Я вернулась с работы раньше обычного — отпустили после обеда, потому что котёл в подвале школы потёк, и детей распустили по домам. Погода была мерзкая, конец сентября, дождь вперемешку с мокрым снегом, и я шла от остановки, думая только о горячем чае и тишине. Думала, что напишу конспекты, посмотрю сериал, лягу рано. Вечер весь мой. Тихий и уютный.
Ключ в замке провернулся туго — будто что-то мешало. Я толкнула дверь, и она не открылась до конца. За ней стояла преграда. Я протиснулась боком, втиснулась в прихожую — и застыла.
Коридор был забит. Не просто занят — завален. Три здоровенных баула, обтянутых клеёнкой, стояли друг на друге. Две картонные коробки, перевязанные шпагатом. Пакеты — прозрачные, чёрные, жёлтые — грудой. Рядом с ботинками, грязными, мокрыми, незнакомыми, лежал свёрток в газете. Из ванной доносился шум воды и чьё-то пение — тонкое, фальшивое, бодрое. С кухни тянуло запахом чего-то жареного и незнакомого — не моего, не из моих запасов, а какого-то другого, густого, масляного, с луком и непонятными специями.
— Игорь?! — позвала я.
Тишина. Вода в ванной продолжала шуметь. Пение не прекратилось.
Я прошла по коридору, перешагивая через баулы, заглянула на кухню — и сердце ёкнуло. За моим столом сидела женщина — крупная, в цветастом халате поверх кофты, с красным лицом и сильными руками. Она резала лук, плакала и одновременно что-то рассказывала мужчине, который стоял у плиты и жарил — я даже не поняла что. Картошку? Во всяком случае, на моей сковородке. Той, что мне мама подарила. Чугунной.
— Игорь! — я повысила голос.
Мужчина у плиты обернулся. Маленький, жилистый, с тонкими усиками и бегающими глазами.
— О! Это ты, да? Жена Игоря? Здрасьте! Я Виталик — его брат. Ну, не родной, конечно — двоюродный. Но это неважно. Зина, это Игорева жена! Зови её как — Таня? Татьяна? Очень приятно!
Женщина за столом подняла голову, вытерла луковый сок тыльной стороной ладони и расплылась в улыбке:
— Татьяна! Мы тут тебе уже готовим, не беспокойся! Борщ скоро будет, и пирожки. Ты проходи, не стесняйся, угощайся!
Я смотрела на эту женщину. На этого мужчину. На свою сковородку. На свои тарелки, из которых они ели. На свой стол, на котором лежали чужие грязные руки. На холодильник, из которого торчал пакет с моим сыром — открытый, со следами пальцев.
— Где Игорь? — спросила я тихо.
— А он в магазин ушёл, — сказал Виталик. — За пивом. Он скоро будет. Ты не волнуйся, Таня. Мы тихо, мы не шумим.
Я вышла из кухни. Прошла в комнату. На диване сидела девочка лет десяти — в нарядном платье, с бантом, с телефоном в руках. Она посмотрела на меня снизу вверх и даже не думала поздороваться. Перед ней на журнальном столике — мой сыр. Тот самый, козий, из «ВкуссVILLE», двести шестьдесят рублей за упаковку. Она ела его руками, отщипывая куски, и что то смотрела в телефоне.
— Здравствуйте, — сказала я.
Она подняла глаза. Посмотрела. И снова уткнулась в экран.
В дверях появилась ещё одна женщина — помоложе, в майке и трениках, с мокрыми волосами. Видимо, та, что пела в ванной. Она вытирала голову моим полотенцем. Моим. Тем, которое я стирала с кондиционером и сушила на балконе.
— О! — она улыбнулась. — Вы Татьяна? А я Леночка, Виталикова жена. А это наша дочка, Сонечка. Мы пока тут побудем, хорошо? Город посмотреть хотим, погулять. Игорь сказал, можно.
Я стояла посреди комнаты. Моей комнаты. С моим диваном, моим столом, моим полотенцем, моим сыром. И четырьмя чужими людьми.
И тут открылась входная дверь. Игорь вошёл с двумя пакетами — в одном пиво, в другом что-то ещё, не помню, что. Увидел меня и — я видела это ясно — на секунду замер. Только на секунду. Потом расплылся в улыбке.
— Танюш! Ты раньше! Ну вот, познакомься — это тётя Зина, мамина двоюродная сестра. Это Виталик, её сын. Это Леночка, его жена. И Сонечка, их дочка. Они из Воронежа, приехали на пару недель, ну, может, на месяц. Тут жильё дорогое, ну ты понимаешь, на гостинице — разоришься. Я и подумал — у нас место есть, пускай поживут. Ты не против?
Я молчала. Три секунды. Пять. Десять.
— Игорь, это как понимать? — сказала я, — я пришла к себе домой, а здесь чемоданы в коридоре стоят, и кто это в ванной моется?! Твоя дальняя родня всем табором приехала у нас жить?! Ты умом тронулся?
Тётя Зина на кухне замолчала. Виталик замер. Леночка опустила полотенце. Сонечка даже оторвалась от телефона.
Игорь моргнул. Потом — ушёл в глухую оборону.
— Тань, ну чего ты сразу? Люди с дороги, устали, ехали сутки. Пускай отмоются, поедят, а потом поговорим. Не при людях же.
— Не при людях?! Ты меня предупреждать даже не стал — а теперь я говорить не могу, потому что не удобно «при людях»?!
— Ну я хотел тебе позвонить, но ты на работе, телефон выключен, а они уже на вокзале были, я и поехал встречать. Что мне было — сказать «не приезжайте»?
— Да! Именно! Сказать: «Подождите, я посоветуюсь с женой». Это наш дом, Игорь. Наш. Не твой один. Не общежитие. Не проходной двор!
— Тань, ну они же родственники. Двоюродные, но родственники. Мама звонила, просила. Ну как я откажу?
— А меня спросить? Меня ты спросил?
— Я думал, ты не будешь против.
— Вот именно — думал! А теперь посмотрел бы, что тут происходит. Твоя тётя режет лук на моём столе. Виталик жарит в моей сковородке. Леночка вытирается моим полотенцем. А её дочь ест мой сыр и даже не поздоровалась! И всё — без спроса. Без единого слова!
Тётя Зина вышла из кухни, вытирая руки о передник — мой передник, привезённый из Италии, с надписью «Cucina».
— Татьяна, ты не переживай так. Я вот борщ варю, на всех хватит. И пирожки будут, с капустой. Ты поешь, остынешь, и мы поговорим спокойно.
— Тётя Зина, — я старалась говорить ровно, но голос дрожал, — я не просила варить борщ. Я не приглашала гостей. И я не хочу разговаривать «спокойно». Я хочу, чтобы вы ушли. Сейчас же.
— Таня! — Игорь шагнул ко мне. — Тань, ну что ты? Люди с дороги, куда они пойдут? Уже вечер, дождь, они не знают город. Пусть переночуют, а завтра разберёмся.
— Завтра будет то же самое. Через неделю — то же. Ты сказал — «может, на месяц». Это не переночевать. Это жить.
Виталик поднял руку — примирительно, как на митинге:
— Таня, мы тихо будем. Мы не помешаем. Мы на кухне будем жить, можно? Или в комнате, на полу. Мы привыкшие, мы не привередливые. Еду себе готовим, за собой убираем. Ты нас даже не заметишь!
— Я вас уже заметила. По запаху, по грязи, по моим вещам, по моему сыру, по моему полотенцу. И не «Таня» — Татьяна.
Леночка вдруг подала голос — тонко, капризно:
— А чего она сразу набрасывается? Мы ж не со зла. Игорь сам сказал: «Приезжайте». Мы не просились — нас позвали. И сыр этот — ну, ничего особенного, обычный сыр. Не знаю, чего тут такого.
Я посмотрела на неё. Потом на Сонечку, которая снова тыкала в телефон. Потом на тётю Зину, которая стояла в моём итальянском переднике с ножом в руке. Потом на Виталика, который уже помыл мою сковородку и ставил её обратно на плиту. Потом на Игоря, который смотрел на меня с выражением — я видела это ясно — не вины, а раздражения. Не «я виноват», а «ну чего ты закипела».
— Игорь, — сказала я, — тысячу раз. Тысячу. Мы говорили: никаких гостей без предупреждения. Любых. Даже твою маму. Даже на одну ночь. Это наш дом. Наш. Совместный. Решения — совместные. А ты что сделал? Привёз четырёх человек. Не спросил. Еще и ключ им дал наверное?
— Ну, я ключ дал, — сказал Игорь тихо. — На время. Чтобы они могли…
— Ты дал ключ от нашей квартиры четырём посторонним людям. Без моего ведома.
— Они не посторонние! Родственники!
— Игорь, я их вижу первый раз в жизни. Твоя мама — это родственница. А тётя Зина — всего лишь двоюродная её сестра. Виталик — я даже не знаю, кем он тебе приходится. Для меня — все посторонние.
Тётя Зина обиделась. Губы поджала, но промолчала. Виталик развёл руками:
— Ну, Татьяна, ну чего вы так. Мы ж не враги. Погостим немножко и уедем. Куда нам торопиться?
— Куда — я скажу. На вокзал. В гостиницу. К знакомым. Куда угодно. Но не здесь.
— Таня! — Игорь повысил голос. — Хватит! Люди устали, замёрзли, а ты их сразу за дверь! Это неуважение!
— Неуважение — это когда муж без спроса привозит четверых в квартиру и не предупреждает жену. Вот это — неуважение. А то, что я прошу уйти, — это защита. Моего дома. Моих вещей. Моего пространства.
— Ну знаешь! — Игорь покраснел. — Я в своём доме принимаю, кого хочу!
— В своём? В СВОЁМ?
— Ну в нашем, ладно, в нашем. Но я тоже хозяин!
— Ты хозяин — я хозяйка. И я говорю: их здесь не будет. У них есть час. Час. Через час, если они не уйдут, я выброшу их вещи в окно. Вместе с ними.
— Ты не посмеешь!
— Попробуй меня остановить.
Леночка вдруг вскочила, мокрые волосы мотнулись:
— Вы что, серьёзно?! Куда мы пойдём?! Ночь на улице?!
— В гостиницу. В Воронеж — обратно. Мне всё равно. Но не здесь.
Виталик засуетился, начал паковать что-то в пакет. Тётя Зина стояла, сжав губы. Сонечка наконец оторвалась от телефона и смотрела на меня с недоумением — будто впервые увидела живого человека, который смеет ей возражать.
— Игорь, — тётя Зина повернулась к нему, — ну ты же сказал — можно. Мы бросили всё, приехали. И нас — на улицу?
Игорь стоял между мной и ей. Между женой и тётей. Между решимостью и виной. И я видела, как он выбирает.
Он выбрал.
— Тань, ну дай им хотя бы до утра. Хоть одну ночь. Утром разберёмся. А ты успокоишься, и поговорим.
— Игорь, нет. Не одной ночи. Не одного дня. Сейчас же.
— Я тебя прошу.
— А я тебя — предупреждаю. Час. Всё.
***
Я прошла в ванную. Пол — мокрый, вода по всему полу. Моё мыло — в луже, размякшее. Мой шампунь — открытый, кто-то наливал в ладонь. Зеркало — в каплях. И мой халат — шёлковый, миланский, единственная моя роскошь — небрежно висел на крючке. Я сняла его с крючка, прижала к себе и вышла.
— Виталик, — сказала я, — ты надевал мой халат?
— Ну… я только после душа… Ну, не было своего, я подумал — ничего, он же чистый…
— Это мой халат. Личный. Моя вещь. Ты не спросил.
— Ну я же не знал, что нельзя!
— В чужом доме нельзя трогать чужое без спроса. Это — закон. И «не знал» — это не оправдание.
Игорь подошёл, взял меня за локоть:
— Тань, ты перегибаешь. Ну надел халат — ну постираешь. Что за трагедия?
— Трагедия — что ты не понимаешь. Тебе — всё равно. Мне — нет. И если ты не можешь этого понять, то я не знаю, что мы делаем вместе.
Он отпустил локоть. Шагнул назад.
— Ты это серьёзно?
— Я серьёзна с самого начала. С того момента, когда ты дал ключ от нашего дома посторонним людям.
— Они не посторонние!
— Сколько раз повторять: для меня — посторонние. Любой человек, который заходит в чужой дом и сразу лезет в холодильник, надевает чужой халат и режет лук на чужом столе — посторонний и нежеланный.
Тётя Зина вдруг заговорила — громко, наступательно:
— Ты что, Татьяна, нас за бродяг держишь? Мы — нормальные люди. У нас в Воронеже дом, огород, хозяйство. Мы не голодные, мы не нищие. Мы приехали к Игорю — потому что он сам позвал! Мы не навязывались!
— Тётя Зина, я вас ни за кого не держу. Я говорю: это не ваш дом. Вы не спрашивали меня. Уходите.
Леночка стала собирать вещи Сонечки, швыряя в пакет. Сонечка капризно ныла:
— Мам, ну я тут не доиграла! У меня уровни!
— Играть будешь дома, — буркнула Леночка. — Пошли.
Виталик потащил баулы к двери. Тяжёлые — я слышала, как он пыхтит. Тётя Зина сняла мой передник, аккуратно сложила, положила на стул. Посмотрела на меня:
— Ты, Татьяна, добром это не закончишь. Гордыня — страшный грех.
— Тётя Зина, — ответила я, — чужое брать без спроса — тоже грех.
Она побагровела. Но промолчала.
Виталик вытащил первую коробку в коридор. Потом — вторую. Леночка швырнула пакет с одеждой. Сонечка встала, демонстративно хлопнув дверью комнаты. Тётя Зина прошла мимо меня — не глядя, с прямой спиной.
— Игорь, — сказал Виталик на пороге, — ну, мы пойдём, значит. Ты позвони, как всё утрясётся.
— Виталик, — ответил Игорь глухо, — идите. Я потом.
Они вышли. Четверо. С баулами, коробками, пакетами. Лестничная площадка загремела их шагами — тяжёлыми, обиженными, громкими. Кто-то сказал «и спасибо за гостеприимство», но я не поняла, кто — может, Леночка, может, Сонечка.
Дверь не закрылась. Игорь стоял в дверях.
— Ты довольна? — спросил он. — Ты выгнала моих родственников на улицу. В дождь. Ночью. Куда они пойдут?
— Куда они пойдут? Ты дал им деньги на гостиницу? Нет? Так дай. Они — твои родственники. Твоя ответственность. Не моя.
— Ты никогда не принимаешь мою родню.
— Я принимаю тех, кто спрашивает. Кто предупреждает. Кто уважает мой дом. Они — не уважали. И ты — не уважал.
— Ты сейчас говоришь как…
— Как кто? Как женщина, которая устала быть мебелью в собственном доме? Да. Именно так.
Игорь стоял, и я видела — он не понимает. Не потому что глупый. Потому что для него родня — это святое, а «посоветоваться с женой» — это формальность, которую можно пропустить. Всегда можно пропустить.
— Игорь, — сказала я, — ты можешь вернуться. Или — остаться с ними. Выбирай.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю. Я говорю: если ты считаешь, что они правы, а я — нет, то тебе лучше быть с ними. А если считаешь, что я права, — закрой дверь и больше так не делай.
Он стоял в дверях. Дождь — мокрый снег — шёл за его спиной. Он смотрел на меня. Я смотрела на него.
— Тань…
— Нет. Или — или.
Он закрыл дверь.
Ночью я лежала в тишине. Чистой. Моей. Без лука, без стряпни, без пения в ванной, без детского нытья. Полотенце — в стирке. Передник — в стирке. Сковорода — отмыта. Сыр — выкинут, потому что Сонечка лазила в него руками.
Игорь лежал рядом. Молчал. Я не знала, спит или нет. Но в три часа ночи он сказал — тихо, не поворачиваясь:
— Я больше так не буду.
— Хорошо, — ответила я.
Больше ничего. Только дождь за окном и тишина. Моя. Наша. Общая — если он понял. Если нет — то моя.
