Лариса узнала о кредите мужа случайно. Квитанция выпала из кармана куртки, когда она искала ключи от машины. Один визит к юристу изменил всё, но не так, как она ожидала.
Квитанция лежала в левом кармане его куртки. Лариса искала ключи от машины, а нашла бумажку, сложенную вчетверо, с логотипом банка и суммой, от которой пальцы сами разжались.
Девятьсот тысяч. Ежемесячный платёж: семнадцать двести. Дата оформления: август прошлого года.
Она стояла в прихожей, держала эту бумажку двумя пальцами и слушала, как в ванной льётся вода. Геннадий брился. Напевал что-то. Она не могла разобрать мелодию, потому что в ушах стучало.
Они познакомились восемь лет назад на дне рождения общего знакомого. Лариса тогда работала в страховой компании, носила очки в тонкой оправе и стригла чёлку ровно по бровям. Геннадий пришёл в мятой рубашке, пах одеколоном и смеялся громче всех за столом.
— Ты всегда так серьёзно смотришь? — спросил он, подсаживаясь.
— Я просто смотрю.
— А мне кажется, ты оцениваешь.
Она тогда улыбнулась. Впервые за вечер. И он это заметил, запомнил. Потом рассказывал всем: «Я её рассмешил, и всё, пропал».
Восемь лет. Дочка Полина, пять лет. Двушка в Мытищах, взятая в ипотеку на двоих. И вот теперь квитанция.
Лариса аккуратно сложила бумажку обратно вчетверо, положила в карман куртки и взяла ключи с полки. Руки не дрожали. Она этому удивилась.
Вечером, когда Полина уснула, Лариса села на кухне. Чайник закипел, она не встала. Пар поднимался к потолку, и пластиковая ручка щёлкнула, отключаясь.
— Гена.
Он сидел в комнате, листал телефон. Пришёл не сразу.
— Чего?
— Сядь.
Он сел напротив. Потёр переносицу, как делал всегда, когда чувствовал, что разговор будет не про ужин.
— Что за кредит?
Тишина. Потом звук, похожий на вздох. Потом он потянулся к чайнику, налил себе воду в кружку и отпил, хотя кипяток.
— Откуда ты знаешь?
— Квитанция. В куртке.
— Я собирался сказать.
— Когда?
Он молчал. Вода в кружке парила. Лариса смотрела на его руки, на костяшки пальцев, на обручальное кольцо, которое он крутил большим пальцем левой руки. Привычка. Всегда крутил, когда нервничал.
— Мать попросила, — сказал он наконец. — На дачу.
Лариса откинулась на спинку стула. Дача. Конечно, дача.
Дача Зинаиды Павловны стояла в Орехово, сорок минут электричкой от Курского вокзала. Шесть соток, дом из бруса, обшитый сайдингом в 2019-м, баня, которую начали строить и бросили, и участок, заросший малиной по пояс.
Зинаида Павловна, свекровь Ларисы, была женщиной крепкой. Рост метр шестьдесят два, широкие плечи, голос низкий, с хрипотцой от сигарет, которые она курила тайком за баней, думая, что никто не знает. Ей было шестьдесят один. Она красила волосы в каштановый, носила вельветовые брюки и кроссовки с ортопедическими стельками.
Дачу она получила от своей матери, Полины Андреевны, в наследство. Полина Андреевна умерла в 2016-м, Зинаида вступила в наследство, оформила всё, и с тех пор каждое лето проводила там: сажала помидоры, варила варенье и звонила Геннадию с просьбами. Забор подгнил. Крыша потекла. Насос сломался. Каждый сезон что-то новое.
А Геннадий не умел говорить матери «нет». Лариса это знала с первого года. Знала и молчала, потому что Зинаида Павловна была вдовой, жила одна, и спорить с ней означало спорить с женщиной, у которой единственный сын.
— Девятьсот тысяч на дачу? — Лариса говорила тихо. Полина спала за стеной, и голос приходилось держать на привязи. — Гена, у нас ипотека. У нас Полинке через год в школу. Ты взял кредит и не сказал мне.
— Мать плакала.
— А я не плачу. Я спрашиваю: зачем?
Он потёр лицо ладонями. Щетина скрипнула. Запах его крема после бритья, мятный, резкий, стоял в кухне как третий человек.
— Крышу переделали полностью. Баню достроили. Забор новый. И колодец.
— Колодец.
— Старый обвалился.
— И всё это на кредит, который ты оформил на себя. Без меня.
Он кивнул. Кружка стояла перед ним, он обхватил её обеими руками, и Лариса подумала: как маленький. Сидит и держится за кружку, будто она якорь.
— Мать обещала отдавать по частям, — сказал Геннадий.
— И сколько отдала?
Молчание.
— Сколько, Гена?
— Ничего. Пока ничего. Она сказала, пенсия маленькая, и…
Лариса встала. Подошла к окну. За окном двор, детская площадка, фонарь, под которым всегда собирались коты. Два кота сидели и сейчас, рыжий и полосатый, как будто им нечего делать и некуда торопиться.
Она завидовала котам.
Утром она позвонила Наташе. Наташа работала в юридической консультации на Профсоюзной, они дружили со школы. Наташа была на год старше, на полголовы выше, говорила быстро, думала ещё быстрее и носила серьги-кольца, которые звенели при каждом повороте головы.
— Лар, погоди. Давай с начала. Кредит оформлен на мужа?
— На него.
— Ты согласие давала?
— Нет. Я вообще не знала.
— Так. Деньги пошли на дачу свекрови?
— На ремонт, да. Крыша, баня, забор, колодец.
— Дача в чьей собственности?
— Свекрови. Зинаида Павловна.
Пауза. Серьги звякнули. Наташа переложила телефон к другому уху.
— Лар, приезжай ко мне. Завтра в час. Привези всё, что есть: квитанцию, выписку по кредиту, если достанешь, документы на дачу, если есть копии.
— Документы на дачу у Зинаиды.
— Попроси у мужа. Скажи, надо для налоговой. Или для страховки. Придумай.
Лариса положила телефон на стол. Полина завтракала, ковыряла кашу ложкой и строила из неё горку. Овсянка стекала обратно в тарелку.
— Мам, а почему папа ушёл без завтрака?
— Торопился.
— А куда?
— На работу.
Полина кивнула и продолжила строить горку. Ей было пять. Мир пока был простым.
Документы Лариса нашла сама. Геннадий хранил всё в коричневой папке на антресолях, за чемоданом и коробкой с ёлочными игрушками. Там были копии: свидетельство о праве собственности на дачу, кадастровый паспорт, старая выписка из ЕГРН и договор на кредит.
Она села на пол в коридоре, спиной к стене, и начала читать. Кредитный договор, двенадцать страниц мелким шрифтом. Сумма: девятьсот тысяч. Срок: пять лет. Ставка: четырнадцать и восемь. Цель кредита: «на личные нужды». Залога нет. Поручителя нет.
Девятьсот тысяч без залога. Геннадий работал инженером на заводе, получал восемьдесят пять тысяч. Ипотека забирала тридцать две. Кредит ещё семнадцать. Оставалось тридцать шесть на семью. На еду, одежду, садик Полине, бензин, коммуналку.
Лариса закрыла папку. Пыль от антресолей осела на джинсы. Она сидела и считала. Тридцать шесть тысяч на троих.
На кухне тикали часы. За стеной Полина разговаривала с плюшевым медведем, объясняла ему, что каша невкусная, но полезная.
Наташин кабинет пах кофе и бумагой. Маленькая комната на третьем этаже, стол завален папками, на подоконнике кактус и фотография Наташиной дочки в рамке. Стул для клиентов скрипел.
Лариса положила папку на стол. Наташа надела очки, те самые, в красной оправе, которые она называла «боевыми», и начала читать.
Минут десять тишины. Наташа листала, делала пометки карандашом на полях, иногда поднимала брови. Лариса сидела, сцепив пальцы на коленях. За окном гудела Профсоюзная, автобус остановился, двери зашипели.
— Значит так, — Наташа сняла очки и положила их на стол. — Кредит на мужа. Деньги потрачены на имущество свекрови. Ты согласия не давала. Дача оформлена на Зинаиду Павловну единолично.
— Да.
— Лар, тут есть несколько вариантов. И ни один из них не простой.
Она встала, подошла к окну, открыла форточку. Майский воздух, тёплый и влажный, втянулся в комнату.
— Первое, что приходит в голову: потребовать от свекрови возврата денег. Но юридически кредит оформлен на Геннадия. Она ему ничего не должна, если нет расписки или договора займа между ними.
— Расписки нет.
— Я так и думала. Второй путь: раздел совместного имущества. Вы в браке, кредит взят в период брака, деньги потрачены, но не на семейные нужды. Ты можешь ставить вопрос о том, что этот долг не совместный.
— Подожди. А дача?
Наташа вернулась к столу. Взяла кадастровый паспорт, посмотрела на дату.
— Дача принадлежит свекрови. Но вот что интересно. Ремонт сделан за счёт средств, взятых в кредит твоим мужем. И ремонт капитальный: крыша, баня, забор, колодец. Это неотделимые улучшения чужого имущества.
— И что это значит?
— Это значит, что Геннадий вложил в чужую собственность деньги, которые можно квалифицировать как неосновательное обогащение. По статье 1102 Гражданского кодекса. Зинаида Павловна получила улучшение своего имущества за чужой счёт.
Лариса моргнула. Наташа говорила как на лекции, но глаза у неё были не лекторские. Острые, быстрые.
— То есть мы можем потребовать деньги назад?
— Можем. Но она скажет, что сын сам захотел помочь. Что это был подарок. И суд может с ней согласиться, если нет доказательств обратного.
— Какие доказательства?
— Переписка. Звонки. Свидетели. Что-то, что подтверждает: деньги давались не как подарок, а как помощь с намерением возврата. Или хотя бы что она обещала вернуть.
Лариса вспомнила. Геннадий говорил: «Мать обещала отдавать по частям». Говорил вслух. На кухне. Но кто это слышал, кроме неё?
— У меня есть переписка мужа с матерью, — сказала Лариса. — Он показывал мне однажды, когда жаловался. Там она пишет: «Сынок, я отдам, как только продам яблоки осенью». И ещё: «Потерпи, я рассчитаюсь».
Наташа подалась вперёд.
— Скриншоты есть?
— Нет. Но я могу попросить мужа.
— Попроси. Это важно.
Геннадий пришёл с работы в половине восьмого. Пах маслом и металлом, как всегда после смены. Снял ботинки, прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Есть суп?
— Борщ. Погрей.
Он поставил кастрюлю на плиту. Лариса сидела за столом, перед ней лежал её телефон экраном вниз.
— Гена, мне нужна переписка с твоей мамой. Та, где она обещает вернуть деньги.
Он не обернулся. Стоял спиной, мешал борщ. Плечи напряглись, она видела это по тому, как натянулась ткань футболки между лопатками.
— Зачем?
— Я была у юриста.
Ложка перестала двигаться. Борщ булькнул.
— У какого юриста?
— У Наташи. Ты знаешь Наташу.
— Лар, зачем ты полезла к юристу? Это наше семейное дело.
— Наше семейное дело стоит семнадцать тысяч в месяц. Которые ты платишь за чужую крышу.
Он повернулся. Лицо красное, то ли от пара, то ли от злости. Глаза узкие, как у отца на старых фотографиях.
— Это не чужая крыша. Это дача моей матери.
— Которая стоит на её земле, записана на неё и достанется ей. А кредит висит на тебе. И на мне. На нас, Гена.
Он сел. Борщ кипел, крышка прыгала. Лариса встала, убавила огонь, сняла крышку. Пар пошёл вверх, к потолку, и растворился.
— Я не буду судиться с матерью, — сказал он.
— Никто не просит тебя судиться.
— А чего просит?
— Переписку. Скриншоты. Где она обещает вернуть.
Он смотрел на стол. Потом достал телефон из кармана, разблокировал, пролистал. Лариса видела, как он открыл чат, как бегло листал вверх, вверх, вверх.
— Вот, — он протянул телефон.
Она сфотографировала семь экранов. Молча. Он молча смотрел. Борщ остывал.
На следующий день Лариса снова поехала к Наташе. С утра накрапывал дождь, и она надела бежевое пальто, то самое, которое купила на распродаже два года назад и которое пахло шкафом и лавандовым саше.
Наташа просмотрела скриншоты. Семь экранов переписки. Зинаида Павловна писала с ошибками, путала «тся» и «ться», ставила смайлики после каждого второго предложения. Но суть была ясна.
«Сынок, ты же знаешь, я отдам. Мне просто сейчас тяжело, пенсия маленькая».
«Осенью продам закатки и начну возвращать, честное слово».
«Ты потерпи немного, я рассчитаюсь, ты же мой сын».
«Давай так: я буду по пять тысяч каждый месяц, когда смогу».
— Вот, — Наташа постучала пальцем по экрану. — «Рассчитаюсь», «буду возвращать», «по пять тысяч каждый месяц». Это признание долга. Не подарок, не дар, а долг. Она сама написала.
— И что теперь?
— Теперь у нас два пути. Первый: досудебная претензия. Направляем Зинаиде Павловне письмо с требованием возместить стоимость неотделимых улучшений. С приложением скриншотов и расчётом.
— А если она не заплатит?
— Тогда суд. Но есть второй путь, и он интереснее.
Наташа откинулась в кресле. Серьги качнулись.
— Дача стоит около четырёх миллионов по кадастру. Рыночная, наверное, больше. Орехово, электричка, шесть соток, дом. Ремонт поднял стоимость. Если Зинаида Павловна не может вернуть деньги, можно предложить ей вариант: передать Геннадию долю в даче, эквивалентную вложенным средствам.
— Долю?
— Да. Девятьсот тысяч от четырёх миллионов, это примерно двадцать два процента. Можно оформить как соглашение. Она передаёт долю, Геннадий становится совладельцем, и дальше вы решаете: либо он эту долю держит, либо она выкупает её со временем, либо вы продаёте свою часть.
Лариса сидела и слушала. За окном дождь усилился, капли стучали по жестяному козырьку.
— Наташ, она не согласится.
— Может быть. А может, и согласится. Потому что суд будет дороже. И для неё, и для всех. Суд это расходы, нервы, оценочная экспертиза, и решение может быть жёстче, чем двадцать два процента.
— А если она скажет: это подарок был?
— У нас переписка. Она сама написала «рассчитаюсь». Суд это увидит.
Лариса молчала. Наташа ждала. Кактус на подоконнике стоял неподвижно, и капля с форточки упала ему на макушку.
— Напиши претензию, — сказала Лариса.
Претензию Наташа составила за два дня. Четыре страницы, строгий язык, ссылки на статьи: 1102 ГК, 1105 ГК, 303 ГК. Требование: возместить стоимость неотделимых улучшений в размере девятисот тысяч рублей или заключить соглашение о передаче доли.
Лариса читала текст на кухне, пока Полина смотрела мультфильм в комнате. Буквы плыли перед глазами. Юридический язык казался чужим, как будто речь шла не о ней, а о ком-то другом, о женщине из статьи в газете.
Но речь шла о ней.
— Гена, — она протянула ему листы вечером. — Прочитай.
Он читал долго. Двигал губами, как делал всегда над сложным текстом. Потом положил листы на стол и потёр затылок.
— Ты хочешь отправить это моей матери?
— Хочу.
— Она обидится.
— Она уже должна обижаться. На себя. За то, что взяла деньги у сына и не вернула ни рубля.
Он молчал. Она ждала. За стеной Полина смеялась над мультфильмом, и этот смех был единственным тёплым звуком в квартире.
— Ладно, — сказал Геннадий. — Отправляй.
Письмо ушло заказным, с описью вложения и уведомлением о вручении. Лариса стояла на почте в очереди за пожилой женщиной в цветастом платке, которая отправляла посылку внуку в Казань. Платок пах нафталином. Лариса думала о том, что когда-нибудь она тоже будет такой: старой, в очереди, с посылкой.
Но не сейчас. Сейчас ей тридцать четыре, и у неё кредит, который она не брала, и свекровь, которая не звонит.
Зинаида Павловна получила письмо через четыре дня. Позвонила не Ларисе, а Геннадию. В десять утра, когда он был на смене.
Он перезвонил в обед.
— Мать в истерике.
— Что говорит?
— Что ты змея. Что хочешь отобрать у неё дачу. Что она никому ничего не должна и что сын сам предложил помочь.
— Сам предложил?
— Она так говорит.
— А переписка?
— Она говорит, это просто слова. Что она не имела в виду долг.
Лариса стояла на балконе. Внизу во дворе мальчик катался на самокате, колёса гремели по плитке. Воздух пах сиренью. Где-то далеко гудел поезд.
— Гена, пусть она приезжает. Пусть поговорим втроём.
— Она не хочет тебя видеть.
— Тогда пусть приходит к Наташе. Пусть послушает, что ей скажет юрист.
Молчание. Гудок поезда удалялся.
— Я поговорю с ней, — сказал Геннадий и повесил трубку.
Зинаида Павловна приехала через неделю. Лариса встретила её у метро. Свекровь стояла у выхода, в вельветовых брюках и светлой ветровке, с сумкой на плече. Губы сжаты. Глаза сухие, но красные, как будто плакала утром и тщательно умылась.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
— Здравствуй.
Они шли молча. Два квартала до Наташиного офиса. Лариса слышала, как скрипят ортопедические стельки в кроссовках свекрови. Слышала собственное дыхание. И шум Профсоюзной, автобусы, гудки.
В кабинете Наташа встала, протянула руку.
— Зинаида Павловна, спасибо, что приехали. Садитесь.
Свекровь села на скрипучий стул. Сумку поставила на колени, обхватила обеими руками, как щит.
— Я ничего подписывать не буду, — сказала она с порога.
— Никто не заставляет, — ответила Наташа. — Давайте просто поговорим.
Наташа разложила на столе документы. Кредитный договор. Квитанции об оплате, восемь штук, по числу прошедших месяцев. Скриншоты переписки, распечатанные на принтере.
— Зинаида Павловна, вот кредитный договор вашего сына. Девятьсот тысяч, оформлен в августе прошлого года. Деньги потрачены на ремонт вашей дачи.
— Он сам предложил!
— Возможно. Но вот ваша переписка.
Наташа положила листы перед свекровью. Зинаида Павловна надела очки, которые достала из сумки. Прочитала. Лариса видела, как двигаются её зрачки за стёклами. Медленно, строчка за строчкой.
— Это просто переписка. Я матери не могу написать «спасибо, не надо»?
— Вы написали: «Рассчитаюсь». «Буду отдавать по пять тысяч». «Я отдам». Это не благодарность, Зинаида Павловна. Это обязательство.
Свекровь сняла очки. Руки слегка дрожали, и она убрала их под сумку.
— У меня пенсия двадцать три тысячи. Откуда я возьму девятьсот?
— Никто не говорит о том, чтобы вы завтра принесли девятьсот тысяч, — Наташа говорила спокойно, как говорят с человеком, которому нужно время. — Вот что мы предлагаем.
Она достала лист с расчётом.
— Дача по кадастровой стоимости оценена в четыре миллиона сто тысяч. Рыночная, по нашим прикидкам, около четырёх с половиной. Ремонт, который оплатил Геннадий, составляет двадцать процентов от стоимости. Мы предлагаем: вы передаёте Геннадию двадцать процентов дачи по соглашению. Это не продажа, не отъём. Это компенсация.
— Двадцать процентов, — повторила Зинаида Павловна. Голос плоский, как стол.
— Двадцать. Не половину. Не треть. Ровно столько, сколько он вложил. После этого кредит остаётся на нём, но он будет владеть частью того, за что платит. А вы сохраняете восемьдесят процентов.
Тишина. Кактус на подоконнике. Капля на его макушке давно высохла.
— А если я не соглашусь? — спросила Зинаида Павловна.
— Тогда мы обращаемся в суд с иском о взыскании неосновательного обогащения. Суд назначит экспертизу, оценку стоимости ремонта, и, скорее всего, взыщет всю сумму. Девятьсот тысяч. С процентами за пользование чужими деньгами. Это статья 395 Гражданского кодекса.
Свекровь молчала. Лариса сидела рядом и смотрела на её руки. Морщинистые, сильные. Руки женщины, которая сорок лет копала грядки. Лариса не чувствовала злости. Она чувствовала усталость. Глубокую, тяжёлую, как земля в огороде после дождя.
— Зинаида Павловна, — сказала Наташа, — это не война. Это способ, при котором все остаются в своих правах. Вы сохраняете дачу. Геннадий получает то, что ему причитается. И кредит больше не висит мёртвым грузом на семье, в которой растёт ребёнок.
Свекровь подняла глаза. Посмотрела на Ларису. Лариса выдержала взгляд. Не отвела.
— Полинка, — сказала Зинаида Павловна. — Вы всё Полинкой прикрываетесь.
— Полинке через год в школу, — ответила Лариса. — Портфель, форма, учебники. Кружки. Вы знаете, сколько это стоит?
— В моё время обходились.
— В ваше время не было кредита на девятьсот тысяч.
Зинаида Павловна отвернулась к окну. За стеклом Профсоюзная улица текла, как река: автобусы, люди, машины. Всё двигалось, всё шумело, а в кабинете была тишина, густая, как варенье.
Она думала минут пятнадцать. Наташа не торопила. Лариса тоже. Они сидели, и кабинет наполнялся тишиной, и где-то наверху хлопнула дверь, и чьи-то шаги простучали по лестнице.
— Если я соглашусь, — сказала Зинаида Павловна, — Генка сможет потом продать свою долю?
— Теоретически да. Но преимущественное право покупки будет у вас, как у совладельца.
— То есть мне придётся выкупать?
— Если захотите. А если нет, он может продать третьему лицу. Но давайте честно: вряд ли кто-то захочет покупать двадцать процентов дачи. Это не самый ликвидный актив. Скорее всего, вы просто будете совладельцами. Геннадий будет помогать с дачей, как и раньше. Просто теперь часть этой дачи будет юридически его.
— А если я захочу потом выкупить обратно?
— Можете. Когда будут деньги. Оформите договор купли-продажи доли.
Зинаида Павловна посмотрела на сумку. На свои руки. На окно.
— Я всю жизнь на эту дачу работала, — сказала она тихо. — Мать мне оставила. Я грядки копала, когда Генке пять было. Он в песке играл, а я сажала. Каждый куст. Каждое дерево.
— Я знаю, — сказала Лариса. — Никто не говорит, что дача не ваша.
— А кто говорит?
— Никто. Просто крыша тоже ваша. И баня. И колодец. А деньги за них, Генины. И за Генины деньги платим мы. Всей семьёй.
Зинаида Павловна молчала. Потом вздохнула. Глубоко, с присвистом, как вздыхают люди, которые приняли решение, но ещё не сказали его вслух.
— Где подписывать?
Соглашение Наташа подготовила на месте. Она ждала этого варианта, Лариса поняла это по тому, как быстро появились листы: два экземпляра, всё готово, только имена и даты вписать.
Зинаида Павловна читала каждый пункт. Водила пальцем по строчкам, шевелила губами. Наташа объясняла каждый абзац.
— Здесь: стороны признают, что Геннадий Николаевич за счёт кредитных средств произвёл неотделимые улучшения объекта недвижимости. Здесь: Зинаида Павловна обязуется передать двадцать процентов объекта. Здесь: регистрация в Росреестре в течение тридцати дней.
Свекровь подписала. Ручка была синяя, обычная, из стаканчика на столе Наташи. Подпись мелкая, с завитушкой на последней букве.
Лариса подписала от имени Геннадия по доверенности, которую он оформил накануне у нотариуса. Доверенность лежала в её сумке рядом с влажными салфетками и запасными колготками Полины.
На улице моросило. Зинаида Павловна стояла у входа в здание, застёгивала ветровку. Пальцы не слушались, молния заедала.
Лариса подошла.
— Давайте помогу.
Свекровь отдёрнула руку. Потом замерла. Потом позволила.
Лариса застегнула молнию. Ткань ветровки была тонкая, прохладная.
— Я не змея, Зинаида Павловна, — сказала она.
Свекровь не ответила. Достала из сумки платок, промокнула нос.
— Ты ко мне на дачу летом приезжай, — сказала она, не глядя. — Малину собирать. Полинку привози.
— Приеду.
Они стояли на тротуаре. Люди шли мимо, зонты, сумки, спешка. Где-то рядом пахло шаурмой и мокрым асфальтом.
— Ты борщ-то нормально варишь? — спросила Зинаида Павловна.
— Нормально.
— Со свёклой?
— Со свёклой.
— Ладно.
Она повернулась и пошла к метро. Лариса смотрела ей вслед. Спина прямая, походка упругая, сумка на плече. Шестьдесят один год, вельветовые брюки и ортопедические стельки.
Моросил дождь. Ветровка свекрови мелькнула в толпе и растворилась.
Росреестр зарегистрировал переход доли через двадцать шесть дней. Лариса получила выписку из ЕГРН по почте, в белом конверте с логотипом. Открыла на кухне, пока Полина рисовала за столом.
«Правообладатель: Зинаида Павловна, 80/100. Правообладатель: Геннадий Николаевич, 20/100».
Двадцать процентов дачи. Крыша, пятая часть бани, кусок забора и условная доля колодца.
Лариса положила выписку на стол. Полина подняла голову от рисунка.
— Мам, а что это?
— Бумага.
— Важная?
— Да.
— А можно я на ней порисую?
— Нет, зайка. Эту нельзя.
Она убрала выписку в папку. Ту самую, коричневую, с антресолей. Положила рядом с кредитным договором.
Кредит никуда не делся. Семнадцать тысяч двести в месяц. Ещё четыре года и два месяца. Но теперь за эти деньги было что-то, кроме чужой крыши. Теперь за ними стояло двадцать процентов земли, дерева и кирпича.
Вечером пришёл Геннадий. Снял ботинки, прошёл на кухню. Увидел папку на столе.
— Зарегистрировали?
— Да.
Он сел. Потёр переносицу. Привычка.
— Мать звонила. Сказала, что забор покосился.
— Какой забор? Новый?
— Нет, старый. С соседской стороны.
Лариса засмеялась. Первый раз за месяц. Геннадий посмотрел на неё удивлённо, а потом тоже улыбнулся. Криво, одним уголком рта.
— Она тебя на малину пригласила, — сказала Лариса.
— Знаю. Мне тоже звонила.
— И что сказала?
— Сказала, что невестка у неё змея, но хозяйственная.
Лариса встала, включила чайник. За окном двор, площадка, фонарь. Коты сидели на своём месте, рыжий и полосатый, как будто никуда не уходили.
— Гена.
— Что?
— В следующий раз, когда мать попросит денег, ты мне скажешь. Сначала мне.
Он кивнул. Потом встал, подошёл, обнял сзади. Руки тёплые, пахнут мылом. Лариса стояла и смотрела на котов.
Чайник закипел.
В июле они поехали на дачу. Полина бегала между грядками в резиновых сапогах, хотя было сухо. Зинаида Павловна показывала ей, как растёт укроп, и объясняла, что помидоры нужно подвязывать, иначе упадут.
Новая крыша блестела на солнце. Баня пахла свежим деревом. Колодец работал, вода шла чистая, холодная.
Лариса стояла у калитки и смотрела на дом. Шесть соток. Двадцать процентов. Бумага с печатью.
Свекровь подошла, протянула кружку с чаем. Белая кружка, без рисунка. Чай горячий, с мятой, из своей грядки.
— Пей, — сказала Зинаида Павловна. — Остынет.
Лариса взяла кружку. Мята пахла остро, сладко, и от пара щипало глаза.
Или не от пара.
Она отпила. Чай был горький, как бывает, когда мяты слишком много. Но она допила до конца.
