Галина нашла первое сообщение случайно. Искала номер сантехника в телефоне мужа. А нашла то, что изменило всё. Полгода она молчала, готовилась и ждала нужного момента.
Галина нашла первое сообщение в среду, двадцать третьего октября. Искала в телефоне Виктора номер сантехника, потому что кран на кухне третий день цедил ржавую воду тонкой струйкой, и капли стучали о раковину ночами так, что она просыпалась в четыре утра.
Телефон лежал на подлокотнике дивана. Виктор был в душе. Она набрала «сантехник» в поиске контактов, ничего не нашла и машинально открыла сообщения, чтобы посмотреть в переписках.
Вторая строчка сверху. Имя «Лёша автосервис». Последнее сообщение: «Скучаю. Завтра сможешь?»
У Лёши из автосервиса стояла аватарка: женское лицо, тёмные волосы, родинка над губой. Галина увидела это и закрыла телефон. Положила его ровно туда, откуда взяла. Подлокотник, левый край, экраном вниз.
Вода в ванной шумела. Она стояла у дивана и чувствовала, как холодеют кончики пальцев, будто их опустили в ледяную воду.
Потом пошла на кухню. Поставила чайник.
Виктор вышел из ванной в серых спортивных штанах, вытирая голову полотенцем. Ему было сорок один, и он носил бороду, которую аккуратно подстригал каждое воскресенье. Рост метр восемьдесят два, широкие плечи, чуть сутулые, как у всех, кто много сидит за рулём. Он работал дальнобойщиком, но последние два года перешёл на местные рейсы. Говорил: хватит, наездился, хочу дома ночевать.
— Чай будешь? — спросила Галина.
— Давай.
Она налила ему в синюю кружку с отколотым краем. Он пил только из неё, двенадцать лет подряд. Галина помнила, как купила её на рынке в Анапе, в их первый совместный отпуск. Тогда Дашке было три, и она всё время просила мороженое.
— Кран опять течёт, — сказала Галина.
— Завтра гляну.
— Ты вчера тоже так говорил.
Он отпил чай и не ответил. Она убрала чайник на плиту и вытерла стол тряпкой, хотя стол был чистый. Руки нужно было чем-то занять.
Дашка сидела в своей комнате. Ей было пятнадцать, и она последний год жила в наушниках, как в скафандре. Галина слышала приглушённую музыку через стену, когда ложилась спать. Что-то ритмичное, без слов.
В ту ночь она не уснула до двух. Виктор лежал на спине и дышал ровно, глубоко. Храпел, когда переворачивался на бок. Она смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Их было семь.
Утром, пока он завтракал, она налила себе кофе и села напротив. Смотрела, как он намазывает масло на хлеб. Нож скрёб по корке с сухим звуком. Крошки падали на клеёнку.
— Ты сегодня во сколько? — спросила она.
— К восьми надо быть. Рейс на Тверь.
— Вернёшься когда?
— К вечеру. Может, задержусь, если разгрузка долгая.
Она кивнула. Он доел, поставил тарелку в раковину, не помыв, поцеловал её в макушку и ушёл. Дверь хлопнула. Замок щёлкнул дважды.
Галина сидела за столом ещё пятнадцать минут. Кофе остыл. Она так и не выпила его.
Потом встала, подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на себя. Тридцать восемь лет. Русые волосы до лопаток, которые она обычно собирала в хвост. Тонкие губы, немного опущенные уголки рта. Не от грусти. Просто так устроено лицо. Люди из-за этого думали, что она всегда чем-то недовольна. А она просто молчала.
Она открыла шкаф в спальне, достала с верхней полки старую косметичку с молнией, которая заедала. Внутри лежали документы: свидетельство о рождении Дашки, их свидетельство о браке, её паспорт. Всё было на месте. Она убрала косметичку обратно.
Это был первый день.
Второй раз она заглянула в телефон через неделю. Виктор оставил его на кухне, когда пошёл в гараж. Код она знала: дата рождения Дашки, четыре цифры.
Переписка с «Лёшей из автосервиса» выросла. Галина читала, прислонившись к холодильнику спиной. Магниты впивались в лопатки через тонкую ткань футболки.
Её звали Марина. Тридцать три года. Работала администратором в фитнес-клубе на Комсомольской. Виктор называл её «Мар» в сообщениях. Ни разу не написал полное имя.
Они переписывались каждый день. Утром «доброе утро, Мар», вечером «спокойной ночи». Между этим: фотографии еды, пересылки мемов, голосовые, которые Галина не стала слушать. Ей хватило текста.
Одно сообщение от Виктора, датированное позапрошлым четвергом: «Галя думает, что я на рейсе. Приеду к семи».
Она прочитала его дважды. Буквы расплывались. Не от слёз. От того, что руки тряслись, и экран прыгал перед глазами.
«Галя думает». Он написал о ней в третьем лице. Как о мебели. Как о чём-то, что стоит в углу и не мешает.
Она закрыла телефон и положила его на стол. Ровно. Экраном вверх. Как будто ничего не трогала.
Виктор вернулся из гаража через час. Руки в масле, футболка с пятном на животе.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Бледная.
— Голова болит. Выпью таблетку.
Он пожал плечами и пошёл мыть руки.
Галина работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Офис на третьем этаже, окна выходили на парковку и тополя, которые осенью засыпали всё жёлтыми листьями. Коллег было семь человек. Она дружила только с Риммой, пожилой женщиной из отдела кадров, которая курила тонкие сигареты на лестнице и всегда носила бирюзовые бусы.
Римма заметила первой.
— Ты похудела, — сказала она в понедельник утром, когда они стояли у кулера. — Лицо осунулось.
— Диета.
— Какая диета в ноябре? Ты что, замуж собралась?
— Нет, — сказала Галина. — Просто не хочется есть.
Римма посмотрела на неё долгим взглядом. Бусы покачивались.
— Если что, я рядом.
— Я знаю.
Галина вернулась за свой стол, открыла таблицу с расчётами и просидела двадцать минут, глядя в одну строчку. Цифры не складывались. Не потому что были сложные. Просто голова была занята другим.
Она достала блокнот. Обычный, в клетку, за сорок рублей из «Канцтоваров» на углу. И начала писать. Не дневник. Не письмо. Список.
Первый пункт: квартира.
Они жили в двухкомнатной на Свердлова, третий этаж, кирпичный дом семьдесят восьмого года. Купили в ипотеку девять лет назад, оформили на двоих. Оставалось платить ещё шесть лет. Ежемесячный платёж: двадцать три тысячи.
Галина позвонила юристу. Не из интернета, а тому, который делал им документы на квартиру. Вадим Сергеевич, пожилой мужчина с тихим голосом и привычкой переспрашивать каждое слово.
— Я хотела уточнить, — сказала она. — Гипотетически. Если супруги разводятся. Квартира в ипотеке на двоих. Что происходит?
Он объяснил. Подробно, медленно, переспрашивая. Она записывала в блокнот.
Второй пункт: алименты.
Дашке пятнадцать. До совершеннолетия три года. На одного ребёнка, двадцать пять процентов от официального дохода. Виктор получал по документам сорок восемь тысяч. Значит, двенадцать. Плюс Галина могла подать на себя, если бы было основание. Но оснований не было. Она работала.
Третий пункт: деньги.
На общей карте лежало сто семьдесят тысяч. На её личной, о которой Виктор знал, но никогда не спрашивал: восемьдесят три. И была ещё заначка в конверте, в той самой косметичке с заедающей молнией. Там: сорок пять тысяч. Скопленные за два года по чуть-чуть, когда с покупок оставалась сдача.
Она закрыла блокнот и убрала его в ящик стола. Под стопку старых квитанций, куда никто не заглядывал.
Ноябрь тянулся, как мокрая ткань. Дни были короткие, тёмные. Галина просыпалась в шесть, варила кашу Дашке, которую та не ела, делала бутерброды Виктору, которые он забирал в пакете, и ехала на работу на маршрутке номер четырнадцать. Двадцать пять минут, если без пробок.
Она читала его переписку каждые три-четыре дня. Привыкла. Как к сводке погоды. Открыла, посмотрела, закрыла.
Марина отправляла ему фотографии из спортзала. В обтягивающем костюме, перед зеркалом. Виктор отвечал огоньками и сердечками. Галина смотрела на эти сердечки и думала: он ей за шестнадцать лет ни разу не отправил сердечко. Ни одного.
Была одна переписка, которая её зацепила сильнее других. Середина ноября. Марина написала: «Ты когда-нибудь расскажешь ей?» Виктор ответил через час: «Зачем? Она не заметит. Она вообще ничего не замечает».
Галина стояла у окна в спальне с телефоном в руках и смотрела на двор. Детская площадка, покрытая грязным снегом. Качели раскачивались сами по себе от ветра.
Она не замечает. Вот как он думает. Шестнадцать лет. Дочь. Ипотека. Борщ по четвергам, его рубашки, поглаженные с воротника. И она «не замечает».
Зубы стиснулись так, что заныла челюсть.
Она выдохнула, положила телефон и пошла жарить котлеты. Масло стреляло с раскалённой сковороды. Одна капля попала на запястье. Она не вздрогнула.
— Мам, ты нормально? — спросила Дашка за ужином.
Она сидела напротив, длинные тёмные волосы, чёлка до бровей, привычка крутить вилку в пальцах, когда думает. Похожа на Виктора лицом: тот же широкий подбородок, те же серые глаза. Но характер Галинин. Молчаливая. Наблюдательная.
— Нормально.
— Ты котлеты пересолила.
— Правда?
Галина попробовала. Пересолила. Сильно.
— Задумалась, — сказала она.
Дашка посмотрела на неё и ничего не спросила. Просто доела. Поставила тарелку в раковину. Ушла к себе.
Виктора за ужином не было. Рейс на Рязань. Или на Марину. Галина перестала различать.
В декабре она сделала несколько вещей. Тихо. Без спешки.
Поговорила с юристом ещё раз. Теперь конкретно: документы на раздел имущества, порядок подачи заявления, сроки. Вадим Сергеевич не спрашивал, почему. Просто перечислил.
Открыла отдельный счёт в другом банке. Перевела туда свою заначку и часть зарплаты. Каждый месяц по пятнадцать тысяч. Незаметно.
Нашла съёмную квартиру. Однокомнатную, на Чехова, четвёртый этаж, без мебели, но с плитой и холодильником. Шестнадцать тысяч в месяц. Поехала посмотреть в обеденный перерыв. Хозяйка, крупная женщина в вязаном жилете, показала квартиру за семь минут.
— Когда заедете?
— Пока не знаю. Но скоро.
— Залог нужен.
— Я оставлю.
Галина отдала шестнадцать тысяч наличными. Хозяйка написала расписку на салфетке. Галина убрала её в блокнот.
И ещё одно. Самое трудное. Она позвонила маме.
Мать жила в Калуге, в частном доме с огородом и двумя кошками. Ей было шестьдесят четыре. Звали Зинаида Павловна. Она обычно разговаривала по телефону коротко, потому что «связь жрёт деньги», хотя тариф был безлимитный.
— Мам, я, наверное, разведусь.
Тишина. Долгая. Потом голос матери, ровный и жёсткий.
— Пьёт?
— Нет.
— Бьёт?
— Нет.
— Тогда что?
— Другая женщина.
Снова тишина. Галина слышала, как мать дышит. И как где-то на заднем плане мяукает кошка.
— Ты уверена?
— Я полгода читаю его переписку.
— Полгода? И молчала?
— Готовилась.
Мать помолчала ещё немного. Потом сказала:
— Приезжай, если что. Комната свободна.
— Спасибо.
— Дашку бери. Я ей кровать найду.
Она положила трубку и минуту сидела неподвижно. В носу щипало. Глаза жгло. Но она не заплакала. Просто наклонилась вперёд и уткнулась лбом в стол. Лоб упёрся в прохладную клеёнку. Запах пластика и лимонного средства для мытья.
Новый год они встретили вчетвером: Галина, Виктор, Дашка и телевизор. Виктор открыл шампанское, разлил по бокалам, чокнулись. Дашка выпила полглотка и ушла звонить подруге. Виктор сел в кресло с телефоном.
Галина стояла у окна и смотрела на фейерверки. Они взрывались низко, над крышами пятиэтажек, рассыпаясь красным и зелёным. Стекло дрожало от взрывов.
Она знала, что Виктор пишет Марине. Даже не проверяла. По тому, как он улыбался экрану. По тому, как быстро двигались его пальцы. За шестнадцать лет она выучила его руки. Каждое движение. Когда он набирает сообщение спокойно, и когда торопится.
Он торопился.
— Кому пишешь? — спросила она. Первый раз за три месяца. Проверяла себя.
— Серёге. С Новым годом поздравляю.
— Понятно.
Он не поднял глаз.
Галина допила шампанское. Оно было кислое, дешёвое, с металлическим привкусом. Поставила бокал на подоконник. Пошла мыть посуду.
В раковине лежали оливье, селёдка под шубой и нарезка. Всё, что она готовила с трёх часов дня. Он съел две ложки оливье и кусок колбасы. Дашка вообще не ела. Галина мыла тарелки горячей водой, и пар поднимался к лицу, горячий и мокрый.
Это был её последний Новый год в этой квартире.
Январские праздники тянулись бесконечно. Виктор уехал на рыбалку с друзьями на три дня. Или не на рыбалку. Галина не спрашивала.
Она провела эти дни с Дашкой. Они смотрели фильмы, ели пиццу из коробок и один раз пошли в кино на дневной сеанс. Какая-то комедия. Дашка смеялась. Галина смотрела на неё и думала: как ей сказать.
На обратном пути из кинотеатра, в автобусе, Дашка вдруг спросила:
— Вы с папой разведётесь?
Галина повернулась к ней. Автобус трясло. За окном мелькали фонари.
— Почему ты спрашиваешь?
— Вы не разговариваете. Уже давно. Думаешь, я не вижу?
Галина молчала. Автобус остановился, двери открылись, зашла женщина с ребёнком в пуховике.
— Я не знаю, — сказала Галина. Это была неправда. Она знала. Но не могла сказать это в автобусе, между остановкой «Площадь Ленина» и остановкой «Больница».
Дашка надела наушники.
Больше они к этому не возвращались. Две недели.
В феврале Галина начала выносить вещи. Не свои. Хлам, который копился годами. Старые журналы, сломанный утюг, коробки от техники, которой давно нет. Виктор не замечал. Он приходил, ужинал, смотрел телефон и ложился спать.
Она вынесла шесть мешков на мусорку за две недели. В квартире стало просторнее. Как будто стены раздвинулись.
Один вечер она сидела в ванной на краю. Дверь на защёлке. Вода текла из крана, и она просто слушала этот звук. Тот самый кран, который так и не починили. Вода не ржавая уже, просто тонкая струйка, которая бьёт о фаянс с монотонным стуком.
Она думала: пять месяцев. Пять месяцев она живёт с человеком, который считает, что она ничего не замечает. Пять месяцев она засыпает рядом с ним и знает, что днём он пишет другой женщине «скучаю». Пять месяцев её тело привыкает к новому ощущению: не боли, не злости. Чего-то среднего. Как будто внутри сделали перегородку, и одна половина живёт обычной жизнью, а вторая готовится.
Она закрыла кран.
В начале марта позвонила Римма.
— Слушай, у меня тут знакомая сдаёт двухкомнатную. На Мира, пятый этаж, с мебелью. Двадцать тысяч. Тебе не нужно?
Галина замерла.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что у тебя лицо уже четвёртый месяц как у человека, который ищет квартиру.
Римма затянулась сигаретой. Галина слышала это по звуку.
— Я…
— Не надо объяснять. Нужна квартира или нет?
Галина закрыла глаза. Двухкомнатная. С мебелью. Дашке будет комната.
— Нужна.
— Завтра покажу.
Квартира оказалась хорошая. Небольшая, но светлая. Окна на юг, и в марте солнце уже заливало кухню по утрам. Обои старые, с мелкими цветочками, но чистые. В детской комнате стоял стол и кровать с деревянным изголовьем.
Галина провела ладонью по подоконнику. Пыль. Но тёплый. От батареи.
Она перезвонила хозяйке однокомнатной на Чехова и сказала, что не заедет. Попросила вернуть залог. Хозяйка вздохнула, но согласилась.
Потом заехала к Римме. Та протянула ей чай и бирюзовые бусы покачивались.
— Когда?
— Через месяц. Может, два.
— Ты ему скажешь или молча?
— Скажу. Но не сейчас.
Римма кивнула.
— Правильно.
Март. Виктор стал чаще задерживаться. Два раза в неделю приходил после десяти. Объяснял: разгрузка долгая, пробки на объездной, диспетчер ошибся с маршрутом.
Галина не спорила. Кивала. Ставила ужин в микроволновку.
Она перестала читать переписку. Не из равнодушия. Из того, что больше не нужно. Она и так знала всё, что ей нужно было знать. Последнее, что она видела: Марина спрашивала, когда он уйдёт от жены. Виктор ответил: «Не сейчас. Ипотека».
Ипотека. Вот что её держало в его картине мира. Не дочь, не шестнадцать лет, не борщ по четвергам. Ипотека.
Галина записала это в блокнот. Подчеркнула.
Она готовилась, как бухгалтер. Методично. Без эмоций на поверхности.
Собрала все финансовые документы: выписки по кредиту, справки о доходах, копии свидетельств. Сделала три комплекта: себе, юристу и маме. На всякий случай.
Поговорила с начальством о возможности перейти на полную ставку, если понадобится. Начальник, молчаливый мужчина с усами, кивнул и сказал: «Хорошо, Галина Сергеевна. Если что, обращайтесь».
Перевела на новый счёт ещё тридцать тысяч. Общая сумма подушки: сто двадцать две. Не много. Но на первые два месяца хватит.
Одежду Дашки потихоньку перебрала: что на выброс, что с собой. Дашка заметила.
— Ты зачем мой свитер достала? Он нормальный ещё.
— Проверяю, что в стирку.
— А, ладно.
И ушла. Наушники. Музыка.
Галина сложила вещи обратно. Руки не дрожали. Давно не дрожали.
В апреле всё сломалось.
Не потому что Галина сорвалась. Потому что Виктор стал неосторожен.
Воскресенье. Обед. Он сидел в кресле, она мыла посуду. Дашка была у подруги. Телефон Виктора лежал на столе, и пришло сообщение. Экран загорелся. Галина стояла к нему спиной, но в зеркале, которое висело над комодом в прихожей, увидела отражение.
Имя «Лёша автосервис». И начало текста: «Я больше не могу так. Реши уже что-н…»
Галина не повернулась. Продолжала мыть тарелку. Губка скрипела по фаянсу.
Виктор взял телефон быстро. Слишком быстро.
— Кто? — спросила Галина, не оборачиваясь.
— Да Лёха. Просит деталь какую-то подвезти.
— В воскресенье?
— Ну, ему срочно.
Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Повернулась.
Он сидел в кресле, телефон в кулаке, и смотрел на неё. Глаза спокойные. Он привык врать. Полгода, а может и дольше. Может, год. Может, с самого начала.
— Ладно, — сказала она.
Пошла в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Потолок поплыл. Она сделала три глубоких вдоха, как учила себя все эти месяцы. Три вдоха, три выдоха. Медленно.
Она не плакала. Она готовилась.
Разговор с Дашкой случился в будний вечер, вторник. Виктор уехал на рейс. Настоящий, по документам, она проверила.
Они сидели на кухне. Дашка ела макароны и листала телефон. Галина пила чай.
— Даш.
— М?
— Нам нужно поговорить.
Дочь положила телефон экраном вниз. Посмотрела на неё. Серые глаза, виктовские, но взгляд другой. Внимательный. Не безразличный.
— Я ухожу от папы.
Тишина. За окном проехала машина. Свет фар скользнул по стене и пропал.
— Из-за чего? — спросила Дашка ровным голосом.
— У него другая женщина. Давно.
— Ты точно знаешь?
— Да.
Дашка закрутила вилку в пальцах. Три оборота. Четыре.
— И что мы будем делать?
— Я нашла квартиру. Двухкомнатную. У тебя будет своя комната.
— А папа?
— Папа останется здесь.
— Он знает?
— Пока нет.
Дашка отложила вилку. Встала. Подошла к матери и обняла её. Молча. Крепко. Галина чувствовала, как дочкины пальцы впиваются в спину, как от неё пахнет шампунем и чем-то сладким, то ли жвачкой, то ли блеском для губ.
Они стояли так минуту. Может, больше.
— Я с тобой, — сказала Дашка.
— Я знаю.
Она выбрала пятницу. Конец апреля. За окном уже зеленели тополя, и воздух пах мокрой землёй и чем-то горьковатым, весенним.
Виктор пришёл в семь, как обычно. Поужинали. Дашка была у себя. Галина дождалась, пока он допьёт чай, и сказала:
— Сядь. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он сел. Поставил кружку. Синюю, с отколотым краем.
— Я знаю про Марину.
Лицо не изменилось. Только пальцы на кружке сжались чуть крепче.
— Какую Марину?
— Ту, которая «Лёша автосервис» в твоём телефоне. Администратор из фитнес-клуба. Тридцать три года. Родинка над губой.
Он молчал. Пять секунд. Десять.
— Откуда ты…
— Я читаю вашу переписку с октября.
Он побледнел. Не покраснел, а именно побледнел. Как будто кровь ушла из лица разом.
— Полгода?
— Полгода.
— И ты… всё это время…
— Готовилась.
Она достала из ящика папку. Обычную, картонную, синюю. Положила на стол.
— Здесь документы на развод. Мне нужна твоя подпись. Квартиру можем разделить через суд или по соглашению. Юрист говорит, что соглашение быстрее.
Виктор смотрел на папку. Не на неё. На папку.
— Подожди, — сказал он тихо. — Подожди. Ты не можешь просто так.
— Так. Именно так.
— Я… это не то, что ты думаешь.
— Я не думаю. Я читала. «Галя не заметит. Она вообще ничего не замечает.» Это ты написал восемнадцатого ноября.
Он откинулся на спинку стула. Закрыл лицо руками.
— Господи.
— Не надо. Я не хочу разговаривать про это. Не хочу слышать объяснения. Не хочу знать, как давно, почему и что ты чувствуешь. Мне неинтересно.
Голос у неё был ровный. Тот же голос, которым она зачитывала квартальные отчёты на совещаниях. Без дрожи. Без нажима.
— Я заберу Дашу. Мы переедем на следующей неделе. Алименты: двадцать пять процентов от дохода, двенадцать тысяч. Это по закону, я не прошу больше. Ипотеку можем разделить пополам или ты перекредитуешься на себя. Как хочешь. Но квартиру я оставлять тебе не собираюсь.
— Галь…
— Не Галь.
Он убрал руки от лица. Глаза красные. Рот приоткрыт.
— Ты всё продумала.
— Да.
— Полгода.
— Шесть месяцев и три дня. Если точно.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Может, так и было.
Она не кричала. Не плакала при нём. Не швыряла тарелки. Он ждал скандала, она видела это по напряжённым плечам, по тому, как он инстинктивно отодвинулся от стола, будто ожидая удара.
Удара не было. Была папка. Были цифры. Были факты.
— Ты можешь подумать, — сказала Галина. — До среды.
— А если я не подпишу?
— Тогда суд. Я подам сама. Переписку я сохранила. Скриншоты, даты, тексты. Всё.
Он встал. Прошёлся по кухне. Три шага в одну сторону, три обратно. Маленькая кухня, восемь квадратов.
— Я могу объяснить.
— Нет.
— Дай мне хотя бы…
— Нет.
Она встала тоже. Убрала кружки в мойку. Его синюю с отколотым краем и свою белую. Они стояли рядом в раковине, как стояли шестнадцать лет подряд.
— Я посплю у Дашки, — сказала Галина. — Бельё в шкафу.
И вышла.
Он подписал в среду. Молча. Положил ручку, встал и уехал. Куда, она не спросила.
Переезд занял два дня. Римма приехала на машине. Помогла перетащить коробки. Дашка несла свои вещи сама: рюкзак, подушку, лампу с гибкой ножкой, которую она выпросила на прошлый день рождения.
Новая квартира пахла свежей побелкой и чуть-чуть кошками от прежних жильцов. Галина открыла все окна. Май. Воздух тёплый, с улицы шум двора, детские голоса, чей-то смех.
Дашка зашла в свою комнату, бросила рюкзак на кровать и повернулась.
— Нормально.
— Правда?
— Мам. Нормально.
Галина улыбнулась. Первый раз за долгое время, не для кого-то, а потому что захотелось.
Она распаковала коробку с кухонными вещами. Чайник. Две кружки. Свою белую и новую, для Дашки, рыжую, купленную вчера в «Магните» за сто двадцать рублей.
Синюю с отколотым краем она оставила в той квартире. На полке, за другими чашками. Дальше в шкаф.
Вечером, когда Дашка уже спала, Галина вышла на балкон. Маленький, тесный, с облупившимися перилами. Внизу горели фонари. Где-то играла музыка.
Она достала из кармана телефон. Открыла контакты. Нашла «Виктор». Палец завис над экраном.
Не позвонила. Не написала. Не удалила.
Просто убрала телефон обратно.
Кран на новой кухне не протекал. Тишина стояла ровная, спокойная. Не пустая. Другая.
Завтра нужно было купить карниз, записать Дашку в ближайшую поликлинику и отвезти документы юристу. Послезавтра: разобрать оставшиеся коробки, сходить в магазин за нормальным чайным сервизом и позвонить маме.
Много мелких дел. Обычных. Понятных.
Галина зашла с балкона и закрыла дверь. На кухонном столе стояла рыжая кружка с недопитым чаем. Она взяла её, отпила. Чай остыл, но был вкусный. С мятой, которую она нашла в аптеке за углом.
Она вымыла кружку, вытерла и поставила на полку. На видное место.
