Я сидела на кухне с недопитой чашкой кофе, когда входная дверь распахнулась и в квартиру ввалилась целая делегация. Первой вошла Зинаида Петровна — свекровь, катя перед собой огромный розовый чемодан. За ней протиснулась Лена, сестра мужа, с двумя детьми — мальчик лет шести и девочка лет восьми. Замыкал процессию Коля, Ленин муж, держа на плече спортивную сумку и под мышкой клетчатый пакет.
— Сергей?! — я поднялась из-за стола, и чашка звякнула о блюдце. — Что происходит?
Сергей прошёл мимо меня, будто я часть мебели, и подхватил свекровкин чемодан.
— Мам, Лен, проходите, не стесняйтесь. Вот, Маша, — он кивнул в мою сторону, — покажи им, где что. Мам, ты в гостевой спальне, Лен с Колей и детьми — в большой комнате.
— Сергей, можно тебя на минуточку? — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё сжималось. — На кухню.
Он повернулся ко мне с таким лицом, будто я попросила его переписать квартиру на кота.
— Маша, потом. Они устали, они с дороги. Давай не сейчас.
— Нет, сейчас.
На кухне я прикрыла дверь и зашептала, хотя за ней всё равно было слышно, как Ленина дочь таскает что-то по коридору:
— Ты мог бы предупредить? Хотя бы позвонить?
— Зачем? Это мой дом, Маша. Здесь будет жить моя родня. Точка.
— Наш дом, Сергей. Квартира моя. Моя, понял? Мне её мама подарила. До нашего брака.
Я смотрела на него и впервые подумала: а я вообще знаю этого человека?
Первый вечер прошёл как в тумане. Зинаида Петровна заняла гостевую спальню, разложила на тумбочке иконы и свечи, а потом пришла на кухню и села за стол, сложив руки на животе.
— Маша, — сказала она, — борщ у тебя был вчера. Я в холодильнике видела. Вкусный, но свёклы мало. И вообще, Серёжа любит, чтобы каждый день свежее было. Ты бы старалась.
— Зинаида Петровна, я работаю с восьми до семи. Прихожу — готовлю. Этого, мне кажется, достаточно.
— Для жены — мало, — подала голос Лена, входя на кухню. — Вот я Коле готовлю три блюда в день. Горячее, салат, десерт.
— Лен, я не запрещаю тебе готовить. Вот плита, вот продукты. Пожалуйста.
— Мы гости, — Лена скрестила руки. — Готовить — это хозяйка должна.
Коля зашёл следом, открыл холодильник, достал мой сыр, нарезал и сел есть, даже не спросив.
— А чё, нормально живёте, — сказал он с набитым ртом. — Трёшка, евроремонт. Серёг, ты мужик!
Первые три дня я жила как автомат. Вставала в шесть, готовила завтрак на семь человек, уходила на работу, возвращалась — и снова к плите. Ленины дети носились по квартире, влезали в мой кабинет, рисовали на моих документах. Мальчик однажды пролил сок на ковёр — я потратила час, оттирая пятно, пока Лена пила чай в гостиной.
— Лен, твой сын опять разлил сок. Ты могла бы присмотреть?
— Он ребёнок. Дети — это дети, Маша. Не нервничай ты так.
На третий вечер я попыталась поговорить с Сергеем, когда он вышел курить на балкон.
— Серёж, это не работает. Семь человек в квартире. Дети шумят, твоя мама командует на кухне, Колька ест мои продукты. Нам нужно обсудить — сколько они будут жить и как делить обязанности.
— Маша, отстань. Маме некуда идти — у неё трубы в квартире потекли. Лен с Колей — у них ремонт. Поживут — уедут.
— А когда? Когда конкретно?
— Когда — когда. Хватит пилить.
— Я не пилю. Я хочу понимать, на сколько человек мне готовить, стирать и убирать. Это моя квартира, и я имею право знать.
Сергей затушил сигарету о перила и повернулся ко мне.
— Ты имеешь право? Вот это ты мне говоришь? Я хозяин в доме и моя родня будет жить со мной! А ты, Маша, если не нравится — терпи. Жена должна мужа поддерживать, а не истерики устраивать.
— И что, я теперь должна стирать на всю твою родню?
— Ты — жена. Вот и будь женой.
Я молча вышла с балкона. Сердце колотилось, но слёз не было. Только холодное, ясное ощущение: больше — нет. Я не буду.
На следующее утро я не встала в шесть. Я встала в семь, оделась, собрала сумку и вышла из квартиры. На столе лежала записка: «Завтрака не будет. Продукты в холодильнике — ваши. Я уехала на работу. Вернусь поздно.»
Вечером я вернулась в десять. Квартира была в ещё большем хаосе, чем обычно. На кухне — гора немытой посуды. В раковине — застывший жир. Лена сидела в гостиной, увидела меня и сказала:
— Ну и где борщ? Мы голодные.
— Плита свободна, — ответила я и прошла мимо.
— Ты что, сдурела? — выскочил из комнаты Коля. — Жена должна кормить!
— Коля, я не твоя жена. Корми себя сам.
Свекровь появилась в дверном проёме и покачала головой.
— Вот, Серёжа, на ком ты женился. Ни уважения, ни совести.
Второй день я тоже не готовила. И третий. Три дня я приходила поздно, уходила рано, жила своей жизнью. Вечером заходила в кафе, ела одна, читала книгу. Телефон разрывался от сообщений Сергея, но я не отвечала.
На четвёртый день меня встретили молчанием. Все — Зинаида Петровна, Лена, Коля и Сергей — сидели в гостиной, как трибунал.
— Садись, — сказал Сергей, кивнув на кресло. — Поговорим.
— Поговорим, — сказала Зинаида Петровна, откашлявшись. — Мы тут посовещались. Так, Маша, жить нельзя. Ты не готовишь, не убираешь, не обращаешь внимания на детей. Веди себя как подобает жене — или уходи.
— Уходи? — я чуть не рассмеялась. — Это моя квартира, Зинаида Петровна.
— Мужчина — глава семьи, — подал голос Коля. — Серёг, ну скажи ей.
Сергей посмотрел на меня и сказал то, чего я никак не ожидала услышать от человека, за которого вышла замуж.
— Маша, съезди пока к маме. Поживи там недельку. Пока тут всё решится. Тут тесно, ты нервничаешь, мама нервничает. Все нервничают.
— То есть ты хочешь, чтобы я ушла из своей квартиры?
— На время. Пока вопросы решатся.
— Сергей, — я встала, — я скажу один раз. Квартира моя. Мама подарила мне её до свадьбы. Ни на тебе, ни на твоей маме, ни на твоей сестре в ней нет ни одного квадратного сантиметра. Вы все уйдёте. Сегодня. Если нет — я вызываю полицию.
Повисла тишина. Лена открыла рот, но Коля потянул её за рукав. Зинаида Петровна побагровела.
— Ты… ты выгоняешь мать на улицу?!
— Я защищаю свой дом. Вы вселились без моего согласия. По закону вы не имеете права здесь находиться
Сергей поднялся с дивана.
— Маша, ты не понимаешь, что делаешь. Ты так семью разрушаешь.
— Это ты разрушил, Сергей. В тот вечер, когда привёл их без единого слова.
После этого я пошла к адвокату. Павел Антонович, немолодой, с усталыми глазами и стопкой дел на столе, выслушал меня, не перебивая. Я говорила сбивчиво, перескакивая с мужа на свекровь, с Лениных детей на грязный ковёр, с холодного борща на балконные разговоры.
— Погодите, — он поднял руку. — Главное. Квартира. Чья?
— Моя. Мама подарила. Договор дарения, 2017 год. До брака. Я единственный собственник.
— Муж прописан где?
— В маминой квартире. Мы даже не успели его прописать сюда. Вот уже полгода живём — всё откладывали.
— Это вам на руку. Если бы он был прописан у вас, пришлось бы выписывать через суд. А так — он не зарегистрирован. Родственники — тоже. Значит, они — не зарегистрированные лица, занимающие жилое помещение без законных оснований.
— И что мне делать?
— Сначала — направить письменное уведомление. Требование освободить квартиру в течение трёх дней. Отправьте заказным письмом с описью вложения. Если не съедут — заявление в полицию о самоуправстве и затем иск о выселении.
— А на развод?
— Развод — отдельно. Но вы вправе подать. Факт вселения родственников без вашего согласия — это существенное нарушение ваших прав как собственника. Суд это учтёт.
— Павел Антонович, а если он скажет, что я сама пустила?
— Он может сказать что угодно. Но письменное уведомление с отметкой о вручении — это документ. Свидетели, что вы просили съехать. Это уже ваша позиция, и она сильнее.
Я вышла от адвоката с документами и с ясностью, которой не было все эти дни. В кармане лежал распечатанный бланк уведомления.
Дома я собрала их всех — в последний раз.
— Я подаю на развод, — сказала я. — И уведомляю вас: у вас три дня на выезд. Вот копия, — я положила лист на стол. — Через три дня я вызываю полицию.
Лена вскочила:
— Ты не имеешь права! Мы живём здесь!
— Не имеете. Вы не прописаны. Собственник — я. И я требую съехать.
Зинаида Петровна молчала. Коля стоял у окна, не глядя на меня. Сергей подошёл ко мне вплотную и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Маша, ты точно этого хочешь?
— Я тебя спрашивала, Сергей. Ты не слышал. Теперь не нужно.
Я ушла в гостиницу. Три дня я не выходила из номера, не отвечала на звонки. Заказывала еду в номер, смотрела в окно на городские огни и думала. О том, как я позволила этому случиться. Как молчала, когда надо было говорить. Как улыбалась, когда хотелось кричать. Как позволила ему решить, что мой дом — это его вотчина.
На третий день, утром, я вернулась. Поднялась на лифте, открыла дверь своим ключом.
Квартира была пуста.
Чемоданов — нет. Пакетов — нет. Икон на тумбочке — нет. В раковине — чисто. Пол — вымыт. Окно — открыто, и запах сигарет, которым пропиталась вся квартира, медленно уходил.
На столе лежал лист бумаги. Почерк Сергея — торопливый, непривычный для его больших букв.
«Маша, прости меня. Я был неправ. Мама уехала к сестре в Пермь. Лен с Колей — к её свекрови. Я виноват, что не слушал тебя. Я подумал… Я понял. Напиши, если можно вернуться. С.»
Я стояла посреди пустой, чистой, моей кухни и впервые за две недели вдыхала полной грудью. Злость прошла. Осталась усталость — и что-то новое, незнакомое. Словно я надела броню, которую невозможно снять. И не хочу.
Я написала адвокату: «Павел Антонович, они съехали. Спасибо». А потом села за кухонный стол и стала думать. Подавать на развод или нет — я ещё не решила. Но одно я знала точно: в этом доме хозяйка — я. И эти правила я устанавливаю сама.
