— Дача — она семейная. А вы приезжайте, работайте. Чай, не чужие.
Свекровь поставила чашку на блюдце — аккуратно, без звука. Сидела во главе стола на веранде, как на троне, и оглядывала собравшихся так, будто раздавала места.
Был воскресный обед. Конец июня, дача под Михайловским, та самая, куда Оля с Костей четыре года возили деньги, инструмент и собственные спины.
— Я тут подумала, — продолжила Нина Павловна, разглаживая клеёнку пухлой рукой с тонким золотым колечком. — Перепишу-ка я дачу на Люду. По-хорошему, по-семейному. А то мало ли что. Вы-то городские, у вас всё переменчиво.
Оля медленно положила вилку рядом с тарелкой.
— Перепишете, — сказала она. Не вопросом. Просто повторила.
— Ну а как же, — кивнула свекровь, довольная, что её поняли. — Своя кровь — это святое. Люда — дочь. А вы… вы помогайте, вам не убудет.
Костя за столом изучал салат так внимательно, будто там пряталась государственная тайна.
Четыре года назад это были шесть соток с покосившимся домишком и сараем, в котором гнили грабли. Нина Павловна тогда сама позвонила: приезжайте, мол, помогите, одна не справляюсь, дача пропадает. Оля помнила, как Костя сказал: «Ма, мы поднимем». И они подняли.
— Баню-то вы хорошую поставили, — подала голос с другого конца стола Люда. Золовка. Сидела, закинув ногу на ногу, и колупала наманикюренным ногтем этикетку на бутылке лимонада. — Прям как из журнала. Я как раз подружек думала позвать, шашлыки, всё такое.
— Подружек, — сказала Оля.
— Ну да. — Люда даже не подняла глаз. — Вы ж не против? Вы по выходным копаетесь, а в будни-то дача пустует. Чего ей зря стоять.
Рядом с Людой сидел её муж — Вадим. Крупный, с золотой цепью поверх футболки-поло, он откинулся на спинку стула и обводил веранду хозяйским взглядом — оценивал, прикидывал. У него, как любила говорить Люда, была «спина»: связи, знакомства, какие-то люди, которые что-то решают.
— Тут главное по уму всё оформить, — обронил Вадим, ковыряя зубочисткой. — У меня нотариус знакомый. Сделаем за день. Тёть Оль, вы не парьтесь, всё цивильно будет.
Цивильно. Оля посмотрела на свою тарелку. Холодец, который она сама привезла из города. Салат — её. Хлеб — её. Всё на этом столе было её, кроме, кажется, воздуха.
— А с крепостными дарите? — спросила она ровно.
На веранде стало тихо. Вадим перестал жевать зубочистку.
— Чего? — переспросила Нина Павловна.
— Дачу на Люду переписываете, а нас — работать. Это в комплекте идёт? Мы при даче кто — садовники?
— Оль, ну ты чего, — Костя наконец оторвался от салата. — Ну мам же по-доброму. Не груби матери.
Вот и весь Костя. Четыре года он копал, таскал, заливал фундамент под баню — а в нужную минуту от него оставалось только «не груби матери».
— Я не грублю, — сказала Оля. — Я уточняю условия.
— Какие ещё условия! — Нина Павловна поджала губы. — Дача семейная. Я мать. Я решаю. Не нравится — никто не держит. Вон бог, вон порог.
Вон бог, вон порог. Оля кивнула, будто записала это куда-то в блокнот. Она хорошо знала эту фразу. Свекровь любила раздавать её, как мелочь на сдачу.
— Михайловское-то место хорошее, — мечтательно протянула Люда. — Я уж и беседку присмотрела, какую поставить. Вадь, помнишь, в инете видели? С коваными штуками.
Беседку. На той земле, где Оля своими руками сажала вдоль забора смородину — двенадцать кустов, по списку, чтоб ягоды хватало на всё лето.
Свекровь распоряжалась чужим трудом так буднично, что Оля даже не сразу нашлась. Будто речь шла не о четырёх годах, не о бане, не о теплице на новом фундаменте, не о перекрытой крыше — а о тарелке, которую не туда поставили.
— Крышу-то перекрывали в позапрошлом году, — сказала Оля. — В мае. Помните?
— Ну перекрывали, — пожала плечами Нина Павловна. — И что?
— А то, что вы в мае в Кисловодске были. В санатории. Кто, по-вашему, мужикам платил?
Свекровь на секунду осеклась. Потом махнула рукой.
— Да какая разница теперь. Семья же. У семьи всё общее.
— Общее, — повторила Оля.
Костя налил себе компота, чтоб только занять руки. Вадим вернулся к зубочистке. Люда листала телефон.
Оля помнила, как они с Костей продали её добрачную однушку в Серпухове — ту самую, что осталась от тётки. Не всю, конечно: часть на машину, часть на ремонт съёмной. Но триста с лишним тысяч ушли именно сюда, в эту дачу. Баня — её деньги. Теплица из поликарбоната, та, что на хорошем фундаменте — её. Скважину бурили — она расплачивалась с бригадой, у неё и квитанции где-то лежали. Память кольнула и отпустила: квитанции лежат. В синей папке. Дома.
— А давайте без бумаг лишних, — вдруг сказала Оля, и голос у неё был совсем спокойный. — Раз дача ваша, и всё тут ваше — пусть будет ваше. Чего считать-то.
Нина Павловна расцвела.
— Вот! Вот это разговор! — Она даже пристукнула ладонью по столу. — Наконец-то по-человечески. А то ишь, условия она уточняет.
— По-человечески, — кивнула Оля.
В кармане у Люды зазвонил телефон. Она глянула на экран, поморщилась.
— Ой, это Светка из салона. Погодите, я громкую включу, у меня руки в лимонаде. — Она ткнула в экран и положила телефон на клеёнку. — Алё, Свет?
— Люд, ну что, договорились? — раздался из динамика бойкий голос. — Дачу-то на тебя отписывают?
— Да всё путём, — Люда понизила голос, но громкая связь честно несла каждое слово на всю веранду. — Свекровь Олькина уже и не рыпается. Заберём баню, теплицу — там вложено-то будь здоров, на мою свадьбу с Вадиком как раз и не хватало, а тут на готовенькое сядем.
— Так невестка-то не против?
— А кто её спрашивать будет, — фыркнула Люда. — Покопаются ещё пару лет, пока не надоест, а потом сами отвалятся. Дача-то наша уже.
Тишину на веранде можно было резать ножом.
Люда подняла глаза от телефона — и поняла. Медленно протянула руку, нажала отбой. Но поздно. Очень поздно.
— На готовенькое, — произнесла Оля. Негромко, но каждое слово было как гвоздь. — Сядете. Понятно.
— Это не то, что ты подумала, — начала Люда.
— Это ровно то, что я подумала.
— Так, ну хватит! — Нина Павловна повысила голос, спасая ситуацию. — Чего ты завелась! Девки поговорили, мало ли. Дача всё равно семейная, и точка. Я мать. Я сказала — на Люду, значит, на Люду.
Оля встала.
Не хлопнула дверью, не швырнула салфетку. Просто отодвинула стул и встала.
— Хорошо, — сказала она. — Как вам угодно.
И пошла во двор.
— Оль! — крикнул вслед Костя. — Ты куда? Оль, ну сядь, поедим спокойно!
Она не ответила.
Во дворе, у бани, Оля достала телефон. Открыла мессенджер — там, в переписке с мастером Сергеем, который баню и ставил, висело старое сообщение. Двухлетней давности. «Ольга, за сруб и работу всё получил, спасибо, как договаривались — 280. Если что по бане — звоните». Она пролистала чуть выше: там был и её перевод, с назначением, и фото готового сруба.
Оля набрала номер.
— Серёж, привет. Это Ольга, с михайловской дачи. Помнишь баню ставил? Слушай, дело есть. Баню продать хочу. Сруб хороший, сам говорил. Покупатель-то на примете есть?
На том конце что-то ответили.
— Есть? Отлично. Завтра подъезжай, посмотрите. Цену сам знаешь, не обижу.
Она убрала телефон. Постояла минуту, глядя на баню — на ту самую, «как из журнала». Потом пошла в сарай.
В сарае был её инструмент. Шуруповёрт, бензокоса, новый садовый набор, дрель, ящик с насадками — всё купленное за её зарплату аналитика, по чекам, которые она зачем-то хранила, а вот пригодилось. Теплица — поликарбонат можно снять и увезти, каркас разборный, она сама же его и собирала. Скважинный насос — её. Бак для воды — её.
Оля вернулась на веранду. Все сидели на местах, будто ничего не случилось. Костя поднял на неё виноватые глаза.
— Я завтра приеду с машиной, — сказала Оля спокойно. — Заберу инструмент, насос, бак и теплицу. Поликарбонат сниму. Баню продаю Сергею, он завтра подъедет смотреть.
— Чего?.. — Нина Павловна привстала. — Какую баню? Баня на участке стоит, она к даче!
— Баня — сруб. Сруб мой, по договору. — Оля положила на клеёнку телефон экраном вверх — там светилась переписка с мастером и сумма. — Вот договорённость, вот мой перевод. Сергей подтвердит, он же её и ставил. Дача ваша — баня моя. Заберу.
— Да ты… ты что творишь! — задохнулась свекровь. — Это семейное!
— Семейное — дача. Вы сами сказали. А баня, теплица, насос и инструмент — моё личное. Я ничего вашего не трогаю. Только своё забираю.
— Вадь! — Люда повернулась к мужу. — Вадь, ну скажи ей! У тебя ж нотариус, спина, сделай что-нибудь!
Вадим помолчал. Потом отодвинул от себя рюмку. Положил зубочистку на край тарелки.
— А чего я сделаю, — буркнул он, не глядя на жену. — Сруб её. По бумагам её. Тут хоть десять нотариусов. Чужое не отнимешь.
«Спина» оказалась короткой.
— Костя! — Нина Павловна повернулась к сыну. — Костя, ну хоть ты-то! Жена твоя дачу разоряет!
Костя открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать, на жену, на пустую банную перспективу.
— Мам, ну… — выдавил он. — Ну она ж своё забирает. Чего я-то.
— Не груби матери, — тихо сказала Оля, и это было единственное, что она позволила себе за весь вечер из злого.
На следующий день приехала «газель». Сергей с напарником аккуратно разобрали баню — сруб хороший, перевязали, погрузили. Оля сняла поликарбонат с теплицы, скрутила каркас. Достала из сарая инструмент, насос, бак. Двенадцать кустов смородины выкапывать не стала — пусть растёт, не до неё.
Нина Павловна стояла на крыльце. Не кричала больше. Не шипела. Просто стояла — растерянная, маленькая, в кофте с люрексом, — и смотрела, как со двора уезжает то, что четыре года считала своим.
— А как же мы… — проговорила она в пустоту. — Как же теперь без бани…
Никто не ответил. Люда уехала ещё утром, как только поняла, что увозить будут не подружкины шашлыки, а реальный сруб. Вадим со своей спиной больше на даче не появлялся.
Дачу на Люду в итоге переписали. Всё цивильно, через знакомого нотариуса, как Вадим и обещал. Формально золовка победила: шесть соток под Михайловским теперь её.
Только без бани, без теплицы, без насоса и без рабочих рук дача быстро показала, чего стоит. Люда приезжала пару раз с подружками, посидели на пеньках от бывшей бани, поняли, что воду таскать неоткуда — насос-то уехал, — и больше не приезжали. Беседку с коваными штуками так и не поставили. Смородина одичала, грядки заросли. К следующему лету участок стоял как до Кости с Олей — только новый забор уже накренился.
Через год позвонила сама Нина Павловна. Не Косте — Оле. Голос был не барственный, а какой-то осторожный.
— Олечка… а вы это… не надумали дачку-то обратно? — Свекровь говорила быстро, заискивающе. — Люда-то не тянет, ей не до того. А вы хозяева хорошие были. Выкупили бы, а? По-семейному. По дешёвке отдадим.
— Выкупить, — повторила Оля.
— Ну да, своя ж земля, обихоженная…
— Ясно, — сказала Оля. — Спасибо, не надо.
И положила трубку. О том, что они с Костей к тому времени уже взяли другую дачу — пятнадцать соток с готовым домом под Чеховом, по нормальным бумагам, на двоих, — она свекрови говорить не стала. Незачем.
Костя, к слову, на новую дачу ездил исправно. Копал, таскал, заливал. Матери звонил по праздникам, коротко. О бане они не вспоминали.
Про Люду Оля узнала от Сергея — того самого мастера: его как-то звали к ней чинить крыльцо у новой квартиры, да она передумала, дорого. С Вадимом, говорят, у них тоже не сложилось — спина у него оказалась хороша для чужого, а для своего коротка.
Оля в то воскресенье как раз размечала на новом участке место под баню. Вбила колышек, натянула шнур. Достала из кармана рулетку, перемерила ещё раз — чтоб наверняка.
