пустую в этот час. Качели покачивались от ветра, хотя на них никого не было. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Восемь лет.
Она перебирала их в голове. Не все сразу, а кусками. Как Лиза плакала первый месяц, а потом перестала. Как сама Вера лежала ночами и слушала тишину на той половине кровати, где раньше сопел муж. Как привыкла спать одна. Как перестала готовить борщ на четверых и стала варить на двоих. Как на родительском собрании учительница спросила: «А папа придёт?», и Лиза ответила: «У нас нет папы». Спокойно. Как факт.
А теперь папа сидит на кухне. Пьёт чай из гостевой кружки. Болеет.
Вера достала телефон и набрала номер сестры. Галина ответила сразу, будто тоже не спала.
— Галь, Генка вернулся.
Пауза на том конце.
— К тебе?
— К Лизе. Пришёл час назад. Больной, с сумкой.
— Вер, ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру.
Галина помолчала. Вера слышала, как сестра дышит, и это почему-то успокаивало. Знакомое дыхание, чуть с хрипотцой, потому что Галя курила двадцать лет, хотя бросила пять лет назад.
— Что он хочет?
— Не знаю. Говорит, увидеть дочь. Но ему нужна прописка для диализа.
— Вот сволочь.
— Галь.
— Ну а что? Восемь лет тишина, а как прижало, так здрасьте. Вер, не пускай его в свою жизнь обратно.
— Я не пускаю. Но Лиза.
— Лиза взрослая.
Вера посмотрела через балконную дверь внутрь квартиры. Видно было коридор, краешек кухни. Лиза стояла у холодильника, и Геннадий что-то ей говорил, тихо, наклонив голову. Дочь слушала, скрестив руки на груди. Но не уходила.
— Лиза взрослая, — повторила Вера. — Но она всё ещё его дочь.
Она вернулась в кухню. Чай в кружках остыл. Геннадий поднял на неё глаза, и Вера увидела в них что-то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать. Страх. Не тот, который бывает перед скандалом. Другой. Глубже.
— Ген, я тебя не ждала. Ты это знаешь.
— Знаю.
— И я тебя не простила.
— Знаю.
— Но ты пришёл к Лизе, не ко мне. Поэтому решает она.
Лиза посмотрела на мать. Вера выдержала этот взгляд. Не подсказала ничего. Ни движением, ни словом. Это было самое трудное за весь вечер, может быть, труднее, чем ехать сюда в час ночи по обледеневшим улицам.
Дочь повернулась к отцу.
— Ты можешь остаться до утра. Диван в комнате. Утром поговорим.
Геннадий кивнул. Не поблагодарил. Может, не нашёл слов. Или стеснялся. Или понимал, что благодарить здесь неуместно.
Вера помогла Лизе расстелить диван. Принесла одеяло из шкафа, то самое серое, которое покупала ещё для своей квартиры и потом отдала дочери при переезде. Простыня, подушка. Обычные движения, которые ничего не значат и значат всё одновременно.
Геннадий лёг, не раздеваясь. Только ботинки снял. Вера заметила, что носки у него разные: один тёмно-синий, другой чёрный. И от этого ей стало не жалко, нет. Ей стало пусто.
Они с Лизой сидели на кухне. Дверь в комнату прикрыли. Глеб спал в маленькой комнате, через стенку. Вера слышала, как он ворочается, тихо сопит.
— Мам, я правильно сделала?
Лиза смотрела в свою кружку. Пальцы обхватили её так, как Вера полчаса назад обхватывала свою. Одинаковый жест. Мать и дочь.
— Ты сделала так, как посчитала нужным.
— Это не ответ.
— А ты хочешь, чтобы я за тебя решила?
Лиза покачала головой.
— Нет. Но мне нужно знать, что ты думаешь.
Вера встала, подошла к окну. За окном всё та же площадка, всё те же качели. Фонарь мигнул и снова загорелся ровно.
— Я думаю, что он болен. И что ему плохо. И что он испуган, потому что у него никого не осталось. А ещё я думаю, что он сам в этом виноват. Обе вещи правда, Лиз. Одновременно.
Дочь молчала.
—— И ещё я думаю, — Вера подбирала слова, как будто собирала осколки, чтобы не пораниться, — что ты можешь злиться на него. При этом можно и жалеть его. Не обязательно выбирать только одно. Ты вправе его пожалеть.. И при этом жалеть его тоже не запрещено. Не обязательно выбирать что-то одно.. И имеешь право его пожалеть. И необязательно выбирать что-то одно.
— Я не знаю, злюсь ли я.
— Узнаешь. Не сейчас. Утром или через неделю. Когда первый шок пройдёт.
Лиза потёрла глаза. Тушь размазалась, и она стала похожа на себя в четырнадцать, когда впервые накрасилась и потом плакала из-за мальчика из параллельного класса. Вера помнила тот вечер. Она тогда сидела рядом на кровати и гладила Лизу по голове, и думала: хотя бы этот парень просто дурак, а не как её отец.
— Мам, а ты? Ты злишься?
— Я перестала злиться года четыре назад. Может, пять. Точно не помню когда. Просто однажды обнаружила, что не злюсь. Как обнаруживаешь, что перестала болеть поясница. Не заметила момент.
— А что вместо злости?
— Ничего, Лиз. Пустое место. Не хорошее и не плохое. Просто пустое.
Вера уехала домой в четвёртом часу. Такси заказала с телефона, пока стояла на лестнице. Лиза хотела проводить, но Вера сказала: иди спать, завтра с Глебом рано вставать.
В машине она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Город за окном ехал мимо: огни, рекламы, пустые остановки. Водитель слушал радио тихо, какой-то джаз, и Вера подумала, что джаз в четыре утра в такси это, наверное, самое странное, что случилось за этот вечер. Хотя нет. Не самое.
Дома она разделась, легла в кровать. Молоко на кухне так и стояло в кружке, остывшее, с плёнкой. Она не стала его выливать. Утром.
Сон не шёл. Она лежала на спине и думала о Геннадии. Не о том, который сидел сегодня на Лизиной кухне с разными носками. О другом. О том, за которого вышла замуж в двадцать шесть.
Он тогда работал водителем. Большой, шумный, с крупными руками и широкой улыбкой. Смеялся громко, так что соседи стучали по батарее. Приносил ей ромашки с поля за гаражами, не розы, не лилии, а ромашки, и она ставила их в банку из-под огурцов на подоконник.
Лиза родилась через два года. Он носил её на руках по квартире и пел что-то невнятное, без слов, просто мелодию. Лиза засыпала у него на плече, и Вера смотрела на них из кухни через дверной проём и думала: вот оно. То, ради чего.
Когда это начало рушиться? Она не могла назвать точную дату. Не было одного момента, после которого всё пошло не так. Было много маленьких. Он стал задерживаться. Потом перестал смеяться. Потом начал пить, не сильно, но заметно. Потом замолчал. А потом ушёл.
И вот что Вера поняла за эти восемь лет: уход не начинается в день, когда человек закрывает дверь. Он начинается гораздо раньше. Может, за годы. Когда перестаёшь смотреть друг другу в глаза за завтраком. Когда разговариваешь только о деньгах и расписании. Когда замечаешь, что ваша кровать стала шире, хотя размер не менялся.
Она заснула под утро. Без снов.
Утром позвонила Лиза.
— Мам, он ушёл.
— Куда?
Вера села в кровати. За окном было серо, московское декабрьское утро без единого намёка на солнце.
— Не знаю. Я проснулась, а его нет. Одеяло сложено. Записка на столе.
— Что написал?
— «Спасибо за чай. Извини, что поздно. Во всех смыслах.»
Вера молчала. В горле стояло что-то, не ком, нет. Что-то тёплое и тяжёлое, как будто проглотила монету.
— И номер телефона оставил, — добавила Лиза. — На обратной стороне записки.
— Ты позвонишь?
Дочь не ответила сразу.
— Не знаю, мам. Наверное. Не сегодня.
— Хорошо.
— А ты?
— Что я?
— Ты позвонишь ему?
Вера встала, прошла на кухню. Кружка с молоком стояла на столе. Плёнка загустела и стала желтоватой. Она взяла кружку, вылила молоко в раковину, открыла воду и смотрела, как белая жидкость закручивается в сливном отверстии.
— Нет, Лиз. Не позвоню.
— Почему?
— Потому что это не моя история. Это ваша с ним.
Она закрыла кран. Поставила кружку в сушилку.
— Но если тебе понадобится, я рядом. Всегда рядом.
Дни шли. Декабрь тянулся, как жвачка на морозе: медленно, неохотно, с хрустом. Вера работала, варила суп, гуляла с подругой Тамарой по набережной по субботам. Тамара знала про Геннадия, Вера рассказала ей на третий день.
— И что ты чувствуешь? — спросила Тамара, прикуривая на ветру.
— Знаешь, ничего особенного. Удивительно мало чувствую.
— Это нормально.
— Может быть.
Тамара затянулась и выпустила дым, который ветер тут же унёс в сторону реки.
— А Лизка?
— Лизка молчит. Я не давлю.
— Правильно.
Они шли вдоль парапета. Река была тёмной и плоской, как зеркало, в которое не хочется смотреть. На другом берегу мигали огни многоэтажек.
— Тамар, я вот чего не понимаю. Он мог позвонить. За восемь лет мог набрать номер и сказать: как дела, как дочь. Мог открытку отправить. Денег кинуть на карту. Хоть что-то. Но не сделал ничего. А теперь, когда заболел, когда ему нужна помощь, пришёл.
— И тебя это злит.
— Меня это не злит. Меня это делает усталой. Понимаешь? Не злость, а усталость. Будто я несла сумку восемь лет, поставила, а мне говорят: подними обратно.
— Не поднимай.
— Я и не поднимаю. Но Лиза может.
Лиза позвонила ему через неделю. Вера узнала об этом не от дочери. Лиза рассказала Галине, Галина рассказала Вере. Кружным путём, как всё в их семье.
— Она ему звонила, — сказала Галина по телефону. — Встретились в кафе на Бауманской.
— Я знаю, Галь.
Она не знала. Но сказала так, потому что не хотела выглядеть человеком, от которого дочь скрывает вещи. Хотя именно этим человеком и была.
Вечером Лиза пришла к ней с Глебом. Малыш бегал по квартире, трогал всё подряд: статуэтку на полке, кнопки на пульте, кошачью миску, хотя кошки у Веры не было уже два года. Миска осталась.
— Мам, я с ним виделась, — сказала Лиза, когда Глеб ушёл в комнату.
— Я знаю.
— Откуда?
— Галя.
Лиза усмехнулась. Вера заметила, что у дочери появилась эта усмешка, взрослая, горькая, которой раньше не было.
— Он плохо выглядит, мам. Совсем плохо. Похудел. Жёлтый какой-то.
— Что врачи говорят?
— Ему нужен регулярный диализ. Он встал на учёт в поликлинике, но нужна московская прописка. Временная хотя бы.
— И он попросил тебя.
— Не попросил. Но я поняла.
Вера молчала. За стеной Глеб что-то уронил, и послышался короткий плач, потом тишина, потом смех. Дети так переключаются: секунда, и мир снова прекрасен.
— Лиз, ты хочешь его прописать?
— Я хочу, чтобы он не умер.
Простое предложение. Пять слов. Вера услышала в них всё: четырнадцатилетнюю девочку с кашей, двадцатидвухлетнюю женщину с ребёнком на руках и что-то между ними, что не имеет возраста.
— Это твоя квартира. Твоё решение.
— Мне нужно, чтобы ты не была против.
— Я не против. И не за. Я в стороне, Лиз. Специально в стороне.
Дочь кивнула. Посидела ещё минуту, глядя в окно. Потом встала, позвала Глеба, оделись, ушли.
Вера закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Стояла так минуту или две. Прислушивалась к шагам на лестнице, потом к тишине.
Лиза прописала его. Временно, на полгода. Вера узнала об этом из короткого сообщения: «Сделала. Он оформляет документы в поликлинике».
Она ответила: «Хорошо».
И убрала телефон.
Но ночью, лёжа в темноте, она думала. Не о Геннадии. О Лизе. О том, какой она выросла. О том, что дочь оказалась сильнее, чем Вера предполагала, и добрее, чем Вера в её возрасте.
В двадцать два Вера бы не простила. В двадцать два она была жёсткой, острой, как нож, который только наточили. Не подходи, порежешься. Это потом она стала мягче. От усталости, от возраста, от понимания, что мир не делится на правых и виноватых. Что иногда правых нет. И виноватых тоже нет. Есть просто люди, которые не справились.
А Лиза. Лиза уже сейчас понимала то, до чего Вера дошла к пятидесяти. И непонятно было, радоваться этому или печалиться.
В январе Геннадий начал ходить на диализ. Три раза в неделю, как и сказал. Лиза иногда возила его, когда совпадало с выходными. Вера знала об этом, но не спрашивала. Лиза рассказывала сама, понемногу, как будто проверяла: мама выдержит эту порцию? А эту?
В конце января Лиза привела Глеба к Геннадию.
— Он его увидел и заплакал, мам. Прямо при мне. Сел на корточки и заплакал. Глеб испугался сначала, а потом подошёл и потрогал его за щёку.
Вера слушала. Внутри что-то шевельнулось, как зверь, который спал в берлоге и перевернулся на другой бок. Не проснулся. Просто шевельнулся.
— Мам, он спрашивал про тебя.
— Что именно?
— Как ты. Что делаешь. Одна ли.
— И что ты ответила?
— Правду. Что ты работаешь, живёшь одна, что у тебя всё нормально.
— Всё верно.
Пауза.
— Он сказал, что хочет тебя увидеть.
Вера закрыла глаза. Потолок в её спальне был белый, с трещиной в углу, которую она три года собиралась замазать.
— Я подумаю.
Она думала две недели. Не непрерывно, не мучительно. Мысль приходила и уходила, как автобус мимо остановки, на которой она не собиралась садиться. Иногда замедлялась. Иногда проезжала мимо.
На работе коллега Инна спросила:
— Ты какая-то задумчивая в последнее время. Всё в порядке?
— Всё в порядке, Инн.
— Мужик?
— Бывший.
— О, это серьёзно.
Вера рассмеялась. Коротко, без веселья, но всё-таки рассмеялась. Потому что это действительно было серьёзно, и потому что слово «бывший» она не произносила вслух так давно, что оно стало почти иностранным.
В феврале, в субботу, она позвонила Лизе.
— Скажи ему, что я приду. В воскресенье. К часу.
— Куда?
— К тебе. Пусть будет у тебя.
— Мам, ты уверена?
— Не уверена. Но приду.
Воскресенье. Вера шла от метро и несла пакет с продуктами: мясо, картошка, морковь, лук. Она решила сварить борщ. Не потому что хотела угодить Геннадию. Потому что борщ, борщ — это её сильная сторона. она умеет. И в ситуации, когда не знаешь, что сказать, руки должны быть заняты.
Лиза открыла дверь. За ней, в коридоре, стоял Геннадий. Он надел чистую рубашку, синюю, и Вера подумала: постарался. Для неё постарался. И не знала, что с этим чувством делать.
— Здравствуй, Вер.
— Здравствуй.
Она прошла на кухню, выложила продукты, надела Лизин фартук. Фартук был с подсолнухами, яркий, и Вера в нём выглядела, наверное, нелепо. Но ей было всё равно.
Глеб подбежал к ней, обхватил ногу. Она подняла его, чмокнула в макушку. Пах детским шампунем и чем-то мучным, печеньем, наверное.
— Ба-а!
— Привет, мой хороший.
Геннадий стоял в дверях кухни. Смотрел на них. Вера поймала его взгляд и отвернулась к плите. Не потому что не могла смотреть. Потому что не хотела давать ему больше, чем сама была готова дать.
Она чистила картошку. Он сел за стол. Молчали.
— Вер.
— Что?
— Я не буду просить прощения.
Она положила нож. Повернулась.
— Почему?
— Потому что это пустое слово для того, что я сделал. «Прости» не покроет восемь лет.
Она смотрела на него. На его руки на столе, сухие, с выступающими венами. На синюю рубашку. На лицо, которое она когда-то любила и которое теперь было лицом чужого больного человека.
— Ладно, — сказала она. — Не проси.
И вернулась к картошке.
Борщ варился два часа. За это время Глеб нарисовал четыре рисунка, два из которых подарил Геннадию. Лиза убирала в комнате. А Вера и Геннадий сидели на кухне, и между ними происходило что-то, чему она не могла подобрать название.
Это не было примирением. Не было прощением. Не было даже разговором в привычном смысле. Они обменивались фразами, короткими, бытовыми: «Соль передай», «Лавровый лист нужен?», «У Лизы кран течёт, ты посмотришь?» И он сказал: «Посмотрю». И взял инструмент. И пошёл в ванную.
Вера стояла у плиты и слушала, как он возится с краном. Звук ключа, плеск воды, его голос: «Лиз, а ты давно его не меняла?» И Лиза из комнаты: «Полгода, наверное». И он: «Понятно, прокладка сносилась».
Обычные слова. Обычные звуки. Вера помешивала борщ и чувствовала, как по щеке ползёт слеза. Одна. Она вытерла её тыльной стороной ладони и продолжила мешать.
Не от жалости. Не от радости. От того, что жизнь устроена так сложно и так просто одновременно, что невозможно это уместить ни в какие слова. Можно только варить борщ и слушать, как чужой человек чинит кран в квартире дочери.
Они ели борщ вчетвером. Глеб сидел на высоком стульчике и размазывал сметану по столу. Лиза убирала за ним и одновременно ела. Геннадий ел медленно, маленькими ложками, и Вера заметила, что он не солит. Диета.
— Вкусно, — сказал он.
— Угу, — ответила она.
И больше ничего не нужно было говорить.
После обеда Вера собралась уходить. Надела куртку, повязала платок. Тот же платок, в котором приехала тогда, в ту первую ночь. Геннадий стоял в коридоре.
— Спасибо, Вер.
— Не за что.
Она открыла дверь, вышла на площадку. И обернулась.
— Ген.
— Что?
— Кран проверь через неделю. Если опять потечёт, значит, надо менять весь смеситель.
Он кивнул.
Она пошла вниз по лестнице. На третьем этаже пахло чьим-то ужином, чем-то жареным и луком. На втором, сыростью. На первом она вышла на улицу, и февральский ветер ударил в лицо, холодный и чистый.
Вера пошла к метро. Руки пахли борщом. Она сунула их в карманы и подумала, что надо купить перчатки, старые где-то потерялись.
А ещё она подумала, что не знает, чем это закончится. Вернётся ли Геннадий в их жизнь по-настоящему или исчезнет снова, когда получит, что ему нужно. Простит ли она его когда-нибудь или так и будет жить с этим пустым местом внутри. Будет ли Лиза счастлива или пожалеет о своей доброте.
Она не знала. И впервые за долгое время это незнание не пугало её. Стояло рядом, как попутчик в метро: молчаливое, ненавязчивое. Можно жить и с ним.
На входе в метро она остановилась и посмотрела на небо. Серое, низкое, московское. Ни одного просвета. Но дышалось легко.
Она спустилась вниз по эскалатору. Народу было мало, воскресенье. Где-то играла скрипка, уличный музыкант в переходе.
Вера прошла мимо. Потом вернулась, достала из кошелька сотню и положила в открытый футляр. Музыкант кивнул. Она кивнула в ответ.
И пошла дальше.
