Осенний дождь в промзоне на окраине города пахнет мокрым асфальтом и безысходностью. Для рыжей кошки Муси этот запах стал последним, что она запомнила перед тем, как мир начал меркнуть.
Всё началось три дня назад.
— Лена, переноску взяли? — крикнул отец из коридора, пока грузчики тащили диван.
— Ой! — вскрикнула женщина. — Она на старом балконе осталась! Сережа, я забыла её в спешке!
— Да выскочит, не маленькая, — отмахнулся муж, подписывая накладную. — Мусенька, кис-кис, домой! — лениво позвал он, но кошка, напуганная грохотом, уже выскользнула в подъезд, когда кто-то из рабочих оставил железную дверь нараспашку.
Первый день она провела в затопленном подвале. На второй день ливень выгнал её на улицу. К третьему дню у неё не осталось сил. Она попыталась перепрыгнуть через канаву, заполненную ледяной жижей, но лапы подкосились. Муся упала прямо в воду. Выбравшись на бетонный блок, она свернулась в дрожащий клубок за ржавой плитой. Шум машин стал глухим, а холод — уютным и убаюкивающим.
— Да чтоб тебя! — выругался Дядя Коля, ночной сторож овощной базы, споткнувшись о кусок арматуры. — Темень, хоть глаз выколи. Петрович, ты фонарь нормальный выдать не можешь? Одни крошки на складе, а я ноги ломай!
— Нормальный у тебя фонарь, не ной, — прохрипела рация на поясе. — Обход сделал?
— Делаю! — огрызнулся Коля, светя желтым лучом по бетонным заборам.
Пятно света выхватило из темноты неестественно рыжий комок.
— Тьфу, пакость. Опять эти дворовые… — Коля пнул носком ботинка камешек. — Эй, брысь!
Муся не пискнула. Она не дрожала, её бил жесткий, спазматический озноб. Она безжизненно свесила лапу с бетонного блока.
— Помираешь, что ли? — буркнул сторож, щурясь. — И черт с тобой. Мне дохлые кошки на участке не нужны, только протоколы с санэпидемстанцией не хватало.
Он сделал шаг, чтобы уйти, но фонарь снова мазнул по рыжей шерсти. Коля тяжело вздохнул, сплюнул на асфальт и достал из кармана потертую рабочую рукавицу.
— Ладно, зараза. Только не ори потом, — пробормотал он, крякнул и грубо, словно мешок с картошкой, сгреб Мусю в охапку. Кошка лишь слабо выдохнула горячий пар ему в рукав.
В своей каморке, пропахшей дешевым чаем и соляркой, Дядя Коля первым делом включил старый масляный обогреватель.
— Ну и вонища от тебя, — скривился он, разглядывая кошку на столе. — Весь бок в мазуте. Где ты только валялась, тварь блохастая?
Он достал из тумбочки початую бутылку водки.
— Не хватало мне еще лишая подхватить, — ворчал Коля, наливая немного на ватку. — Ну-ка, открывай рот, алкоголичка.
Он насильно влил несколько капель Мусе в пасть. Кошка дернулась, закашлялась, но тепло начало медленно расползаться по венам. Затем сторож принялся растирать её ледяное тельце сухим вафельным полотенцем.
— Да не вертись ты, дура! — прикрикнул он, когда Муся слабо попыталась выпустить когти. — Сил у неё нет… Тьфу, сентиментальный стал на старости лет. Жена узнает — со свету сживет. «Опять ты, Коля, со своими помойными котами возишься!».
Всю ночь он сидел на колченогом стуле, держа завернутую в шерстяное одеяло кошку на коленях.
— На, — он ткнул ей в нос кусочек теплой колбасы. — Жри.
Муся не реагировала.
— Ну и черт с тобой, — снова начал злиться Коля, но осекся. Под утро, когда каморка прогрелась, дрожь кошки начала стихать. Она судорожно сглотнула мясо и ткнулась мокрым носом в его жесткую ладонь.
— Ожила, — с удивлением констатировал сторож. — Глаза-то… желтые, как у рыси.
Утром, сдав смену, он не пошел домой.
— Ты куда это с узлом? — окрикнула его баба Зина с проходной. — Смена кончилась, Коля!
— Да так… дело одно, — буркнул он, кутая Мусю в свою чистую фланелевую рубашку.
— Никак, кошку на живодерку несешь? — прищурилась вахтерша.
— Типун тебе на язык, Зин. Наоборот. Потерялась она, — неожиданно для самого себя ответил Коля и быстро вышел на улицу, пока баба Зина не начала читать нотации.
Он нашел нужный двор к полудню. Семья уже расклеила десятки объявлений. Мать девочки плакала у подъезда, прижимая к себе дочку в розовой куртке.
— Ну всё, Леночка, не плачь. Если не найдется, возьмем другую, из приюта, — говорил муж, пытаясь её утешить.
— Другую?! — всхлипывала Лена. — Я хочу Мусю! Она у меня с рук не слезала!
Дядя Коля остановился перед ними, переминаясь с ноги на ногу.
— Это не ваша тут орет? — хрипло спросил он, разворачивая рубашку.
Муся открыла глаза. Увидев знакомые лица, она издала тихий, скрипучий звук.
— Муся! — взвизгнула девочка, бросаясь к кошке. — Мамочка, это она! Живая!
— Господи… — выдохнула мать, хватаясь за сердце. — Мы… мы даже не знаем, как вас благодарить. Вы её в больницу везите, она же ледяная! Вот, возьмите деньги на ветеринара…
— Не надо мне ваших денег, — поморщился Коля, отступая на шаг. — Вы главное, дверцу-то в переноске плотнее защелкивайте. А то бегают тут… бездельничают.
Он уже развернулся, чтобы уйти, но Муся вдруг извернулась. Она вытянула шею, прищурила желтые глаза и, собрав всю волю, прыгнула. Неуклюже, тяжело, но прямо на широкое плечо Дяди Коли.
Она ткнулась мокрым лбом в его небритую, пахнущую соляркой щеку и громко, раскатисто заурчала. Впервые в жизни.
Мужчина замер, боясь пошевелиться. Его суровое лицо дрогнуло.
— Это… чего она? — растерянно спросил он у матери девочки.
— Она… она никогда раньше не мурчала так громко, — прошептала та, вытирая слезы. — И на руки к чужим никогда не шла.
— Иди уж… домой, — хрипло сказал Коля, аккуратно снимая кошку с плеча и передавая её на руки девочке. — Замерзнешь еще раз — больше не приду. У меня смены тяжелые, некогда за всякими рыжими лазить.
— Дяденька! — окликнула его Лена. — А как вас зовут? Мы вам открытку нарисуем!
— Николай, — буркнул сторож, не оборачиваясь. — Только открыток мне не надо.
И, не дожидаясь ответа, быстро зашагал к автобусной остановке, ссутулившись больше обычного. А Муся, сидя в теплых объятиях хозяйки, долго смотрела ему вслед, и в её желтых глазах больше не было страха смерти — только тяжелая, сытая усталость и огромное, по-кошачьи молчаливое знание о том, что мир всё-таки умеет быть добрым.
