— Внукам — ничего. Они не родные. Чужая кровь.
Марина поставила пакет с лекарствами на тумбочку у входа и не стала снимать куртку. В прихожей пахло хлоркой и старой бумагой — Антонина Павловна третий час диктовала свою волю при нотариусе, и дверь в комнату была открыта.
— Антонина Павловна, вы успокойтесь, — сказал нотариус, немолодой мужчина в сером пиджаке. — Я просто фиксирую. Квартира — Анатолию Сергеевичу. Это вы подтверждаете?
— Подтверждаю. Толе. Старшему. От первого, от законного брака. А этим, — старуха махнула рукой в сторону прихожей, не глядя, кто там стоит, — этим ничего. Они мне не внуки. Лёшка их со стороны привёл, с чужой бабой, с её приплодом.
Марина стояла в дверях. В руках — чек из аптеки на четыре тысячи двести. Памперсы, противопролежневая мазь, катетеры. Она убрала чек в карман.
В комнате, кроме нотариуса и свекрови, сидела Галина — соседка с пятого, которую позвали как свидетеля. Галина увидела Марину, открыла рот, потом закрыла.
— Антонина Павловна, — нотариус кашлянул. — Я обязан спросить. У вас есть другие лица, которые осуществляют уход? Это иногда учитывается.
— Какой уход. Собес ходит. От государства тётка приходит, моет. А Толя занят, у него своя жизнь, он мужчина, ему семью кормить.
Марина молчала. Толя — старший сын Антонины Павловны от первого брака — последний раз появлялся здесь в марте. Сейчас был ноябрь.
— Я пойду, лекарства принесла, — сказала Марина ровно.
— А, это ты. — Антонина Павловна повернула голову. Левая сторона лица почти не двигалась после инсульта. — Положи там. И не лезь, у нас тут дело серьёзное. Документ.
— Хорошо.
Марина вышла на кухню. Поставила чайник. Достала из сумки блокнот, в котором с июля вела один и тот же список: дата, аптека, сумма. Сегодняшние четыре тысячи двести были тридцать восьмой строкой.
Замуж за Алексея она вышла семь лет назад. У неё к тому времени было двое — Сонька и Кирилл, от первого брака, муж погиб в аварии. Алексей детей принял, возился, водил на секции. Антонина Павловна — нет. С первого дня: «приёмыши», «нагуляла», «на готовенькое пришла к моему сыну».
Алексей с матерью из-за этого ругался, потом перестал — проще было не приезжать. Виделись по праздникам. Деньгами Антонине помогал он, Марина в это не лезла.
Полтора года назад Алексея отправили в долгую командировку — вахта на севере, по три месяца. А весной у Антонины Павловны случился инсульт. Парализовало левую сторону, ходить почти не могла.
Толя, старший, любимый, примчался один раз. Привёз пакет мандаринов, постоял, сказал, что у него ипотека и двое, и уехал. Больше не появлялся. Звонил матери раз в неделю по громкой связи — Марина слышала эти разговоры: «мам, ты держись», «мам, я бы приехал, но работа».
Алексей с вахты переводил деньги. Но вахта — это вахта, связь рвётся, переводы шли с задержками. А сиделку, лекарства, памперсы надо было оплачивать каждую неделю.
Марина оплачивала. Из репетиторских. Она вела математику онлайн, шестьдесят-семьдесят тысяч в месяц, и из этих денег уходило тысяч двадцать пять — тридцать на свекровь, которая называла её детей чужой кровью.
Почему она это делала, Марина себе не объясняла. Просто больше было некому.
Сиделку звали Валентина. Приходила через день, мыла, переворачивала, кормила. Антонина Павловна была уверена, что Валентину прислал собес — бесплатно, от государства.
На самом деле Валентине платила Марина. Восемнадцать тысяч в месяц, наличными, в конверте, который передавала в подъезде, чтобы свекровь не видела.
— Вы святая, — говорила Валентина каждый раз. — Я б на вашем месте плюнула и ушла. Она ж вас поедом.
— Бывает, — отвечала Марина.
Договорённость была простая: Антонине ни слова. Пусть думает, что собес. Так спокойнее всем.
Эта система держалась семь месяцев. Сломалась в один день.
Во вторник Марина привезла лекарства и заодно новый матрас, противопролежневый, заказала на маркетплейсе, девять тысяч. Старый совсем сбился.
Валентина помогала перестелить. Антонина Павловна лежала в кресле, командовала.
— Этот собес совсем обнаглел, — ворчала старуха. — Матрасы какие-то возят. Раньше памперсы хоть нормальные были, а теперь дрянь.
— Антонина Павловна, — Валентина, кряхтя, поднимала угол матраса, — да какой собес. Это ж Мариночка всё. И матрас, и памперсы, и мне зарплату она платит. Собес-то вам уборщицу раз в неделю даёт, и всё.
В комнате стало тихо.
Марина застыла с простынёй в руках. Валентина поняла, что сказала, и прижала ладонь ко рту.
— Что? — Антонина Павловна повернула голову. — Как это она платит?
— Я… оговорилась, — забормотала Валентина.
— Валентина. — Голос старухи стал твёрдым, как до болезни. — Кто тебе платит?
Сиделка посмотрела на Марину. Марина едва заметно качнула головой — не надо. Но было поздно.
— Марина Викторовна, — тихо сказала Валентина. — С весны. Восемнадцать тысяч. И лекарства она. И всё она.
Антонина Павловна молчала долго. Потом перевела глаза на невестку.
— Зачем, — сказала она. Не вопрос. Почти обвинение. — Зачем ты это делала?
— Надо было кому-то, — ответила Марина. — Лёша на вахте. Толя занят.
Она договорила, собрала пакет с обёрткой от матраса и вышла. На лестнице постояла минуту, потом поехала домой. Дети ждали ужин.
Вечером того же вторника позвонил Алексей. Вахта, плохая связь, голос в трубке плыл.
— Марин, мать звонила. Плачет. Говорит, ты ей деньги тратишь, сиделку какую-то. Это что у вас там?
— Это то, Лёша, что твоя мать лежит парализованная, а сиделку надо оплачивать каждую неделю. Твои переводы приходят, когда приходят. В сентябре вообще ничего не было.
— В сентябре у нас аванс задержали, я ж говорил.
— Я знаю. Я и не в претензии. Я просто платила, чтоб человек был помыт и накормлен. Валентина сегодня проговорилась, мать узнала. Теперь шум.
В трубке потрещало.
— А зачем ты вообще из своих? — сказал Алексей. — Это моя мать. Это моя забота. Ты бы мне сказала, я б занял у мужиков, перевёл.
— Лёша. Я тебе говорила в августе. И в сентябре. Ты сказал: «потерпи, скоро вахта кончится». Я и терпела. Только твоей матери терпеть нельзя, ей памперсы каждый день нужны.
Долгая пауза. Потом тихо:
— Прости. Я тут как в яме, ничего сделать не могу. Вернусь — всё отдам, до копейки.
— Не надо до копейки. Просто, когда вернёшься, разберись с Толей. Он мать «держись, мам» по телефону кормит, а живёт она на мои репетиторские.
— С Толей я поговорю, — мрачно сказал Алексей. — Это он, гад, всё на тебя свалит, я его знаю.
Связь оборвалась. Марина положила телефон на стол. Алексей был неплохой мужик. Просто он был за тысячу километров, в яме, как сам сказал, а памперсы — здесь.
Через два дня позвонил Толя.
Марина увидела незнакомый номер, взяла. Толя начал сразу, без здравствуй:
— Это что за самодеятельность? Ты чего к матери лезешь?
— В смысле?
— В прямом. Мать звонит, рыдает, говорит, ты там сиделок нанимаешь, деньги суёшь. Ты зачем это? Хочешь показать, какая хорошая? Перед кем выслуживаешься?
Марина переложила телефон в другую руку.
— Толя. Твоя мать лежит парализованная с весны. Ты был один раз. Сиделку кто-то должен оплачивать.
— Я перевожу, когда могу!
— Сколько ты перевёл с мая?
Пауза.
— Я… у меня ипотека. Двое детей.
— У меня тоже двое. Сколько ты перевёл?
— Не твоё дело, сколько! — Толя сорвался на крик. — Ты вообще никто! Чужая баба с чужими детьми! Мать тебе правильно ничего не оставила! Не суйся в нашу семью!
— Хорошо, — сказала Марина. — Тогда оплачивай сам. С завтрашнего дня я не плачу.
Она отключилась.
Это был блеф наполовину. Марина не собиралась бросать Антонину Павловну без ухода. Но ей надо было посмотреть, что будет.
Не было ничего. Толя не перевёл ни рубля. Валентина позвонила в пятницу:
— Марин, я как, прихожу? А то денег за неделю нет, и продукты кончились у Антонины Павловны.
— Прихожу, — сказала Марина. — Конверт как обычно. Просто проверяла кое-что.
Она проверила. Толя, который орал про «нашу семью», за неделю не появился и не позвонил матери ни разу. Марина это знала, потому что Валентина была при старухе каждый день.
В субботу Марина поехала к свекрови. Не из обиды — закончились катетеры.
Антонина Павловна лежала, отвернувшись к стене. Когда Марина вошла, повернулась.
— Толя приезжал? — спросила старуха.
— Нет.
— Звонил?
— Не знаю. Я не считаю его звонки.
Антонина Павловна смотрела в потолок.
— Он сказал, ты ему нагрубила. Что денег требовала.
— Я спросила, сколько он перевёл с мая. Он не ответил.
Старуха молчала. Потом:
— Сядь.
Марина села на край стула. Между ними на тумбочке стояла фотография — молодой Толя в военной форме, гордость матери.
— Зачем ты платишь, — снова спросила Антонина Павловна. — Я тебе кто? Я твоих детей не признала. Я их при всех приплодом звала. Ты это помнишь.
— Помню.
— И платишь.
— Плачу.
— Дура, — сказала старуха. Но без злости. — Или хитрая. На квартиру метишь?
Марина встала.
— Квартиру вы Толе отписали. При нотариусе, при Галине. Я слышала. Мне ничего не надо. Катетеры в тумбочке, я поехала.
Она пошла к двери.
— Стой, — сказала Антонина Павловна. — Закрой дверь. Сядь. Поговорить надо.
О чём они говорили за закрытой дверью, Марина не рассказывала никому. Ни Алексею по телефону, ни Валентине.
Кое-что всё же выплыло — позже, через сиделку. Валентина в тот день не ушла совсем, осталась мыть посуду на кухне и кое-что слышала сквозь дверь, хоть и не всё.
— Я не подслушивала, упаси бог, — рассказывала Валентина потом. — Но голос-то у Антонины Павловны громкий, даже после удара. Она Марину спрашивала: правда ли, что Лёшка детей этих как родных растит. Марина говорит — правда, на секции водит, на учёбу копит. А старуха молчит, молчит, потом и говорит: «Выходит, он им отец больше, чем мне Толя сын».
Валентина вытирала руки фартуком, вспоминая.
— А ещё она у Марины прощения просила. Это я точно слышала. «Прости, говорит, что я твоих… как их… Соню и Кирилла. Я ведь даже имён не держала в голове». А Марина ей: «Бывает». Вот честное слово, так и сказала — «бывает». Будто ей старуха на ногу наступила, а не семь лет жизнь травила.
Что было ещё за те два часа — осталось между двумя женщинами. Галина с пятого видела только, что Марина вышла с сухими глазами и сразу уехала.
После того разговора Антонина Павловна позвонила Толе. Громкая связь — она иначе не могла, рука не держала трубку. Валентина, пришедшая на следующее утро, слышала весь разговор.
— Толя, ты когда приедешь?
— Мам, ну ты опять. У меня работа.
— Я, может, умру скоро. Приедь.
— Не говори ерунды. Тебе там собес помогает, сиделка, всё нормально.
— Какой собес, Толя. Сиделку Марина оплачивает. Невестка. Та, которую ты чужой бабой назвал.
Пауза в трубке.
— Ну и пусть платит, раз ей делать нечего, — сказал Толя. — Тебе-то что? Тебе же хорошо.
Антонина Павловна долго смотрела на телефон. Потом нажала отбой здоровой рукой.
— Запиши, Валя, — сказала она тихо. — Дай ручку и листок. Пока рука слушается.
— Чего записать, Антонина Павловна?
— Письмо. Сама буду. Толе.
Через неделю старухе стало хуже. Вызвали скорую, увезли. Марина приехала в больницу — Валентина позвонила, Толя был «недоступен».
В палате Антонина Павловна была слабая, но в сознании. Поманила Марину пальцем здоровой руки.
— Завещание не переписать, — прошептала. — Нотариуса сюда не дотащить, сил нет, неделя возни. Поздно.
— Я и не прошу, — сказала Марина.
— Знаю, что не просишь. — Старуха закрыла глаза. — Я письмо написала. Сама, левой почти не могу, правой кое-как. В тумбочке дома, под фотографией Толиной. Отдашь ему. Когда меня не будет.
— Хорошо.
— И ещё. — Антонина Павловна открыла глаза. — Прости, что детей твоих… Сонька и Кирилл, да? Я даже имён не помнила. А ты мне памперсы возила. Семь месяцев.
— Бывает, — сказала Марина.
Старуха слабо усмехнулась здоровой половиной лица.
— Всё у тебя «бывает».
Помолчала, потом добавила, совсем тихо:
— Лёшке передай. Хороший он у меня. Лучше, чем я заслужила. И ты лучше. Иди уже, чего сидишь над живой ещё.
Это были последние слова, которые Марина от неё услышала.
Антонина Павловна умерла через двенадцать дней.
Толя приехал на похороны. В чёрном пальто, с женой, оба с постными лицами. Подошёл к Марине у поминального стола в кафе — заказывала и оплачивала, кстати, опять Марина, потому что Толя сказал, что «деньги после вступления в наследство будут».
— Спасибо, что досмотрела мать, — сказал Толя сухо. — Квартира моя теперь. По завещанию. Ты в курсе.
— В курсе.
— Я к тому, чтоб без претензий. Ты там полгода крутилась, может, на долю рассчитываешь. Так вот — нет доли. Всё законно, нотариус, свидетель.
Марина достала из сумки конверт. Обычный, белый, с надписью кривым почерком: «Толе».
— Это от матери. Велела отдать.
Толя взял, вскрыл прямо там. Жена заглядывала через плечо.
Письмо было короткое. Антонина Павловна писала тяжёлой рукой, буквы прыгали:
«Толя. Квартиру оставляю тебе, как обещала, не отнимаю. Но знай. Я последние полгода жива была не твоими заботами. Сиделку, лекарства, памперсы — всё оплачивала Марина. Жена Лёшина, которую я приёмышей матерью обзывала. Ты звонил по громкой и говорил “работа”. А она возила. Квартира твоя. Но живой меня до конца держала она. Запомни это, когда будешь в моих стенах жить. Мама».
Толя дочитал. Лицо пошло пятнами.
— Это что, — сказал он жене. — Это она меня перед всеми… Это Маринка подсунула, настроила мать!
— Я не настраивала, — сказала Марина. — Я даже не знала, что в письме. Антонина Павловна сама писала. В больнице. При сиделке.
— Врёшь!
— Валентина подтвердит. Она рядом стояла.
Валентина, сидевшая в конце стола, кивнула.
— Своими глазами. Антонина Павловна правой рукой выводила, я ей листок держала. Никого рядом не было, кроме меня. Марина в тот день вообще не приезжала.
Жена Толи отодвинулась от мужа на стуле. Чуть-чуть. Но отодвинулась.
На том бы и кончилось, но через три дня после похорон Толя приехал к Марине домой. Не один — с женой. Без звонка, в восемь вечера.
Марина открыла, не сняв цепочку.
— Нам поговорить надо, — сказал Толя. — Пусти.
— Говорите так.
— Маринка, ты это письмо кому показывала? — Толя пытался говорить ровно, но не получалось. — Галине показывала? Соседям?
— Письмо я отдала тебе. У меня его нет.
— А копию сняла? Признавайся. На телефон сфоткала?
Марина смотрела на него через щель.
— Толя. Зачем мне твоё письмо. Мне в нём ничего не завещано. Это тебе мать написала, что ты её бросил. Меня там хвалят, тебя стыдят. Мне-то прятать нечего.
Жена дёрнула Толю за рукав.
— Толь, пойдём. Я же говорила, не надо ехать.
— Погоди. — Толя повысил голос. — Слушай сюда. Ты на похоронах при людях этот цирк устроила, теперь вся родня шепчется. Будто я мать на чужую бабу скинул. Ты мне репутацию портишь!
— Я отдала письмо, которое мне велела отдать твоя мать. Перед смертью. Это вся моя роль.
— А чек этот свой, аптечный, ты тоже всем суёшь? Записочки свои? — Толя почти кричал. — Бухгалтерша нашлась! Я тебе денег за похороны не отдам теперь, понятно? Из принципа!
Марина помолчала. Потом сказала:
— За похороны не надо. Я не за деньги.
— А за что?! — взорвался Толя. — За что ты полгода платила, если не за долю, не за квартиру, не за спасибо?!
— За то, чтобы потом не было стыдно перед собственными детьми, — сказала Марина. — Им я объясню, почему помогала женщине, которая их не любила. А вот ты своим детям объяснишь, почему бабушку бросил?
Толя открыл рот и закрыл. Жена снова потянула его прочь.
— Снимай уже цепочку, чего ты, — буркнул Толя, но как-то сдулся.
— Не сниму. Поздно, дети спят. Письмо у тебя, чек мой при мне, претензий к тебе нет. Спокойной ночи.
Она закрыла дверь. За дверью было слышно, как жена выговаривает Толе на лестнице: «Я тебе говорила не ездить. Опозорился второй раз». Потом шаги вниз.
Марина задвинула цепочку до упора и пошла к детям — проверить, что Кирилл выключил свет.
Прошло три месяца.
В феврале Марина встретила Галину, ту самую соседку-свидетеля, у подъезда — заехала забрать оставшийся у свекрови противопролежневый матрас, ещё годный, решила отдать Валентине для другого подопечного.
— Маринка! — обрадовалась Галина. — А я тебя вспоминала. Слыхала про Толю-то?
— Нет.
— Квартиру он продаёт. Уже объявление висит. Жить, говорит, тут не может — тяжело ему. — Галина понизила голос. — А я думаю, не потому тяжело. Письмо это материно ему покоя не даёт. Жена, говорят, пилит: ты, мол, мать бросил, а чужая баба тянула, теперь на всю родню стыд.
— Бывает, — сказала Марина.
— Да погоди ты со своим «бывает». — Галина всплеснула руками. — Ты ж по-человечески, а они… Слушай, а тебе из квартиры не надо чего? Толя вещи раздаёт, фотографии вон выкинул на помойку. Антонинины, все альбомы.
Марина посмотрела на мусорные баки у подъезда. Из картонной коробки торчал угол фотографии — молодой Толя в военной форме, тот самый снимок с тумбочки, под которым лежало письмо.
— Не надо, — сказала Марина. — У меня свои дети есть. Им мои альбомы достанутся.
— Лёша-то вернулся уже с вахты?
— Через две недели. Звонит каждый вечер.
— Ну хоть это. — Галина вздохнула. — А с Толей он как, помирится?
— Не знаю. Это их дело, братское. Я туда не лезу.
Она забрала матрас, погрузила в багажник. Галина ещё что-то говорила про несправедливость, про то, что Бог-то всё видит.
— Поеду, — сказала Марина. — Кириллу на тренировку к пяти.
Она села в машину. На соседнем сиденье лежал блокнот — тот самый, со списком: дата, аптека, сумма. Тридцать восемь строк, последняя декабрьская. Марина давно хотела его выбросить, всё забывала.
Сейчас взяла, подержала. Потом положила обратно в бардачок и захлопнула крышку.
До тренировки оставалось сорок минут, и надо было ещё заехать за Сонькой. Марина выехала со двора.
