Свекровь привезла сестру с мужем и взрослым сыном «на пару дней». Прошла неделя, потом вторая, и в собственном доме Нелли стала гостьей. Однажды утром она вынесла чужие чемоданы на крыльцо.
Чемоданов было два, клетчатых, и они стояли в прихожей так, будто жили здесь всегда. Нелли споткнулась о первый в половине седьмого утра, когда шла ставить чайник, и поймала себя на мысли, что извиняется перед ним вслух.
— Ой, простите.
Чемодан промолчал. Из большой комнаты доносился храп дяди Гены, ровный, с присвистом на выдохе, похожий на работу старого холодильника. Нелли постояла, держась за стену, и пошла на кухню.
Кухня тоже была уже не её. На подоконнике сохли чужие носки, разложенные на газете. В её любимой белой кружке с отбитым краешком ручки стояла вставная челюсть тёти Римы, залитая водой. На плите остывала сковорода с остатками вчерашней жареной картошки, и пахло луком, подгоревшим маслом и почему-то корвалолом.
«Пару дней», сказала свекровь. Это было одиннадцать дней назад.
Нелли достала из шкафа другую кружку, синюю, которую не любила. Налила кипяток, бросила пакетик. Чай горчил, она забыла его вынуть вовремя, но пила, обжигая губы, потому что в доме было тихо только сейчас, до семи.
Дом они с Тимуром купили четыре года назад. Деревянный, на окраине Коломны, с голубыми наличниками и яблоней у забора. Ипотеку платили вдвоём, а ремонт Нелли делала почти одна: сама ошкуривала полы, сама клеила обои в спальне, сама выбирала плитку для ванной. Светло-серую, с тонкой белой полоской. Восемьдесят шесть плиток, она тогда пересчитала каждую.
Теперь в ванной висело шесть чужих полотенец.
— Нелечка, ты уже встала? — свекровь появилась в дверях, шаркая тапками. — А я думаю, кто это гремит.
Зоя Павловна, шестьдесят три года, короткая стрижка, выкрашенная в цвет «махагон». Рост у неё был метр пятьдесят шесть, но входила она в любую комнату так, будто комната была ей мала. Говорила свекровь всегда ласково, с уменьшительными суффиксами, и от этой ласки у Нелли каждый раз немели кончики пальцев.
— Я не гремела.
— Ну я так, к слову. Ты Риме кашку не сваришь? У неё желудок, ей жареное нельзя. Овсяночку, на водичке, жиденькую.
— Зоя Павловна, мне к восьми на работу.
— Так успеешь, деточка. Там пять минут.
Нелли посмотрела на свою белую кружку с челюстью внутри. Потом на свекровь. Потом взяла кастрюлю.
Овсянку она варила молча, помешивая деревянной ложкой против часовой стрелки, как учила её бабушка. Зоя Павловна сидела за столом и листала телефон, иногда зачитывая вслух чужие новости. Каша булькала, плевалась, пахла детским садом.
И где был Тимур, когда она соглашалась на «пару дней»?
Знала где. В соседней комнате, в наушниках, с отчётом на ноутбуке. Он тогда вышел, обнял мать, пожал руку дяде Гене и сказал:
— Конечно, живите сколько надо. Мы же семья.
Нелли тогда тоже кивнула. Она всегда кивала.
Родня приехала из Саратова в пятницу вечером. Тётя Рима, родная сестра свекрови, её муж Геннадий и их сын Эдик. Эдику было тридцать четыре, он не работал второй год, «искал себя», и, судя по всему, искал преимущественно в чужих холодильниках.
Причину приезда объяснили так: у Римы обследование в московской клинике, нужно пожить поближе. Обследование назначили на понедельник. Понедельник прошёл, за ним вторник.
— А результаты когда? — спросила Нелли в среду за ужином.
Тётя Рима, грузная, в цветастом сарафане, промокнула губы салфеткой.
— Ой, Неля, это ж не быстро. Там анализы, там пока дождёшься. А мы что, мешаем?
— Нет, я просто спросила.
— Она просто спросила, — эхом повторила Зоя Павловна и погладила Нелли по руке. Ладонь у свекрови была сухая и холодная. — Нелечка у нас заботливая. Переживает за тебя, Римуль.
Дядя Гена громко хлебнул компот и крякнул.
— Компотик знатный. Из своих яблок?
— Из своих.
— А на зиму закатываешь? Мы бы баночек пять взяли. У нас в Саратове такого нету.
Эдик в это время ел, уткнувшись в телефон, и смеялся чему-то своему, коротко, носом. Он съел три котлеты из восьми, приготовленных на два дня вперёд. Нелли считала. Она теперь всё считала: котлеты, яйца, рулоны туалетной бумаги, минуты, которые оставались до сна.
Тимур сидел рядом и молчал. Под столом его колено касалось её колена, и Нелли ждала, что он хоть как-то даст понять: я вижу. Он не дал. Он подложил матери салата.
После ужина она мыла посуду. Двенадцать тарелок, семь чашек, сковорода, кастрюля из-под пюре. Вода в раковине мутнела, пена оседала, и где-то посреди этого Нелли заметила, что моет одну и ту же тарелку уже третью минуту.
За спиной на диване хохотал Эдик. Телевизор орал на полную громкость какое-то шоу, где люди ругались под аплодисменты.
— Тимур, — позвала она, не оборачиваясь.
— М?
— Подойди.
Он подошёл, встал рядом, взял полотенце. Вытер одну чашку. Нелли видела краем глаза его профиль: высокий лоб, родинка под левым ухом, щетина, которую он не брил с воскресенья.
— Сколько они ещё будут? — спросила она тихо.
— Неля, ну у тёти Римы обследование.
— Какое обследование? Ты видел хоть одну бумажку?
— А я что, должен требовать справки у родной тётки?
— Ты должен знать, сколько людей живёт в твоём доме.
Он поставил чашку на полку. Аккуратно, ручкой влево, как она любила. Почему-то от этой аккуратности стало только хуже.
— Не начинай, — попросил он. — Мама расстроится.
Нелли выключила воду. Вытерла руки. Ушла в спальню и легла лицом к стене, не раздеваясь. В комнате пахло её кремом для рук и чужими сигаретами: дядя Гена курил на крыльце, и дым тянуло в форточку.
Ей не спалось до трёх. Она лежала и слушала, как Эдик ходит на кухню, как хлопает дверца холодильника, как шипит открываемая банка. Дом скрипел под чужими шагами, и это был чужой скрип.
На работе было легче. Нелли работала бухгалтером в управляющей компании, третий этаж, окно на парковку. Цифры её успокаивали. В цифрах всё сходилось или не сходилось, и всегда можно было найти, где ошибка.
— Ты чего такая серая? — Фаина, соседка по кабинету, отодвинула кресло. Фаине было сорок пять, она носила крупные серьги-кольца и разговаривала так, будто всё время подмигивает. — Опять свекруха?
— Не опять. Всё ещё.
— Это сколько уже?
— Сегодня двенадцатый день.
Фаина присвистнула и полезла в ящик стола за шоколадкой. Отломила половину, положила Нелли на клавиатуру.
— Ешь. Глюкоза мозгу нужна, иначе убьёшь кого-нибудь.
— Не убью.
— Ну да, ты же у нас интеллигентная. Ты их потом в отчёте спишешь. Как безнадёжную задолженность.
Нелли засмеялась. Впервые за неделю, коротко, с каким-то кашлем. Шоколад был горький, с морской солью, и таял на языке медленно.
— Фай, а если я неправа? — спросила она. — Ну правда. Люди приехали лечиться. Родня мужа. А я считаю котлеты.
— А они лечатся?
Нелли подумала. Тётя Рима за двенадцать дней выходила из дома дважды: в местный «Магнит» и на рынок, за черешней. Эдик не выходил вообще. Дядя Гена ездил куда-то с Зоей Павловной, возвращался довольный, пахнущий пивом.
— Не знаю.
— Вот и узнай, — сказала Фаина и повернулась к монитору. — Ты бухгалтер или где? Сверку сделай.
Вечером Нелли вернулась домой и увидела на крыльце лишнюю пару обуви. Мужские кроссовки сорок пятого размера, белые, с зелёной полоской. Не Эдика, у Эдика были чёрные.
В прихожей стоял третий чемодан. Синий, спортивная сумка на колёсиках.
— А это кто? — спросила она у свекрови, которая резала на кухне огурцы её ножом, её любимым, с деревянной ручкой.
— Нелечка, не пугайся. Это Вадик, Римин старший. Он из Тольятти приехал, на пару деньков. Повидаться с родителями. Ну куда ж ему, в гостиницу, что ли? Деньги-то не лишние.
Нелли стояла в дверях, не снимая куртки. Ключи впились в ладонь, оставив на коже красный зубчатый след.
— Зоя Павловна. У нас две комнаты и кухня.
— Так на веранде раскладушка есть. Тепло же, июнь. Он неприхотливый.
— Это мой дом.
Она сказала это тихо. Даже не сказала, а выдохнула, и сама испугалась, как это прозвучало. Свекровь отложила нож. Вытерла руки о фартук, тоже Неллин, в мелкий голубой горошек.
— Твой? — переспросила она ласково. — Деточка, а платежи по ипотеке кто первый год вносил, напомнить? Я Тимочке триста тысяч на первый взнос дала. Не жалко. Но не надо мне тут «моё».
Нелли открыла рот и закрыла. Про триста тысяч она знала. Тимур тогда сказал: мама помогла, вернём потихоньку. Они вернули. Все триста, за два года, переводами по пятнадцать тысяч. Нелли помнила, потому что сама делала эти переводы со своей карты.
Но сказать это сейчас, над огурцами, она не смогла.
Из-за спины свекрови выглянул Вадик. Высокий, с бритой головой и золотой цепочкой на шее.
— Здрасьте, хозяйка! Я вам тут не помешаю, честное слово. Я мышкой.
Мышка весила килограммов сто десять.
Ночью Нелли сидела на кухне в темноте. Не включала свет. Только экран телефона подсвечивал её руки и пустую столешницу, на которой остался мокрый круг от чьего-то стакана. Она смотрела на этот круг и не стирала.
В банковском приложении она открыла историю переводов. Двадцать четыре перевода. Каждый подписан: «Маме, долг». Двадцать четыре раза по пятнадцать тысяч.
Зачем она это проверяла? Нет, она знала зачем. Ей нужно было, чтобы хоть что-то в этом доме было точно.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Тимур в трусах и футболке с надписью «Сочи 2014», выцветшей до бледно-розового.
— Ты чего не спишь?
— А где мне спать? — спросила она. — У нас в спальне дышать нечем. На диване Эдик, на веранде Вадик, в маленькой комнате твоя мама с тётей. Дядя Гена в кресле. Скоро я буду спать в ванной.
Тимур сел напротив. Потёр лицо ладонями.
— Неля, ну потерпи. Ещё немного.
— Сколько немного?
— Не знаю. Пока у тёти Римы не решится.
— Что не решится? Тимур, она хоть раз была у врача?
Он отвёл глаза. И она поняла, что он тоже не знает. Или знает, но не хочет говорить.
— Мама сказала, что всё серьёзно, — произнёс он наконец. — Я не буду лезть.
— А триста тысяч? Она сегодня сказала, что это её дом.
— Она так не говорила.
— Говорила. При Вадике.
Тимур поднялся, налил себе воды из-под крана. Стакан звякнул о кран, раз, другой, и Нелли подумала, что у него, наверное, дрожит рука. А может, ей просто хотелось так думать.
— Мы же отдали всё, — сказала она. — Я могу показать.
— Я знаю, что отдали.
— Тогда скажи ей.
— Неля. Это мама.
Он ушёл спать. Нелли осталась. За стеной храпел дядя Гена, на веранде скрипела раскладушка под Вадиком. В холодильнике тихо гудел мотор. Она сидела, и ей казалось, что весь дом гудит вместе с ним, низко, устало, на одной ноте.
В четыре утра она встала, достала из шкафа старую тетрадь в клетку и начала писать. Не письмо. Список. Сколько продуктов куплено за двенадцать дней. Сколько вышло за свет, потому что Эдик не выключал бойлер. Сколько стирок. Получилось двадцать восемь тысяч четыреста рублей.
Она посмотрела на цифру и положила тетрадь обратно. Под стопку полотенец. Пусть лежит.
Суббота началась с того, что Нелли не нашла в ванной своё полотенце. Висели шесть чужих. Её, голубое с белой каймой, она увидела потом на веранде: Вадик постелил его на раскладушку вместо простыни.
— Ой, это ваше было? — удивился он, почёсывая бритый затылок. — Я думал, лишнее. Ну постираете, делов-то.
Нелли забрала полотенце. Оно пахло чужим потом и дешёвым одеколоном. Она отнесла его в стиральную машину и долго стояла рядом, глядя, как крутится барабан.
На кухне тем временем собирался совет. Это она поняла по голосам: громкий, торжественный тон Зои Павловны, басок дяди Гены, причитания тёти Римы. Нелли подошла к двери и остановилась.
— …а что такого, Римуль? Тимочка не откажет. У них тут места полно, участок огромный. Летнюю кухню переделаете, будет вам флигелёк. Зимой, конечно, холодно, но обогреватель поставите.
— Зой, а Неля? Она ж смотрит волком.
— Неля перебесится. Она тихая, я её знаю. Покуксится и привыкнет. Куда она денется, с ипотекой-то?
— А квартиру нашу когда продадим, деньги куда? — это был голос дяди Гены.
— Эдику на машину, Вадику на долги. А вы тут, у меня под боком. Я ж одна, мне скучно. А так всей семьёй.
Нелли стояла и не дышала. Ладони стали мокрыми, она вытерла их о джинсы, медленно, по очереди. В стиральной машине за спиной щёлкнул замок, начался отжим, и пол завибрировал под ногами.
Вот, значит, какое обследование.
Она не вошла на кухню. Развернулась, прошла через прихожую, обулась и вышла на улицу. Шла до самой реки, мимо магазина, мимо остановки, мимо школы, где за забором кричали мальчишки с мячом. Июньское солнце пекло затылок, пахло сиренью, которая уже отцветала, и бензином с трассы.
На берегу она села на перевёрнутую лодку и позвонила сестре.
— Галка, привет.
— О, живая! — Галина работала медсестрой в Рязани и всегда отвечала так, будто ей звонят с того света. — Ну, рассказывай, как твои квартиранты.
— Они не квартиранты. Они переезжают.
Сестра замолчала. Потом Нелли услышала, как она что-то ставит, кружку или чайник.
— В смысле переезжают?
— В прямом. Продают квартиру в Саратове и живут у нас. В летней кухне. Свекровь всё решила. Без нас.
— А Тимур?
— Тимур говорит, что это мама.
— Нель, — голос сестры стал тише, тот особенный, медицинский, каким она говорила с тяжёлыми больными. — Ты помнишь, как мама с бабой Шурой жила? Пятнадцать лет. Мама тогда тоже думала: перебешусь, привыкну.
Нелли помнила. Помнила маму, которая ела на кухне стоя, потому что за столом сидела баба Шура и смотрела на каждый кусок. Помнила, как мама плакала в ванной, включая воду, чтобы никто не слышал. И помнила, как мама однажды сказала, уже потом, после похорон: «Я пятнадцать лет прожила в гостях у себя дома».
— Я не знаю, что делать, — сказала Нелли.
— Знаешь, — ответила Галя. — Просто боишься.
Вечером Нелли решила поговорить с мужем по-настоящему. Без шёпота. Без «не начинай».
Она позвала его в машину. Это было единственное место, где не было чужих ушей. Тимур сел на пассажирское сиденье, удивлённый, с кружкой чая в руке. В салоне пахло нагретым пластиком и ёлочкой-ароматизатором, которую давно пора было выбросить.
— Что случилось?
— Я слышала, как твоя мама с тётей Римой решали, где они будут жить. Здесь. Навсегда. В летней кухне. Продают квартиру в Саратове.
Тимур поставил кружку на приборную панель. Чай качнулся, плеснул на пластик тёмной каплей.
— Ты что-то не так поняла.
— Я поняла всё так. «Неля перебесится. Куда она денется, с ипотекой». Это дословно, Тимур.
Он смотрел в лобовое стекло. За стеклом на крыльце курил дядя Гена, огонёк сигареты поднимался и опускался, как маленький маяк.
— Мама одна, — сказал Тимур после долгой паузы. — Отец ушёл, когда мне было девять. Она нас с сестрой одна поднимала. Она всю жизнь хотела большую семью, понимаешь? Чтобы все вместе.
— А я? Я не семья?
— Ты семья.
— Тогда почему меня никто не спросил?
Он не ответил. Повернулся к ней, и Нелли увидела, что глаза у него красные. Не от слёз, от усталости, от недосыпа, от того, что он две недели спал в одной комнате с женой, которая лежала к нему спиной.
— Я поговорю с ней, — сказал он. — Обещаю. Завтра.
— Ты правда поговоришь?
— Правда. Я не знал про Саратов. Клянусь, Неля.
Она смотрела на него и хотела верить. Очень хотела. Он взял её руку, сжал, и ладонь у него была тёплая, своя, родная. Как в первый год, когда они снимали однушку в Люберцах и ели макароны с сосисками на подоконнике, потому что стола не было.
— Хорошо, — сказала Нелли.
И впервые за две недели уснула сразу. Не повернувшись к стене.
Утром в воскресенье Тимур действительно поговорил. Нелли слышала из спальни: голоса на кухне, его негромкий, матери высокий. Потом хлопнула дверь, потом что-то упало, кажется, крышка от кастрюли.
Он вошёл в спальню, сел на край кровати.
— Всё. Я сказал. Они уезжают в среду.
Нелли села. Не поверила сразу.
— В среду?
— Да. Тётя Рима, дядя Гена, Эдик и Вадик. Мама остаётся до конца месяца, у неё в субботу юбилей подруги, ей надо. Потом тоже домой.
— А Саратов? Квартира?
— Никакой продажи. Я ей сказал, что здесь никто жить не будет. Она поплакала, но согласилась.
Нелли обняла его. Уткнулась носом в шею, туда, где пахло его кожей и вчерашним гелем для душа. Ей хотелось рассмеяться и заплакать одновременно, и она не сделала ни того, ни другого. Просто держала его, крепко, обеими руками.
День прошёл тихо. Подозрительно тихо, подумала бы она, если бы позволила себе думать. Зоя Павловна ходила с поджатыми губами, но молчала. Тётя Рима демонстративно не ела Неллин суп и варила себе гречку. Эдик впервые помыл за собой тарелку.
Вечером Нелли вышла на крыльцо полить герань. Земля в горшках пересохла до трещин, она поливала медленно, следя, чтобы вода не переливалась через край. Пахло мокрой землёй и вечерним садом.
Из открытого окна маленькой комнаты донёсся голос свекрови.
— …ничего, Римуль, не переживай. Он сказал, чтобы её успокоить. Мужики всегда так, им лишь бы тихо. В среду Гена с Эдиком съездят в Саратов, документы на квартиру заберут, и вернутся. А мы с тобой пока тут. Я ему потом сама скажу, по-своему. Он мать не выгонит.
Лейка в руках Нелли накренилась. Вода полилась мимо горшка, на ступеньки, на её тапки, холодная. Она не сразу это заметила.
— А Неля? — спросила тётя Рима.
— А что Неля? Неля в субботу к своей сестре поедет, она всегда в июне ездит. Вот без неё и обустроимся. Вернётся, а уже всё. Не на улицу ж нас выгонять, пожилых людей.
Нелли поставила лейку на ступеньку. Очень аккуратно, без звука.
Она действительно собиралась к Гале в субботу. Это было запланировано ещё зимой. Значит, свекровь знала. Значит, свекровь всё рассчитала.
А Тимур? Знал ли Тимур?
Она вошла в дом. Муж сидел в спальне с ноутбуком, в наушниках. Она постояла в дверях и смотрела на его затылок, на чуть оттопыренное правое ухо, на пальцы, бегающие по клавиатуре. Он не обернулся.
Нет. Он не знал. Он просто опять поверил.
И она тоже опять поверила. Вчера, в машине.
До утра Нелли не спала. Лежала, считала трещины на потолке. Их было семь, длинных и коротких, она знала каждую с того дня, как они въехали. Потолок она тогда не стала перекрашивать: сказала Тимуру, что эти трещины похожи на карту, и они придумали им названия. Река Тимура. Горы Нелли. Залив Ипотеки.
В пять утра она встала. Тихо оделась: джинсы, жёлтая льняная рубашка, которую она купила себе на день рождения и ни разу не надевала. Собрала волосы в узел. В зеркале прихожей на неё смотрела женщина тридцати восьми лет, с тёмными кругами под глазами и прямой линией губ.
Чемоданы стояли там же, где и всегда. Два клетчатых, синяя сумка на колёсиках. Под вешалкой валялись белые кроссовки сорок пятого размера.
Нелли взяла первый чемодан за ручку. Он был тяжёлый, неподъёмный почти, ручка врезалась в пальцы. Она вывезла его на крыльцо на колёсиках, стараясь не стучать по порогу. Поставила у края ступеньки.
Потом второй.
Потом сумку Вадика.
Потом вернулась и собрала по дому то, что валялось: зарядки, сланцы, бритвенный станок, баночку с таблетками тёти Римы, пакет с черешней, которую никто не доел. Сложила всё в большой хозяйственный пакет. Поставила рядом с чемоданами.
Небо на востоке розовело. Над рекой висел туман, где-то далеко кричал петух, и с яблони капала роса. Утро было такое красивое, что у Нелли защипало в носу. Она вдохнула глубоко, до самого живота, и выдохнула медленно.
Потом пошла на кухню, вынула из шкафа свою белую кружку с отбитым краешком ручки. Челюсти в ней уже не было, тётя Рима переложила её в стакан. Нелли вымыла кружку горячей водой с содой. Долго. Тщательно. Вытерла и поставила кипятить чайник.
В семь утра проснулся дядя Гена. Вышел на крыльцо покурить, в майке и трениках. Нелли слышала через окно, как он остановился.
— Это чего?
Он постоял. Потом его шаги, тяжёлые, быстрые, в дом.
— Рим! Римка! Вставай! Тут это… чемоданы!
Дом проснулся разом. Захлопали двери, зашаркали тапки, кто-то уронил что-то в ванной. Нелли сидела за столом с кружкой и пила чай. Горячий, крепкий, правильно заваренный. Ровно три минуты.
Зоя Павловна влетела на кухню первой. Без «махагона» на голове, в бордовом халате, с непричёсанными седыми корнями.
— Это что такое? Нелли, это что?
— Это ваши вещи, Зоя Павловна. Вернее, вещи ваших родственников. Я помогла собраться.
— Ты в своём уме?
— В своём.
Нелли поставила кружку. Руки не дрожали. Она сама удивилась: не дрожали.
— Ты что себе позволяешь? — свекровь шагнула к столу. — Люди больные, пожилые! Рима после обследования!
— Каким обследованием? — Нелли встала. — Покажите направление. Одну бумажку. Номер клиники, фамилию врача.
За спиной свекрови в дверях толпились остальные. Тётя Рима в ночной рубашке, Эдик в трусах, Вадик с отпечатком подушки на щеке. Никто ничего не сказал про направление.
— Вчера вечером я поливала герань, — продолжила Нелли. — Окно маленькой комнаты было открыто. Я слышала про документы на квартиру. И про то, что вы обустроитесь, пока я буду у сестры.
Зоя Павловна открыла рот. Закрыла. Её губы побелели, сжались в нитку.
— Подслушивала, значит, — сказала она тихо, уже без суффиксов.
— В собственном доме, на собственном крыльце.
— Тима! — крикнула свекровь куда-то в коридор. — Тимур! Иди сюда, посмотри, что твоя жена устроила!
Тимур вошёл. Заспанный, в той же футболке «Сочи 2014». Посмотрел на мать, на тётку, на Нелли, на открытую входную дверь, за которой виднелись чемоданы.
— Что происходит?
— Твоя жена выкинула моих родных на улицу! — Зоя Павловна схватила сына за локоть. — Сынок, я тебе всю жизнь… я тебя одна…
Нелли не дала ей договорить. Она подошла к стопке полотенец на полке, вытащила из-под неё тетрадь в клетку и положила на стол. Раскрыла.
— Тимур, вот. Тут две страницы. Первая: двадцать четыре перевода твоей маме, по пятнадцать тысяч, с моей карты. Подпись «Маме, долг». Триста тысяч, всё вернули. Вторая: что ушло за эти две недели. Продукты, свет, вода, стирки. Двадцать восемь тысяч четыреста.
— Неля…
— Подожди. Я не прошу денег. Я прошу, чтобы ты услышал, что твоя мама сказала вчера тёте Риме. Что ты сказал «уезжают в среду», чтобы меня успокоить. А в среду дядя Гена и Эдик поедут в Саратов за документами на квартиру. И вернутся. А в субботу, пока я у Гали, они переедут в летнюю кухню. Насовсем.
Тимур смотрел на мать. Долго. В тишине тикали настенные часы, и было слышно, как за окном проехала машина.
— Мам, это правда?
Зоя Павловна отпустила его локоть. Поправила халат.
— Тимочка, я хотела как лучше. Чтобы все рядом. Ты бы потом сам понял…
— Правда или нет?
Свекровь не ответила. Тётя Рима заплакала, громко, всхлипывая и прикладывая ладонь к груди. Эдик отвернулся к окну. Дядя Гена кашлянул и полез в карман за сигаретами.
Тимур медленно взял тетрадь. Пролистал. Его губы шевелились, он читал цифры про себя. Нелли видела, как на его виске пульсирует жилка, как он сглатывает, как пальцы сжимают край страницы, сминая его.
Он закрыл тетрадь.
— Тётя Рима, дядя Гена, — сказал он ровным голосом, совсем незнакомым. — Я вызову такси до вокзала. Электричка на Москву в девять сорок. Оттуда на саратовский поезд, я куплю билеты.
— Тимур! — ахнула мать.
— Мам. Ты тоже едешь.
— Я? Я твоя мать! Ты мать выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я отвожу тебя домой. В твою квартиру, мама. Где ты живёшь.
Зоя Павловна замерла. Она стояла посреди кухни, маленькая, метр пятьдесят шесть, с седыми корнями в бордовом халате, и впервые на памяти Нелли кухня была ей велика.
Сборы заняли час. Тётя Рима плакала всё это время, на каждом предмете, который клала в пакет. Дядя Гена молча курил на крыльце, одну за другой. Эдик собрался за пять минут и сидел на чемодане, листая телефон. Вадик, к удивлению Нелли, подошёл к ней на веранде.
— Хозяйка, вы это… извините, — сказал он, теребя цепочку. — Мне тётка сказала, что вы сами пригласили. Я ж не знал.
— Ничего.
— Полотенце я ваше испортил. Я переведу. Сколько?
— Не надо.
Он кивнул, неловко, и ушёл таскать сумки. Нелли смотрела ему вслед и думала о том, что в этой семье, оказывается, не все одинаковые. И что это она тоже теперь знает.
Свекровь собиралась дольше всех. Складывала платья медленно, разглаживая каждое на кровати. Нелли не заходила к ней. Только один раз, проходя мимо, увидела в щель двери: Зоя Павловна сидит на краю кровати с фотографией в руках. Свадебная, Тимура и Нелли, в рамке, которую сама же им и подарила.
Перед отъездом свекровь вышла на кухню. Нелли мыла посуду, свою, после завтрака. Две тарелки, две чашки.
— Ты думаешь, ты победила? — спросила Зоя Павловна.
Нелли выключила воду. Повернулась.
— Я не воевала, Зоя Павловна.
— А что ты делала?
— Жила у себя дома.
Свекровь смотрела на неё долго. Потом на белую кружку с отбитым краешком, которая стояла на сушилке. Потом снова на Нелли.
— Я тридцать лет одна, — сказала она вдруг, совсем другим голосом, старым и тонким. — Тридцать лет, Неля. Ты не знаешь, как это.
Нелли не нашлась, что ответить. Что-то сдвинулось внутри, не в груди даже, глубже, где-то под рёбрами. Ей стало жалко эту маленькую женщину. По-настоящему жалко. Но жалость не меняла чемоданов на крыльце.
— Приезжайте на Новый год, — сказала она. — Одна. На три дня. Я вам постелю в маленькой комнате.
Зоя Павловна дёрнула плечом. Ничего не ответила. Вышла на крыльцо, где Тимур уже грузил вещи в такси.
Машины уехали в половине девятого. Тимур повёз мать сам, на своей, следом за такси с роднёй. Сказал, что проводит до поезда, посадит, вернётся к обеду.
— Неля, — сказал он уже у калитки. Остановился, обернулся. — Я тебе вчера соврал. Не нарочно. Я правда думал, что она согласилась.
— Знаю.
— Почему ты мне не сказала ночью? Почему сама?
Она долго подбирала слова. Ветер шевелил листья яблони, и на крыльцо падали пятна солнца, круглые, дрожащие.
— Потому что ты бы опять поверил, — ответила она. — А я бы опять кивнула.
Он постоял ещё немного. Потом кивнул сам, медленно, и пошёл к машине.
Дом стоял пустой. Нелли прошла по комнатам, открывая окна настежь. На диване осталась вмятина от Эдика, на веранде запах сигарет, в ванной мокрые следы на полу. Шесть чужих полотенец исчезли. На крючке осталось только её, голубое с белой каймой, постиранное.
Она сняла с подоконника газету из-под носков. Скомкала. Выбросила.
Потом села на крыльцо. Ступенька была тёплая от солнца, и она прислонилась спиной к косяку. Внизу, у края, ещё виднелись на досках две полоски от колёсиков чемоданов, грязные, тонкие. Скоро дождь их смоет.
Телефон пискнул. Сообщение от Гали: «Ну как ты?»
Нелли долго смотрела на экран. Потом напечатала: «Тихо». Подумала и добавила: «Приеду в субботу, как договаривались».
В обед вернулся Тимур. Поставил машину, вышел, постоял у калитки. Нелли видела его из кухни: он смотрел на крыльцо, на пустое место у ступеньки, где утром стояли чемоданы. Потом вошёл в дом.
— Посадил, — сказал он. — Мама не разговаривала. Тётя Рима всю дорогу плакала. Дядя Гена сказал спасибо за компот.
Нелли невольно улыбнулась.
— Пять баночек?
— Он не уточнял.
Тимур сел за стол. Она поставила перед ним тарелку с супом, нарезала хлеб. Сама села напротив. Ели молча, но это было другое молчание. Не то, что две недели висело в этом доме, как влажная простыня на верёвке.
— Я на Новый год её позвала, — сказала Нелли. — Одну. На три дня.
Тимур поднял глаза. Ложка замерла над тарелкой.
— Зачем?
— Не знаю. Она сказала, что тридцать лет одна.
Он отложил ложку. Протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Не сжимал. Просто держал.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Вечером, когда стемнело, Нелли лежала в спальне на спине и смотрела в потолок. Тимур спал рядом, на боку, лицом к ней. Окно было открыто, пахло скошенной травой от соседей и ночной фиалкой, которую она посадила весной под окном.
Семь трещин. Река Тимура. Горы Нелли. Залив Ипотеки.
Она повернулась на бок, к мужу, и закрыла глаза.
А утром, в половине седьмого, пошла на кухню ставить чайник. В прихожей ни обо что не споткнулась. На сушилке стояла белая кружка с отбитым краешком ручки, чистая, сухая, её.
Нелли налила кипяток и вынула пакетик ровно через три минуты.
