Галина думала, что знает Свету двадцать лет. Но в зале суда напротив неё сидела незнакомая женщина, которая говорила вещи, от которых темнело в глазах.
Галина увидела Свету ещё в коридоре суда. Та стояла у окна, листала телефон и пила кофе из бумажного стаканчика с логотипом кофейни через дорогу. Обычная картина: подруга ждёт, волнуется, пришла поддержать. Галина даже подняла руку, чтобы помахать.
Но Света не посмотрела в её сторону. Она смотрела на дверь, из которой вышел Костя.
Он кивнул Свете. Коротко, по-деловому. Как кивают своим.
Галина опустила руку.
Двадцать лет дружбы. Если точнее, двадцать один год и четыре месяца, потому что Галина помнила дату знакомства. Сентябрь, курсы английского в подвале на Чистых прудах, преподавательница с фиолетовой помадой и привычкой стучать маркером по столу. Света тогда села рядом и шёпотом спросила: «А тут можно списывать?» Галина засмеялась. И всё началось.
Они дружили плотно, как дружат женщины, у которых совпало всё сразу: возраст, район, чувство юмора, размер обуви. Потом Галина вышла замуж за Костю, родила Данилу. Света была свидетельницей на свадьбе. Держала букет невесты, пока Галина поправляла фату в туалете ресторана. Помогала клеить обои в первой квартире на Бирюлёвской. Варила бульон, когда Данила болел ветрянкой и Галина не спала третьи сутки.
Двадцать один год. Это больше, чем брак. Брак продлился шестнадцать.
Всё посыпалось в январе. Не с какого-то конкретного события, не с измены или скандала. Просто однажды утром Галина поняла, что не может вспомнить, когда они с Костей последний раз разговаривали. Не обменивались фразами про продукты, не обсуждали расписание Данилы, а именно разговаривали. Когда он был ей интересен. Когда она хотела что-то рассказать ему, а не подруге.
Она попробовала. В субботу приготовила ужин, зажгла свечу, купила вино. Костя пришёл с работы, посмотрел на свечу и спросил:
— Свет отключали?
— Нет. Я просто хотела…
— А, ладно. Я поем в комнате, ладно? Там футбол.
Он взял тарелку и ушёл. Свеча горела ещё сорок минут, пока Галина мыла посуду. Фитилёк потрескивал в тишине кухни. Запах ванили мешался с запахом средства для мытья.
Она задула свечу и выбросила её в мусорное ведро.
В феврале она позвонила Свете.
— Я, наверное, подам на развод.
Тишина в трубке. Потом вдох.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Гал, ты уверена? Может, просто период такой. У всех бывает.
— У нас этот период длится года три.
Света помолчала. Потом сказала:
— Приезжай ко мне. Поговорим нормально.
Галина приехала. Они сидели на кухне у Светы, пили чай из больших глиняных кружек, которые Света привезла из Суздаля. Квартира пахла корицей и чем-то цветочным, то ли духами, то ли свечой на полке.
— Ты с ним говорила?
— Пыталась. Он не понимает, о чём речь. Для него всё нормально. Мы живём, едим, спим. Он считает, что этого достаточно.
— А тебе недостаточно.
— Мне уже давно недостаточно.
Света крутила кружку в руках, тёрла большим пальцем шершавый бок.
— Ты точно не хочешь к психологу? Вдвоём.
— Предлагала. Он сказал, что к психологам ходят те, кому нечем заняться.
Света кивнула. Не одобрительно, скорее понимающе.
— Ну, ты знаешь, я рядом. Что бы ты ни решила.
Галина тогда подумала: вот за что она любит Свету. Не лезет, не давит, не тянет в свою сторону. Просто рядом.
Просто рядом.
Заявление она подала в марте. Костя отреагировал странно. Не кричал, не уговаривал, не плакал. Посмотрел на неё долгим взглядом, который она не смогла расшифровать, и сказал:
— Ладно.
Одно слово. Даже не вопрос.
— Ладно? И всё?
— А что ты хочешь услышать?
— Не знаю. Что-нибудь.
— Ладно, Галь. Ты решила, значит, решила.
Он ушёл в комнату. Телевизор включился через минуту. Она стояла в коридоре и смотрела на его тапки у двери: коричневые, стоптанные, левый чуть вывернут наружу. Шестнадцать лет она видела эти тапки каждый вечер. И каждое утро.
Пальцы сами сжали ремешок сумки. Она разжала их по одному и пошла на кухню ставить чайник.
Данила учился в десятом классе. Ему было шестнадцать, почти взрослый, но с этим мягким, ещё детским овалом лица и привычкой грызть колпачок ручки, когда думает. Ростом он уже обогнал мать, метр семьдесят восемь, и смотрел на неё сверху вниз, когда она сказала.
— Мы с папой разводимся.
Он не выронил ручку. Не вздрогнул. Просто перестал грызть колпачок и положил его на стол.
— Давно?
— Что давно?
— Давно собирались?
Она не ожидала этого вопроса. Ожидала «почему» или «а как же я». А он спросил «давно», как будто знал, что к этому шло.
— Наверное, давно.
— Ну ладно.
Опять это «ладно». Как у отца. Галина почувствовала, как что-то сдвинулось внутри, не в груди, глубже. В том месте, где живёт вина, которую не назвать и не потрогать.
Данила надел наушники и уткнулся в учебник. Разговор был окончен.
Апрель прошёл в бумагах. Раздел имущества, алименты на Данилу до восемнадцати. Квартира на Бирюлёвской была куплена в браке, по документам пополам. Костя сказал, что оставит её Галине с сыном, если она не будет претендовать на дачу.
— Какую дачу? У нас нет дачи.
— Матери. Она переписала на меня в прошлом году.
— Я не знала.
— Теперь знаешь.
Его тон изменился. Не грубый, но твёрдый. Как будто он тоже принял какое-то решение, пока она думала, что он просто смотрит футбол.
Адвоката Галина нашла через знакомую с работы. Молодая женщина с короткой стрижкой и привычкой щёлкать колпачком ручки во время разговора. Она посмотрела документы, кивнула и сказала:
— Всё стандартно. Если он не будет оспаривать опеку, закончим быстро.
— Он не будет.
— Вы уверены?
— Уверена.
Она была уверена. Костя никогда не боролся. Ни за неё, ни за отношения, ни за ужин при свечах. Почему бы ему бороться за что-то теперь?
Заседание назначили на двадцать третье мая. Галина готовилась спокойно. Собрала папку, перечитала заявление, выбрала серое пальто, потому что оно выглядело по-деловому, без лишних эмоций. Утром выпила кофе, стоя у окна. За окном дворник скрёб лопатой остатки зимнего мусора. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то горьким, то ли сиренью, то ли тополиными почками.
В суде она оказалась за двадцать минут до начала. Коридор пах хлоркой и пылью. Скамейки вдоль стен, линолеум в трещинах, окно с мутным стеклом. Она села, положила папку на колени и стала ждать.
И тогда увидела Свету.
Света стояла у окна с кофе. Бежевый жакет, белая блузка, волосы уложены, как на собеседование. Не так одевается подруга, которая пришла поддержать. Так одевается человек, которого позвали выступить.
Костя вышел из двери в конце коридора. Кивнул Свете. Она кивнула в ответ, убрала телефон в сумку и пошла к нему.
Галина сидела на скамейке и смотрела. Ноги стали тяжёлыми, как будто к каждой привязали по ведру воды. Она попробовала встать и не смогла с первой попытки.
Подошла адвокат. Щёлкнула колпачком.
— Готовы?
— Да. Нет. Подождите. Там Света.
— Кто?
— Моя подруга. Она стоит с моим мужем.
— Бывшим мужем.
— Пока ещё нет.
Адвокат проследила за её взглядом. Нахмурилась.
— Она может быть свидетелем с его стороны. Вы знали?
— Нет.
Три буквы. Но за ними стояло всё: двадцать один год, глиняные кружки из Суздаля, обои на Бирюлёвской, бульон для Данилы. Всё это сейчас не стоило ничего, и Галина понимала это тем же местом, где живёт вина. Только теперь там была не вина. Что-то другое. Холодное и незнакомое.
В зале суда было прохладно, пахло бумагой и старой мебелью. Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и очками на цепочке, перебирала документы. Галина села слева. Костя, напротив. Света, рядом с Костей.
Галина старалась не смотреть. Но глаза сами возвращались к этой картине: подруга и муж по одну сторону стола. Как команда. Как пара.
Судья начала с формальностей. Имена, даты, основания. Голос монотонный, привычный. Для неё это был обычный четверг.
Для Галины четверг не был обычным.
— Истец просит расторгнуть брак по причине невозможности дальнейшего совместного проживания. Ответчик, вы согласны?
Костя встал.
— Нет. Не согласен.
Галина повернула голову так резко, что в шее хрустнуло.
— Что?
— Я не согласен на развод, Ваша честь.
Она посмотрела на адвоката. Та перестала щёлкать колпачком.
— На каком основании? У вас есть возражения?
— Да. Я считаю, что семью можно сохранить. И у меня есть свидетель, который подтвердит, что истец принимает это решение под влиянием эмоций, а не обстоятельств.
Судья подняла очки на нос.
— Свидетель?
— Да. Светлана Игоревна Полякова.
Света встала. Одёрнула жакет. Не посмотрела на Галину.
Вот что Света сказала суду.
Она сказала, что знает обоих супругов больше двадцати лет. Что Галина всегда была склонна к импульсивным решениям. Что она много раз говорила «всё, развожусь» и потом передумывала. Что Костя, хороший, порядочный человек, который обеспечивает семью, следит за домом и никогда не поднимал руку.
— Я считаю, что Галине нужно время, а не развод, произнесла Света ровным, спокойным голосом.
Галина слушала и не узнавала ни слов, ни человека. Это была не Света. Не та Света, которая сидела на кухне и крутила глиняную кружку. Не та, которая сказала «я рядом, что бы ты ни решила».
Внутри что-то отвердело. Галина сжала руки на коленях. Ногти впились в ладони, но она этого не чувствовала.
— Истец, вы хотите что-то сказать? Судья смотрела на неё поверх очков.
Галина встала. Ноги держали, и это удивило её саму.
— Я хочу спросить свидетеля.
— У вас будет такая возможность. Ваш адвокат…
— Одну минуту. Пожалуйста.
Судья помолчала. Кивнула.
Галина повернулась к Свете. Та наконец посмотрела на неё. Глаза знакомые, серо-зелёные, с крапинками у зрачка. Но выражение чужое.
— Свет, когда он тебя попросил?
Тишина. Кто-то в зале кашлянул.
— Когда Костя попросил тебя прийти сюда как его свидетель?
Света облизнула губы. Быстрое, нервное движение.
— Три недели назад.
— Три недели. Мы с тобой виделись две недели назад. Ты спрашивала, как я себя чувствую. Приносила мне мандарины. Помнишь?
— Галь, это не…
— Ты сидела у меня на кухне и говорила, что я молодец. Что я сильная. Что я правильно делаю.
Света опустила глаза.
— А потом пришла сюда и сказала судье, что я импульсивная.
Адвокат тронула Галину за локоть. Галина не обернулась.
— Почему?
Слово повисло в воздухе. Потолок в зале был высокий, и звук уходил вверх, как дым.
Света ответила не сразу. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и Галина заметила, что каблуки у неё новые. Не разношенные. Натирают.
— Он позвонил мне и попросил. Сказал, что боится потерять семью. Что хочет измениться, но ты не даёшь ему шанса. Что он… что он не знает, как до тебя достучаться, и что я единственная, кого ты послушаешь.
Галина слышала каждое слово. Каждое. И параллельно слышала, как за окном суда проехала машина, как скрипнул стул судьи, как шуршит бумага на столе.
— И ты поверила?
— Я не знаю, Галь. Я просто… Он был убедительный. Он реально переживает.
— Он шестнадцать лет ест ужин перед телевизором. Это не переживания, Свет. Это привычка.
Света дёрнула плечом. Маленькое движение, почти незаметное. Но Галина видела его тысячу раз: так Света реагировала, когда знала, что неправа, но не хотела признавать.
— Ваша честь, прервала адвокат, поднимаясь. Свидетельские показания основаны на субъективной оценке эмоционального состояния истца, а не на фактах, имеющих отношение к делу. Прошу учесть это при принятии решения.
Судья кивнула. Записала что-то.
Галина села. Руки дрожали. Она спрятала их под стол и переплела пальцы.
Перерекание продолжалось ещё двадцать минут. Костин адвокат, пожилой мужчина в мятом пиджаке, говорил про совместное имущество, про ребёнка, про необходимость срока на примирение. Адвокат Галины отвечала чётко и сухо, как будто стреляла короткими очередями.
Судья назначила срок для примирения. Три месяца.
— Это стандартная практика, шепнула адвокат Галине. Не повод для беспокойства. Через три месяца, если вы подтвердите позицию, расторгнут.
Галина кивнула. Встала. Взяла папку.
В коридоре Костя ждал у двери. Она прошла мимо, не замедлив шага.
— Галь.
— Нет.
— Галя, послушай.
— Нет, Костя.
Она дошла до лестницы и почувствовала на плече чужую руку. Развернулась.
Света. Лицо красное, глаза мокрые.
— Галь, подожди. Дай объясню.
— Ты уже объяснила. Перед судьёй. Очень складно получилось.
— Я не хотела тебе навредить. Правда.
— А что ты хотела?
— Помочь. Я думала, что помогаю.
— Кому?
Света открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Вам обоим.
— Нам обоим. Галина повторила эти слова и услышала, как глупо они звучат здесь, в казённом коридоре с мутным окном и запахом хлорки. Ты двадцать лет знала, что он меня не слышит. Ты первая сказала мне, ещё пять лет назад, помнишь? «Галка, он тебя не видит». Твои слова. А сейчас ты пришла сюда и сказала, что я импульсивная.
Света вытерла глаза тыльной стороной ладони. Тушь размазалась по виску.
— Он заплакал, Галь. Когда звонил мне. Я никогда не слышала, чтобы Костя плакал.
Галина остановилась.
Костя плакал. Она пыталась представить это и не могла. За шестнадцать лет она не видела его слёз. Ни разу. Ни когда умер его отец, ни когда Данила сломал руку на физкультуре, ни когда она сказала «я подаю на развод».
Он плакал по телефону. Свете. Не ей.
— А мне он сказал «ладно», тихо произнесла Галина.
Домой она добиралась на автобусе. Могла вызвать такси, но не хотела. Хотела времени. Семь остановок от суда до Бирюлёвской, и ещё пешком через двор, мимо детской площадки с облупившейся горкой.
Она села у окна и смотрела, как город проплывает мимо. Женщина с коляской. Собака на длинном поводке. Мужчина с пакетами из продуктового. Всё обычное, всё привычное, а внутри что-то сломалось. Не с треском. Тихо, как нитка, которая рвётся, если тянуть медленно.
Света написала сообщение. Галина увидела уведомление, но не открыла. Потом ещё одно. И ещё.
Телефон вибрировал в кармане пальто, и она прижала его ладонью через ткань, чтобы не чувствовать.
В автобусе пахло бензином и чьими-то пирожками. Женщина на соседнем сиденье разговаривала по телефону шёпотом: «Нет, я же сказала, не надо. Я сама решу. Не лезь». Галина отвернулась к окну и прижала лоб к стеклу. Стекло было холодным. В мае. Почему-то это показалось ей правильным.
Данила был дома. Сидел на кухне, ел макароны из кастрюли ложкой. Учебник лежал рядом, раскрытый на странице с формулами.
— Мам, как прошло?
— Дали три месяца на примирение.
— А потом?
— А потом разведут.
Он кивнул и подцепил следующую порцию макарон. На щеке у него была полоска от подушки. Значит, спал днём. Значит, опять не ложился вовремя.
— Пап звонил.
— Что сказал?
— Спросил, есть ли я хочу. Я сказал, что ем.
Галина села напротив. Стол был тот же, за которым они ужинали втроём все эти годы. Клеёнка в мелкий цветочек, купленная три года назад, уже потёртая по краям. Она провела пальцем по потёртости и подумала: три года. Клеёнка протёрлась быстрее, чем она решилась.
— Мам.
— М?
— Тётя Света заходила в субботу?
Галина подняла глаза.
— Нет. А что?
— Она звонила в домофон. Я открыл. Она поднялась, постояла у двери и ушла. Не позвонила в дверь.
— Когда это было?
— В субботу, я же говорю. Дней десять назад.
Десять дней назад. Это было после того, как Костя позвонил Свете. И до того, как Света принесла мандарины. Она приходила сюда, стояла у двери и не смогла нажать звонок. А потом всё-таки пришла, с мандаринами и словами «ты молодец, ты сильная, ты правильно делаешь».
Галина представила Свету у двери. Стоит, держит сумку, смотрит на номер квартиры. Решает. Не решается. Уходит.
Знала, что предаёт, и всё равно пришла с мандаринами.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Ешь.
Вечером она перечитала Светины сообщения. Четыре штуки.
«Галь, прости. Я дура.»
«Я правда думала, что помогаю.»
«Он так просил. Говорил, что без тебя не может. Я поверила.»
«Позвони мне. Пожалуйста.»
Галина прочитала каждое дважды. Положила телефон на тумбочку экраном вниз.
За стеной бубнил телевизор. Костя был в своей комнате. Они уже месяц спали раздельно: она в спальне, он в гостиной на диване. Диван был короткий, и Костя каждое утро вставал с больной спиной, но не жаловался. Галина знала это, потому что слышала, как он кряхтит в шесть утра, переворачиваясь.
Она лежала и думала о Свете. Не о предательстве. О другом.
О том, что Костя позвонил Свете, когда не мог позвонить ей. О том, что он заплакал перед чужой женщиной, потому что перед своей не умел. О том, что Света услышала его слёзы и решила, что это важнее, чем слово, данное подруге.
И о том, что, может быть, Света была права в одном: он действительно переживал. Просто переживал не так, как Галина хотела. Не свечами. Не разговорами. Не ужинами. А звонком чужому человеку, потому что своему не мог.
Эта мысль не принесла облегчения. Она легла на дно, как камень, и осталась там.
В июне Галина не звонила Свете. Света тоже не звонила. Писала раз в неделю: короткие сообщения без вопросов. «Думаю о тебе.» «Надеюсь, ты в порядке.» «Я здесь.»
Галина читала и не отвечала.
На работе всё шло как обычно. Она работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, считала чужие деньги и составляла отчёты. Коллеги ничего не знали. Или знали и не спрашивали, что, в общем, одно и то же.
В обеденный перерыв она выходила на улицу, покупала кофе в ларьке у метро и стояла на углу, глядя на поток машин. Гудки, выхлопы, чей-то смех из открытого окна. Она пила кофе маленькими глотками и считала дни до следующего заседания.
Семьдесят два дня. Потом шестьдесят. Потом сорок пять.
Костя вёл себя иначе. Не как человек, который смирился. Как человек, который пытается. Он стал приходить домой раньше. Мыл за собой посуду, хотя раньше оставлял тарелку в раковине. Один раз принёс продукты, не те, что она просила, а те, что увидел сам: помидоры, базилик, моцареллу.
— Ты что, готовить собрался?
— Подумал, может, вместе.
— Костя.
— Что? Нельзя?
Она посмотрела на пакет с продуктами. Моцарелла была мягкая, в правильной упаковке, не та дешёвая, что он обычно хватал не глядя. Он выбирал.
Она взяла пакет и поставила на стол.
— Хорошо. Давай вместе.
Они молча резали помидоры. Стояли рядом у одной разделочной доски, и их локти иногда соприкасались. Базилик пах резко, зелено, свежо. Костя режал его неровно, крупными кусками. Она не поправила.
Ужин они съели на кухне. Без телевизора. Без футбола. В тишине, которая была не пустой, а какой-то другой. Настороженной, но живой.
— Спасибо, сказала она.
— За что?
— За моцареллу.
Он посмотрел на неё и чуть улыбнулся. Первый раз за полгода. Не широко, не радостно. Просто уголки губ дрогнули. Как будто мышцы забыли, как это делается, и пробуют заново.
В июле она всё-таки набрала Свету. Не чтобы простить. Не чтобы поговорить. Чтобы понять.
Света сняла трубку на третьем гудке.
— Галь?
— Да.
Молчание. Обе дышали в трубку, и это было странно, потому что двадцать один год они не умели молчать друг с другом. Всегда находились слова: про работу, про мужчин, про сериалы, про фигуру, про матерей, про усталость.
— Света, я хочу спросить одну вещь.
— Спрашивай.
— Ты веришь, что он изменится?
Долгая пауза. Галина слышала, как Света пьёт воду. Глоток, ещё один.
— Нет.
— Тогда зачем ты пришла?
— Потому что он попросил. И потому что я испугалась.
— Чего?
— Что ты уйдёшь, и он останется один, и это будет на мне. Что я не удержала, не отговорила, не помогла. Что я буду виновата.
— Виновата. В моём разводе.
— Глупо звучит, да?
— Очень.
Света засмеялась. Короткий, хриплый смех, похожий на кашель. И Галина вдруг узнала этот смех: так Света смеялась в сентябре двадцать один год назад, когда спросила «а тут можно списывать?».
— Я облажалась, Галь.
— Да.
— Сильно.
— Да.
— Ты простишь?
Галина стояла у кухонного окна. За окном дети играли в мяч во дворе. Мяч стучал о землю с равными промежутками, и этот стук был похож на метроном.
— Не знаю. Не сейчас.
— Ладно.
Опять «ладно». Как все в её жизни.
В августе Костя заговорил первым. Не о бытовом. О настоящем.
Они сидели на кухне после ужина. Данила ушёл к другу. В квартире было тихо, только холодильник гудел ровно и привычно.
— Я ходил к психологу.
Галина чуть не уронила чашку. Не потому что это было невозможно, а потому что он сказал это так просто, как будто объявил, что заходил в аптеку.
— Когда?
— Три раза. В июне начал.
— Ты сказал, что к психологам ходят те, кому нечем заняться.
— Я много чего говорил. Не всё было правдой.
Он смотрел в стол. Пальцы обхватили чашку с обеих сторон. Костины руки. Большие, с широкими запястьями, с мозолью на правом указательном от ручки инструмента. Она знала эти руки наизусть.
— Мне там сказали, что я не умею говорить о чувствах. Что заменяю слова действиями, а когда действия не помогают, отключаюсь.
— Это правда?
— Это правда.
Он поднял глаза. Тёмно-карие, с жёлтыми крапинками у зрачка. Она видела эти глаза шестнадцать лет, но сейчас в них было что-то новое. Не слёзы. Что-то перед слезами: напряжение, которое держит, но вот-вот не удержит.
— Я не хочу развода, Галь. Но если ты хочешь, я не буду мешать. Больше не буду.
— А Света?
— Я не должен был её просить. Это была ошибка.
— Не ошибка, Костя. Подлость.
Он дёрнулся, как от пощёчины. Кивнул.
— Подлость. Да.
Они молчали. Холодильник гудел. За окном стемнело, и кухня освещалась только лампой над плитой: жёлтый круг на потолке, тени по углам.
— Я думала, тебе всё равно, сказала Галина. Что ты сказал «ладно» и пошёл смотреть футбол.
— Я не смотрел футбол. Звук был включён. Я сидел и смотрел в стену.
Она представила это. Костя на диване, телевизор орёт, а он смотрит в стену. И не может позвонить ей, потому что не знает, что сказать. И звонит Свете. Потому что со Светой можно не подбирать слова.
— Зачем ты позвонил ей, а не мне?
— Потому что тебе я боюсь.
— Боишься?
— Тебя. Твоих вопросов. Того, что ты спросишь то, на что я не смогу ответить.
— Ты и сейчас не можешь.
— Но я пытаюсь.
Это было правдой. Она видела это. Не в словах, а в том, как он держал чашку: двумя руками, крепко, как будто боялся, что она выскользнет.
В сентябре, за неделю до второго заседания, Галина встретила Свету случайно. В магазине на углу. Света стояла у полки с крупами и читала состав гречки. Увидела Галину, замерла.
Обе стояли в проходе между стеллажами, и мимо них протискивалась женщина с тележкой.
— Привет, сказала Света.
— Привет.
— Ты как?
Галина посмотрела на неё. Серо-зелёные глаза, крапинки у зрачка. Лицо похудевшее, скулы острее, чем были. Под глазами синяки, заретушированные неаккуратно: край тонального видно у виска.
— Нормально.
— Это хорошо.
Молчание. Женщина с тележкой проехала мимо и задела Галину по локтю. Та отступила на шаг.
— Свет.
— Да?
— Зачем ты приходила к нам десять дней назад? До суда. Стояла у двери и ушла.
Света опустила пачку гречки обратно на полку. Медленно, аккуратно, этикеткой вперёд.
— Хотела сказать тебе. Заранее. Что он попросил, и что я согласилась. Хотела, чтобы ты не узнала в зале суда.
— Но не сказала.
— Не смогла. Стояла у двери и не смогла нажать звонок. Потому что если бы ты открыла, я бы не пошла. И он бы остался без свидетеля. И без шанса. А я пообещала ему.
— Его шанс был важнее моего доверия.
— Нет. Но я тогда так не думала.
Галина взяла с полки пачку риса. Не потому что нужен был рис. Нужно было что-то держать в руках.
— Я скучаю по тебе, Галь.
— Я тоже. Но это ничего не меняет.
Она пошла к кассе. Рис лежал в руке, тяжёлый и ненужный.
Заседание состоялось двадцать второго сентября. Тот же коридор, тот же запах хлорки, тот же линолеум. Но на этот раз Светы не было.
Костя пришёл без адвоката. Один. В чистой рубашке, которую Галина не видела раньше. Синяя, в мелкую полоску. Купил сам.
Он не возражал.
Судья посмотрела на обоих. Задала вопросы. Галина подтвердила. Костя кивнул.
— Вы уверены?
— Да, сказала Галина.
Костя сказал:
— Да.
Это «да» было не такое, как его «ладно» в январе. Другое. В нём была тяжесть. Как будто слово весило больше, чем буквы.
Судья зачитала решение. Брак расторгнут.
Галина вышла в коридор. Ноги несли сами. Она дошла до окна, того самого, у которого Света стояла с кофе в мае, и остановилась.
Костя вышел следом. Встал рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки.
— Галь.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За шестнадцать лет.
Она повернула голову. Он смотрел в окно. Лицо спокойное, но подбородок чуть дрожал. Одна мышца, маленькая, под кожей.
— Тебе спасибо, сказала она.
— За моцареллу?
Она не улыбнулась. Но что-то внутри качнулось: маятник, который стоял полгода и вдруг сдвинулся.
— За то, что пошёл к психологу. За то, что сказал «да», а не «ладно».
Он кивнул. Развернулся. Пошёл к лестнице.
Галина стояла у окна и смотрела ему вслед. Рубашка синяя, в мелкую полоску. Спина прямая. Шаг тяжёлый. Левый ботинок чуть скошен, как левый тапок, который стоял у двери шестнадцать лет.
Вечером позвонила Света.
Галина посмотрела на экран. Три гудка. Четыре. Пять.
Она сняла трубку.
— Алло.
— Развели?
— Развели.
Молчание. Долгое, тягучее. Как мёд, который достают из банки ложкой.
— Мне приехать?
— Нет.
— Ладно.
— Свет.
— Да?
— Не говори «ладно».
Пауза. Потом тихий смех. Хриплый, короткий.
— Хорошо, Галь. Не буду.
Галина положила трубку. Посидела на кровати. Потом встала, пошла на кухню и включила свет. Яркий, верхний. Не тот, что над плитой.
На столе стояла чашка Кости. Он забыл её утром. Белая, с отбитой ручкой, с коричневым кольцом от чая на дне.
Она подняла чашку. Подержала в руках. Вымыла. Вытерла полотенцем.
Открыла шкаф и поставила на верхнюю полку. Туда, куда не дотянуться без табуретки.
Закрыла дверцу.
На кухне было тихо. За окном шумел двор: чьи-то голоса, хлопнувшая дверь подъезда, далёкий гудок.
Галина села за стол. Провела пальцем по потёртой клеёнке в мелкий цветочек.
Три года этой клеёнке. Пора менять.
Она достала телефон и открыла сообщения. Нашла Светин контакт. Долго смотрела на экран.
Не написала. Но и не удалила.
Телефон лёг на стол экраном вверх. Рядом с тем местом, где стояла чашка с отбитой ручкой.
