Рита отдала золовке ключи от дачи на два дня. Прошло восемь месяцев. За это время на участке появилось то, чего Рита никак не ожидала увидеть.
Ключи были на брелоке в виде жёлудя. Деревянный, облупленный, с трещиной посередине. Рита сама его выточила на кружке в девятом классе, и с тех пор он кочевал с одной связки на другую, пережив три переезда и два замужества.
Она протянула их Жанне в пятницу вечером, прямо на пороге своей квартиры. Золовка стояла в длинной юбке с маками, пахла чем-то цветочным и говорила быстро, глотая окончания.
— Рит, на два дня. Вот буквально. Субботу-воскресенье. Подруга приедет из Саратова, хочу ей шашлыки, воздух, всё такое.
— Бери, конечно.
— Я в понедельник занесу.
Рита кивнула. Жанна сунула ключи в карман юбки, чмокнула воздух у виска и исчезла в лифте.
Понедельник прошёл без звонка.
Во вторник Рита написала сообщение: «Жань, ключи когда?» Прочитано. Без ответа. В среду она позвонила. Жанна взяла трубку с третьего гудка, и на фоне лаял кто-то мелкий и звонкий.
— Ой, Рит, прости! Замоталась совсем. Давай на следующей неделе? Я тут немного задержусь.
— На даче, что ли?
— Ну да. Тут так хорошо. Подруга уехала, а я решила ещё пару дней побыть. Воздух, тишина, знаешь.
Рита знала. Это была её тишина. Её воздух. Участок в шесть соток достался от бабушки Зои, которая умерла четыре года назад, оставив внучке дом с печкой, яблоню-антоновку и запах сушёной мяты в каждой комнате.
— Ладно, — сказала Рита. — На следующей неделе.
Она положила трубку и почувствовала, как между лопаток проступил холодок. Не от обиды. От чего-то другого, чему пока не было названия.
Прошла неделя. Потом вторая. Рита звонила, писала, отправляла голосовые. Жанна отвечала раз в три-четыре дня, всегда одинаково: «Скоро-скоро, вот буквально на днях».
В конце мая Рита попробовала зайти через Лёшу. Лёша, её бывший муж и родной брат Жанны, жил в Подольске с новой женой и двумя бульдогами. Он взял трубку сразу.
— Лёш, ты можешь сестру попросить ключи вернуть?
— А что, не вернула?
— Три недели прошло.
— Ну Жанна, ты же знаешь. Она такая. Забывает.
— Она не забывает. Она на даче живёт.
Пауза. Рита слышала, как он дышит в трубку и как на фоне кто-то скребёт когтями по паркету.
— Живёт? В смысле?
— В прямом. Я звоню, а там лай собаки, кастрюли гремят. Она там обосновалась, Лёш.
— Ну может отдыхает просто. Жанна же после Вадима в таком состоянии была. Помнишь?
Рита помнила. Вадим ушёл от Жанны в январе, за четыре месяца до ключей. Ушёл аккуратно: забрал вещи, пока она была на работе, оставил записку на кухонном столе. Жанна нашла её рядом с недопитой чашкой кофе, которую он не удосужился вымыть.
— Помню, — сказала Рита. — Но это моя дача.
— Я поговорю.
Он не поговорил.
Июнь выдался жарким. Рита работала из дома, переводила техническую документацию с немецкого. Монитор грелся, кот Филипп лежал на подоконнике пузом вверх, а за окном плавился асфальт. Каждый вечер она думала о даче. О том, как бабушка Зоя поливала грядки из зелёной лейки с отбитым носиком. Как пахло землёй после дождя. Как скрипела калитка, если открывать её медленно, а если быстро, то молчала.
Она скучала. Не по даче как по месту, а по себе на этой даче. Там она была другой. Спокойнее. Тише. Могла сидеть на крыльце час, смотреть на яблоню и ничего не хотеть.
В июле Рита написала Жанне длинное сообщение. Без претензий, без ультиматумов. Просто объяснила: это бабушкина дача, это единственное место, где я прихожу в себя, мне нужны ключи.
Жанна ответила через два дня: «Риточка, я всё понимаю. Прости меня. Мне просто сейчас некуда идти. Дай ещё немного времени. Пожалуйста».
Пальцы Риты замерли над клавиатурой. Она перечитала сообщение дважды. «Некуда идти». У Жанны была квартира в Люберцах, однушка в панельном доме на третьем этаже. Рита там бывала: тесная прихожая, кухня с окном во двор, балкон, заставленный коробками.
— Как это некуда? — спросила она вслух, обращаясь к Филиппу.
Кот перевернулся на бок и зевнул.
В августе Рита позвонила соседке по даче, тёте Любе. Любовь Степановна, семьдесят три года, рост метр пятьдесят два, голос как у диктора советского радио: густой, с металлом.
— Любовь Степановна, здравствуйте. Это Рита, Зоина внучка.
— Риточка! Ты чего не приезжаешь? А то у тебя там сестра хозяйничает, я уж думала, может случилось что.
— Не сестра. Золовка. Бывшая.
Тётя Люба хмыкнула, и в этом хмыканье уместилась вся её позиция по данному вопросу.
— Она там, Любовь Степановна? Живёт?
— Живёт, милая. С мая. Собаку завела, шпица белого. Грядки перекопала. Клубнику посадила. И качели детские поставила у забора.
— Какие качели?
— Деревянные. Жёлтые. Красивые, я не спорю. Но у тебя же детей нет, Рит.
— Нет.
— Вот и я думаю.
Рита положила трубку. Руки были ледяные, хотя в квартире стояла тридцатиградусная духота. Качели. Детские. Жёлтые. На её участке, рядом с бабушкиной яблоней, под которой Зоя каждый август расстилала старое одеяло и читала «Анну Каренину» в четвёртый раз.
Она открыла фотографии дачи в телефоне. Последний снимок: апрель, ещё снег по углам, крыльцо в солнечных пятнах, на перилах сохнет полотенце. Её полотенце. Её крыльцо.
Что-то сдвинулось внутри. Не в груди, глубже. Как будто кто-то передвинул мебель в комнате, где она привыкла ходить в темноте, и теперь колено ударяется об угол.
Сентябрь. Рита решила ехать. Без предупреждения. Без звонка.
До станции Бронницы электричка шла полтора часа. Рита сидела у окна, смотрела, как за стеклом проплывают дачные посёлки, заборы из профлиста, бельё на верёвках. В вагоне пахло нагретым дерматином и чьими-то пирожками. Напротив сидела женщина с мальчиком лет пяти, и мальчик болтал ногами, не доставая до пола.
От станции до дачи двадцать минут пешком. Рита знала дорогу с закрытыми глазами: мимо магазина «Берёзка», через поле, потом направо у трансформаторной будки. Но поле скосили, и оно пахло иначе, не так, как в её памяти.
Калитка была закрыта. Рита толкнула, не поддалась. Новый замок. Она стояла и смотрела через штакетник на свой участок. На свою дачу.
Грядки были аккуратные, ровные, с бортиками из досок. Клубника уже отошла, но кусты стояли зелёные, ухоженные. Вдоль забора росли бархатцы. Бабушка Зоя терпеть не могла бархатцы, говорила, что от них пахнет аптекой.
Качели стояли у яблони. Жёлтые, как сказала тётя Люба. На одной качельке сидела кукла.
На крыльце лежал половик, которого раньше не было. Полосатый, красно-зелёный. На перилах сохли чьи-то носки.
И тут на крыльцо вышла Жанна. В халате с крупными ромашками, босиком, с кружкой в руке. Увидела Риту за забором и замерла.
Несколько секунд они смотрели друг на друга через штакетник. Потом из дома выбежал шпиц и залился лаем.
— Рита, — сказала Жанна. Голос был тихий.
— Открой калитку.
Жанна поставила кружку на перила, медленно сошла с крыльца и пошла к калитке. Шла босиком по траве, и Рита видела, что трава на тропинке вытоптана. Не за день. Не за неделю.
Замок щёлкнул. Калитка открылась.
Они сели на крыльцо. Жанна принесла вторую кружку, налила чай из термоса. Чай был с мятой. Бабушкина мята, подумала Рита. Хоть что-то.
Минуту молчали. Шпиц улёгся у ног Жанны и положил морду на лапы.
— Почему ты не вернула ключи? — спросила Рита.
Жанна держала кружку обеими руками, хотя чай был горячий и пальцы наверняка обжигало.
— Потому что мне некуда было идти.
— У тебя квартира.
— Квартира, да. Я её сдала.
— Что?
— В июне. Сдала. Мне нужны были деньги на адвоката. Вадим подал на раздел имущества, хочет половину. А квартира на мне, я её до брака покупала, но он ремонт делал, и теперь считает, что имеет право.
Рита смотрела на Жанну и пыталась уложить это в голове. Квартира сдана. Деньги на адвоката. Жанна живёт на её даче с мая. Пять месяцев.
— Ты могла сказать.
— Не могла.
— Почему?
— Потому что стыдно, Рит.
Жанна отвернулась к яблоне. Профиль резкий, скулы обтянуты кожей. Похудела. Под глазами тени, которых раньше не было. Волосы собраны в узел, из которого выбивались пряди с сединой у виска. Ей сорок два, но сейчас она выглядела старше.
— Стыдно, — повторила Жанна тише. — Я же старшая. Я Лёшкина сестра. Я должна была быть та, у которой всё нормально. А у меня муж ушёл, квартиру сдала, живу на чужой даче с собакой и хожу за продуктами в сельский магазин.
Шпиц поднял голову, посмотрел на хозяйку и снова уронил морду на лапы.
— Это не чужая дача, — сказала Рита. — Это моя.
— Я знаю.
Рита встала и пошла по участку. Медленно, как по музею. Грядки, клубника, бархатцы. Новая бочка для воды у сарая. Старая протекала, Рита всё собиралась заменить и не собралась. Жанна заменила.
В сарае порядок. Инструменты на гвоздях, каждый на своём месте. Бабушка Зоя вешала так же, только у неё ещё был уровень карандашом на стене, чтобы ровно. Рита провела пальцем по доске. Карандашная линия на месте. Жанна не стёрла.
В доме пахло иначе. Не мятой. Чем-то хвойным: то ли ёлка, то ли аромасвечка. На подоконнике стоял горшок с фиалкой. На столе клеёнка в клетку, зелёную с белым. Бабушкина клеёнка была в подсолнухах.
Рита открыла дверь в маленькую комнату. Кровать застелена, подушка в наволочке с вышивкой. Рита эту наволочку не знала. На тумбочке книга: Улицкая, «Лестница Якова». Закладка на середине.
Она вернулась на крыльцо. Жанна сидела на том же месте, и по тому, как она не двигалась, Рита поняла: ждала вердикта. Как ждут у кабинета врача.
— Качели зачем?
Жанна моргнула.
— Соседские дети приходят. Настя и Димка, из углового дома. Им четыре и шесть. Мать работает до семи, они болтаются одни. Я их кормлю обедом и качаю.
— Ты их кормишь обедом.
— Суп, макароны. Ничего особенного.
Рита села рядом. Между ними было сантиметров тридцать крыльца, и в эти тридцать сантиметров помещалось всё: обида, усталость, какое-то кривое восхищение и злость, которая никуда не делась.
— Ты перекопала бабушкины грядки.
— Там ничего не росло. Земля стояла пустая второй год.
— Это были её грядки.
— Рит. Она бы первая сказала: сажай.
Это было правдой. Бабушка Зоя не терпела пустой земли. Говорила: земля не для того, чтобы на неё смотреть.
Рита сделала глоток чая. Мята была крепкая, с горчинкой. Бабушкина мята всегда такая: резкая, не как в пакетиках из магазина.
— Бархатцы убери, — сказала Рита.
— Что?
— Бабушка их не любила.
Жанна посмотрела на бархатцы у забора. Потом на Риту.
— Ладно.
Они просидели на крыльце до темноты. Разговаривали, замолкали, снова разговаривали. Рита узнала подробности, которых не хотела знать, но не могла не слушать.
Вадим подал иск в апреле. Жанна наняла адвоката, молодую женщину из юридической конторы на Марксистской. Адвокат сказала: дело выигрышное, квартира куплена до брака, но суд может учесть неотделимые улучшения. Ремонт, который Вадим делал. Новая проводка, плитка в ванной, встроенная кухня.
— Он же руками ничего не делал, — сказала Рита. — Он бригаду нанимал.
— На мои деньги, — Жанна усмехнулась. — Но чеки на его имя. Он заранее готовился, Рит. За полтора года до ухода.
Рита покатала это в голове: полтора года. Жить с человеком, спать с ним, завтракать, а он в это время собирает чеки на ремонт, чтобы потом отсудить часть квартиры.
— Суд когда?
— Был в августе. Перенесли на ноябрь. Его адвокат затягивает.
— А деньги?
— Квартира сдаётся за двадцать восемь тысяч. Адвокат берёт пятьдесят за заседание. Считай сама.
Рита посчитала. Не хватало.
— Лёша знает?
— Нет.
— Почему?
— Потому что Лёша скажет: «Жанна, ну ты же знаешь, как бывает». И пожмёт плечами. Как всегда.
Рита промолчала, потому что это было точное описание Лёши. Её бывший муж был человек неплохой, но у него была способность обходить чужую боль по широкой дуге, как обходят лужу на тротуаре.
Ночевать Рита осталась на даче. Жанна постелила ей в большой комнате, на бабушкином диване с продавленной серединой. Рита легла и уставилась в потолок. Потолок был свежий: побелен, без трещин. Когда она была здесь в апреле, трещина шла от окна до люстры, как река на карте.
— Ты потолок побелила?
Жанна стояла в дверях с полотенцем в руках.
— В июле. Известь в сарае нашла.
Рита закрыла глаза. Известь в сарае стояла три года. Рита покупала, собиралась белить и не побелила. Каждый раз находилось что-то важнее. Работа, усталость, дорога.
Жанна побелила.
В темноте было слышно, как за стеной Жанна укладывается. Скрип кровати, шорох одеяла, потом тихое «Марс, ложись» и цоканье когтей по полу. Шпица звали Марс. Странное имя для белого шпица размером с варежку.
Рита лежала и думала. Не о даче, не о ключах, не о бархатцах. О бабушке Зое. О том, как она пускала к себе соседку Клаву, когда та уходила от мужа. Клава жила у бабушки по две недели, спала на этом же диване, ела бабушкин борщ и плакала по вечерам. Бабушка ни разу не сказала «хватит» и ни разу не спросила «надолго». Просто стелила и кормила.
Рита повернулась на бок. Пружина впилась в ребро.
Утром она проснулась от запаха. Блины. Кто-то жарил блины на бабушкиной сковороде, той самой чугунной, которую нельзя мыть с мылом.
На кухне Жанна стояла у плиты в фартуке, Рита узнала фартук: бабушкин, синий, с оборкой. На столе тарелка с горкой блинов, банка варенья, масло в фарфоровой маслёнке. Маслёнку Рита тоже узнала.
— Это бабушкина маслёнка.
— Я знаю. Она в буфете стояла. Я достала.
— Ты много чего достала.
Жанна замерла с лопаткой над сковородой. Блин снизу уже подрумянился, нужно было переворачивать, но она стояла и смотрела на Риту, и в этом взгляде было столько всего, что Рита отвела глаза первой.
— Переворачивай. Сгорит.
Жанна перевернула блин.
Они ели молча. Блины были тонкие, с дырочками, как бабушка делала. Рита макала в варенье: крыжовник, кисловатый, с целыми ягодами.
— Это откуда?
— Сварила. У тебя крыжовник за сараем, ты знала?
— Знала.
Она не знала. Вернее, знала, что кусты есть, но никогда не собирала. Руки не доходили.
После завтрака Рита вышла на крыльцо. Утро было тёплое, сентябрьское, с тем особенным светом, который бывает только в начале осени: золотистый, но уже с прохладой. Яблоня стояла в плодах. Антоновка. Крупная, жёлто-зелёная, на некоторых бочок розовый.
— Ты яблоки собираешь?
— Каждую неделю. Соседям раздаю, себе на варенье. И пастилу пробовала делать, но духовка барахлит.
— Она всегда барахлила.
— Я термопару заменила.
— Ты что?
— Термопару. В газовой плите. Там копеечная деталь, а без неё духовка не держит температуру.
Рита стояла и чувствовала, как что-то внутри перестраивается. Как будто злость и обида никуда не ушли, но рядом с ними появилось ещё что-то, для чего она не сразу нашла слово. Потом нашла: стыд. Не перед Жанной. Перед бабушкой. За пустые грядки, за трещину на потолке, за яблоки, которые она не собирала, и крыжовник, который не варила, и духовку, которую не чинила.
Дача жила. Впервые за два года она по-настоящему жила. Не стояла законсервированная, ожидая визитов раз в месяц, а дышала: дымом из трубы, лаем собаки, детским смехом с качелей, запахом блинов и мяты.
И сделала это не Рита.
Она просидела на крыльце полчаса, прежде чем вернулась в дом. Жанна мыла посуду. Сковороду не мылом, а солью, как положено. Рита встала в дверях кухни и скрестила руки.
— Вот что мы сделаем.
Жанна закрыла воду и обернулась. Руки мокрые, фартук в муке.
— Ты останешься до суда. Но мы это оформим. Я напишу бумагу, что разрешаю тебе проживать.
— Зачем бумагу?
— Чтобы ни у кого не было вопросов. И чтобы ты перестала прятаться.
— Я не пряталась.
— Жанна. Ты пять месяцев не возвращала ключи и не говорила, что живёшь здесь. Это называется прятаться.
Жанна вытерла руки о фартук. Медленно, каждый палец по отдельности.
— А после суда?
— После суда посмотрим.
— Рит…
— Что?
— Спасибо.
— Бархатцы убери.
В электричке обратно Рита сидела у того же окна. Мимо проплывали те же дачные посёлки, те же заборы из профлиста, то же бельё. Но она смотрела и видела другое. Сколько за этими заборами таких же историй. Сколько людей живут не там, где прописаны, а там, где их пустили. Или не пустили, но они остались.
Телефон зазвонил. Лёша.
— Рит, ты мне звонила?
— Нет.
— А. Показалось. Слушай, ты на даче давно была?
— Сегодня.
— Как там?
— Хорошо.
— Ну и ладно.
Он отключился. Рита убрала телефон и посмотрела в окно. За стеклом мелькнул мальчик на велосипеде, проехал по краю дороги и свернул за дом. Мелькнул и пропал.
Она достала телефон снова и написала Жанне: «Фартук постирай. Он воняет».
Ответ пришёл через минуту: «Он не воняет. Он пахнет историей».
Рита хмыкнула. Потом улыбнулась. Потом убрала телефон и закрыла глаза.
Ноябрь. Суд. Рита не поехала, но Жанна звонила в перерыве. Голос был ровный, только дыхание частое.
— Адвокат говорит, шансы хорошие. Чеки на его имя, но договор подряда оформлен на меня. Он не сможет доказать, что вкладывал свои.
— А что он говорит?
— Вадим? Ничего. Сидит и молчит. Его адвокат говорит.
— Ты как?
— Нормально. Руки трясутся, но это от кофе.
Это было не от кофе, и обе это знали.
Суд вынес решение через две недели. Вадиму отказали. Квартира осталась за Жанной полностью. Неотделимые улучшения не были признаны существенными.
Жанна позвонила в девять вечера. Рита сидела на кухне и ела гречку с котлетой. Филипп сидел на стуле напротив и делал вид, что ему всё равно.
— Выиграла, — сказала Жанна.
— Поздравляю.
— Рит. Я завтра приеду с ключами.
— Ладно.
— Нет, послушай. Я правда приеду. Завтра.
Рита положила вилку.
— А Настя с Димкой?
— Что?
— Соседские дети. Кто их будет кормить обедом?
Тишина. Рита слышала, как Марс цокает когтями по полу на том конце.
— Я не знаю, — сказала Жанна.
— Вот и я не знаю.
Она приехала на следующий день. Не с ключами. С коробкой. В коробке были яблоки, банка крыжовникового варенья и пастила, кривая, слишком тёмная с одного края.
— Духовка всё-таки барахлит, — сказала Жанна, ставя коробку на кухонный стол.
— Ты же термопару меняла.
— Меняла. Но ей тридцать лет, этой духовке. Термопара новая, а всё остальное старое.
Рита взяла кусок пастилы. Откусила. Кислая, плотная, с зернистой текстурой. Непохожая на магазинную. Похожая на ту, которую бабушка Зоя делала в конце августа, раскладывая на противне и оставляя на ночь при открытой дверце.
— Бабушкин рецепт?
— Её тетрадка в комоде лежала. Я нашла.
Рита жевала пастилу и смотрела на Жанну. Золовка стояла у стола в той же юбке с маками, в которой пришла за ключами в мае. Только юбка была чище и сидела свободнее, Жанна похудела за эти месяцы. Пахло от неё не цветочным, а чем-то травяным, дачным.
— Ключи, — сказала Жанна и положила на стол связку. Брелок в виде жёлудя. Облупленный, с трещиной.
Рита взяла ключи. Повертела в руках. Жёлудь был тёплый от кармана Жанны.
— Ты бархатцы убрала?
— Убрала.
— А что посадила вместо них?
— Ничего. Земля пустая.
Рита положила ключи на стол. Рядом с коробкой яблок, рядом с банкой варенья, рядом с кривой пастилой.
— Посади ромашки. Бабушка любила ромашки.
Жанна моргнула.
— Рит, я же вернула ключи.
— Я слышу. Посади ромашки. И духовку давай новую купим вместе. Если пастилу делать, нужна нормальная.
Жанна стояла и не двигалась. Потом села на табуретку, положила руки на колени ладонями вверх и посмотрела на Риту снизу вверх.
— Ты серьёзно?
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что ты ненормальная.
— Это в нашей семье наследственное. Бабушка Зоя соседку по полгода держала и кормила борщом.
Жанна засмеялась. Не громко, не истерично. Тихо, с выдохом, как смеются, когда отпускает то, что держало долго.
Марс, которого Жанна привезла в переноске, заскулил. Филипп, увидев переноску, вздыбил шерсть и ушёл на подоконник.
— Они подружатся, — сказала Жанна.
— Нет.
— Подружатся.
В декабре Рита приехала на дачу. Одна, без Жанны. Та вернулась в свою квартиру в Люберцах, расторгла договор аренды. Но на даче остался её след: грядки под снегом, качели у яблони, фартук на гвозде в кухне, тетрадка бабушки Зои на полке, закладка на рецепте пастилы.
Рита обошла участок. Снег лежал ровный, нетронутый. Только следы птиц у кормушки, которую Жанна повесила на яблоню.
Она зашла в дом. Печку топить не стала. Просто постояла в кухне, где пахло остывшей золой и, чуть-чуть, мятой. Провела рукой по клеёнке в зелёную клетку. Подошла к окну.
За окном, под снегом, на месте бархатцев, земля ждала весны. Там будут ромашки. Жанна обещала приехать в апреле и посадить.
На подоконнике стояла фиалка. Живая, несмотря на холод. Рита потрогала листья: бархатные, чуть влажные. Кто-то полил недавно. Тётя Люба, наверное. Или Жанна заезжала и не сказала.
Рита достала телефон, сфотографировала фиалку. Отправила Жанне без подписи.
Ответ пришёл через три минуты: «Не залей. Она суккулент, ей много воды не надо».
«Фиалка не суккулент», написала Рита.
«Эта, конечно, не суккулент. Но она выносливая. Как мы».
Рита убрала телефон. Постояла ещё минуту у окна. Потом закрыла дом, проверила замок, вышла через калитку и пошла к станции.
Брелок в виде жёлудя стукнул о бедро через карман куртки. С трещиной посередине, облупленный, тёплый.
Калитка за спиной скрипнула. Она открыла её быстро, поэтому калитка промолчала. А закрылась медленно. И скрипнула.
