Людмила Ивановна стояла на пороге с пакетом из супермаркета. Губы поджаты, веки красные. Я не видела её полтора года, с того дня, как суд разделил нашу двушку пополам и Антон забрал свою долю деньгами.
— Нин, можно войти?
Нин. Она всегда звала меня так, будто мы близкие. Я посторонилась. Не потому что хотела пустить, а потому что соседка напротив уже косилась в дверной глазок. Мне не нужен был зритель.
Людмила Ивановна прошла в кухню, поставила пакет на стол. Достала коробку конфет «Ассорти» и банку варенья. Разгладила рукой клеёнку. Села на табурет, тяжело, будто несла что-то на плечах.
— Чай будешь?
— Буду.
Я поставила чайник. Включила плиту. Стояла спиной к ней и ждала. Она молчала. Я знала, что молчание затянется, потому что Людмила Ивановна никогда не приходила просто так. Каждый её визит имел цель. Конфеты, варенье, это был аванс. Плата за то, что она собиралась попросить.
***
Мы с Антоном прожили пятнадцать лет. Поженились, когда мне было двадцать, ему двадцать пять. Егор родился через год, Маша ещё через пять. Антон работал водителем-экспедитором на оптовой базе. Я поваром в школьной столовой. Зарплаты небольшие, но хватало. Копили на машину, откладывали по три, четыре тысячи в месяц.
Людмила Ивановна жила в однокомнатной квартире на другом конце района. Пенсионерка, бывший бухгалтер из ЖЭКа. Муж, Николай Степанович, умер шесть лет назад, инфаркт. С тех пор она стала требовательнее, звонила чаще, приезжала без предупреждения. Антон не возражал. Он вообще редко возражал матери, мне ли это объяснять.
Два года назад Антон пришёл с работы и сказал, что встретил другую. Не виноватым голосом, не оправдываясь. Просто сообщил, как сообщают, что завтра дождь.
— Её зовут Кристина. Ей двадцать шесть. Я ухожу.
Двадцать шесть. Мне тогда было сорок один. Разница в пятнадцать лет, и он стоял на кухне и говорил об этом так, будто это не предательство, а обновление.
Я не кричала. Не плакала. Спросила:
— А дети?
— Детей не трогаю. Егору семнадцать, он поймёт. Маше двенадцать, привыкнет.
Привыкнет. Десятилетняя девочка должна привыкнуть, что отец ушёл к двадцатишестилетней. Егор не понял. Он перестал разговаривать с отцом, перестал брать трубку. Маша плакала три ночи, а потом стала тихой, и эта тишина была хуже слёз.
Людмила Ивановна приехала через два дня. Я думала, она будет ругать сына. Она пришла и села на этот же табурет, на кухне.
— Нин, я тебе сочувствую. Но Антон взрослый человек. Если он так решил, значит, так надо. Кристина девочка видная, молодая. Может, ему с ней лучше будет.
Лучше. Ему будет лучше с двадцатишестилетней, чем с матерью его детей. Она сказала это, глядя мне в глаза, спокойно, без запинки. Я стояла у плиты, точно так же, как сейчас, и чайник закипал, и пар шёл к потолку, и я не знала, что ответить, потому что впервые в жизни не нашла слов.
Она помогла Антону собрать вещи. Приехала на следующий день с сумками, сложила его одежду, книги, инструменты. Я сидела в комнате и слышала, как она шуршит пакетами на кухне, как говорит ему: «Не забудь лосьон, у тебя кожа сохнет». Заботилась о нём. О сыне, который бросил жену и двоих детей. Как о ребёнке, который переезжает в общежитие.
***
Кристина была видная, это правда. Высокая, светловолосая, с тонким лицом. Работала парикмахером. Антон познакомился с ней на заправке, она стояла с пустым баком, он довёз до работы. Через неделю они встречались. Через месяц он решил уйти.
Первые месяцы Людмила Ивановна ездила к ним в гости. Антон снял квартиру в соседнем районе, однушка, за пятнадцать тысяч в месяц. Кристина принимала свекровь вежливо, но с дистанцией. Чай, печенье, разговоры о погоде. Людмила Ивановна рассказывала мне об этом, когда случайно встречала в магазине.
— Кристина хорошо готовит. Борщ варит, не хуже тебя. И квартира у них уютная, шторы повесила, тюль белую.
Не хуже меня. Борщ не хуже. Шторы. Тюль. Она сравнивала и не замечала, что сравнение было не в мою пользу, потому что Кристина моложе и новее, и всё у неё было впервые, и от этого казалось лучше.
Потом Людмила Ивановна стала приезжать реже. Кристина охладела. Сначала перестала звонить, потом перестала открывать дверь, когда Людмила Ивановна приезжала без предупреждения. Антон сказал матери: «Кристина не любит незваных гостей». Людмила Ивановна обиделась, но не на сына, а на Кристину. Хотя это Антон пустил её в дом, и это Антон мог сказать «мама, приезжай когда хочешь». Он не сказал.
Через год Людмила Ивановна перестала ездить к ним совсем. Я знала это, потому что она как-то позвонила мне, не Антону, а мне. Плакала в трубку. Сказала, что Кристина не хочет её видеть, а Антон молчит. Я тогда ответила:
— Людмила Ивановна, это ваш сын. Разбирайтесь с ним.
И повесила трубку. Не из злости. Просто не знала, что ещё сказать женщине, которая два года назад сказала мне «может, ему с ней лучше будет».
Визит свекрови
Чайник закипел. Я налила две кружки, поставила на стол. Людмила Ивановна развернула конфету, положила в рот. Жевала медленно, глядя в окно. Потом достала из кармана халата бумажку, сложенную вчетверо. Развернула, разгладила на столе.
— Нин, мне нужна операция. Глаза. Катаракта на правом, левый тоже садится. Врач сказал, ждать нельзя, иначе ослепну. Операция платная, в клинике. Шестьдесят пять тысяч на один глаз. На оба, сто тридцать.
Сто тридцать. Она сказала это и замолчала. Я смотрела на бумажку. Направление от поликлиники, печать, подпись врача. Настоящее.
— Пенсия у меня четырнадцать тысяч. На коммуналку уходит пять. На еду, лекарства, ещё немного. За год не накопишь. А ждать нельзя.
— А Антон?
Она опустила глаза. Долго молчала. Потом:
— Антон дал пять тысяч. Сказал, больше не может. У них с Кристиной расходы, она беременная, на учёт встала, анализы, витамины. Ему не до меня.
Беременная. Кристина беременна. Антон будет отцом снова, в сорок пять, от двадцативосьмилетней. А его мать сидит на моей кухне и просит денег на операцию, потому что пяти тысяч от сына не хватает на катаракту.
— А Кристина? — спросила я. — Она работает, парикмахером. Может, поможет?
Людмила Ивановна усмехнулась. Впервые за весь вечер.
— Кристина не работает с третьего месяца. Токсикоз, лежит дома. Антон один кормит. Какая помощь.
Она замолчала. И я увидела, как её руки, сухие, в коричневых пятнах, легли на клеёнку и задрожали. Не от холода. От стыда. Ей было стыдно сидеть передо мной, брошенной женой, и просить денег на операцию, потому что её сын не дал, а его молодая жена не захотела.
Я смотрела на неё и думала. Не о деньгах. О том, как она стояла на моей кухне два года назад и говорила: «Кристина девочка видная, может, ему с ней лучше будет». О том, как она помогала ему собирать вещи, заботливо, как в первый класс. О том, как сравнивала её борщ с моим. О том, как звонила мне плакать, когда Кристина перестала её пускать.
И вот она здесь. Не у сына, не у Кристины. У меня. У той, которую её сын бросил. У той, которой она сказала «может, ему лучше будет». Потому что у той, с которой «лучше», нет для неё ни времени, ни пяти тысяч на операцию.
— Людмила Ивановна, — сказала я. — А вы не обнаглели, случайно? Ваш сын ушёл к молодой жене! Вот к ней и валите просить денег!
Она подняла глаза. Синие, выцветшие, с белой плёнкой катаракты на правом. Смотрела на меня, и я видела, как она пытается сфокусировать взгляд, как бельмо мешает ей видеть меня ясно. Может, к лучшему. Может, она не видела, что я не злюсь. Что мне горько, а не сердито.
— Нин, я думала, ты поймёшь.
— Понимаю. Два года назад вы мне объяснили, что Антону лучше с Кристиной. Вот пусть Кристина и обеспечивает. Она моложе, здоровее. Сколько ей, двадцать восемь? Пусть работает, пока зрение есть.
Я слышала свой голос и понимала, что звучу жёстко. Но не могла иначе. Не потому что не хотела помочь. А потому что каждое её «готовит не хуже тебя» и «может, лучше будет» воткнулось в меня, как гвоздь, и сидело два года, и ныло каждый раз, когда Маша спрашивала «когда папа приедет», и каждый раз, когда Егор молча закрывал дверь в комнату при упоминании отца.
Людмила Ивановна встала. Медленно, держась за край стола. Забрала бумажку, сложила обратно, убрала в карман. Конфеты и варенье оставила.
— Оставьте, — сказала она тихо. — Мне не надо.
И вышла. Я стояла у двери и слушала, как её шаги по лестнице, медленные, шаркающие, спускаются этаж за этажом. Она жила на другом конце района, ехать на автобусе минут двадцать. С катарактой. С четырнадцатью тысячами пенсии. С пятью тысячами от сына и нулём от невестки.
***
Я закрыла дверь и села на табурет. Чай остыл. Конфеты лежали в коробке, варенье в банке. Дары, которые были платой за просьбу, и просьба осталась невыполненной.
Егор вышел из комнаты. Стоял в дверях, босой, в майке.
— Мам, кто был?
— Бабушка. Бывшая.
— Чего хотела?
— Денег на операцию.
Он помолчал. Потом:
— Дала?
— Нет.
Он кивнул и ушёл. Не спрашивая почему. Он знал почему. Он помнил, как отец стоял на кухне и говорил «я ухожу» с тем же лицом, с каким объявляют о смене погоды. И как бабушка приехала на следующий день и помогла собрать вещи. Егору было семнадцать, и он запомнил всё. В таком возрасте не забывают.
Маша спала. Она не видела Людмилу Ивановну и не услышала разговор. Маша привыкла, что бабушка по отцу не приезжает. Перестала спрашивать про неё через полгода после ухода Антона. Перестала спрашивать и про отца тоже. Дети привыкают быстрее, чем мы думаем, и эта скорость пугает меня больше, чем любое горе.
Я лежала ночью и думала. Не о Людмиле Ивановне. О себе. О том, что у меня на сберкнижке сто сорок тысяч, накопленных за два года. Я копила на обучение Егора, на курсы, на репетитора. Сто сорок тысяч, и шестьдесят пять из них закрыли бы один глаз Людмиле Ивановне. Но я не дала. И не дам. Потому что это не мои шестьдесят пять тысяч. Это Егора, который не получил от отца ни копейки сверх алиментов за два года.
Алименты Антон платит, по суду, четырнадцать тысяч в месяц. На двоих детей. Четырнадцать тысяч, из которых половина уходит на школьные обеды и проезд. А Егору нужны курсы по физике, по три тысячи в месяц, из моего кармана.
Неделю спустя я узнала от знакомой, что Людмила Ивановна сделала операцию на один глаз. Бесплатно, по очереди, в областной больнице. Ждала три месяца. Левый глаз ещё ждёт. Антон дал ещё три тысячи, на дорогу. Кристина не дала ничего. Ребёнок родился, девочка, назвали Алёной. Антон принёс фотографию на работу, показывал коллегам. Гордился.
Я не видела Людмилу Ивановну с того вечера. Иногда думаю: позвонить? Спросить, как глаз? Но не звоню. Потому что если позвоню, она приедет снова, и опять с конфетами, и опять с бумажкой из поликлиники. И я опять скажу «идите к Кристине». И она опять уйдёт с пустыми руками. Круг замкнётся, и каждый раз я буду чувствовать, как что-то давит между рёбрами, тяжёлое и тёплое, чему я не даю имени, потому что если назову, придется признать, что мне её жаль.
А вы сталкивались с тем, что бывшие родственники приходили за помощью после того, как встали на сторону мужа? Удавалось ли сохранить отношения или точка была поставлена навсегда?
