Галина получила снимок своей дачи с чужого номера и короткую подпись. Она не стала писать в ответ, а поехала туда сама. На крыльце её ждала женщина, которая тоже не знала всей правды.
Фотография пришла в четверг, в девять сорок вечера, с номера, которого в телефоне не было. Дом с зелёной верандой, перекошенная калитка и яблоня, у которой сломана нижняя ветка. Под снимком стояло три слова: «Скоро продадим. Спасибо за всё».
Галина прочитала подпись дважды. Потом положила телефон экраном вниз на кухонный стол, рядом с половиной недорезанной луковицы.
Нож остался в руке. Она посмотрела на него, как на чужой предмет, и тоже положила.
— Мам, ты чего застыла? — Полина вошла в кухню в одних носках и сразу полезла в холодильник. — Там сырники остались?
— Остались.
— А почему ты не ешь?
— Я не хочу.
Дочь достала тарелку, поставила в микроволновку и только тогда обернулась. Ей было пятнадцать, рост сто шестьдесят восемь, на левой скуле крошечный шрам от качелей на той самой даче. Она всегда смотрела на мать немного исподлобья, как будто заранее готовилась услышать неприятное.
— Что-то случилось?
— Нет. Работа.
— Ты врёшь, — сказала Полина без обиды, просто отметила. — У тебя левый глаз дёргается.
Галина прижала пальцем веко. Оно действительно дёргалось, мелко и часто, как у человека, которого застали за чем-то нехорошим. Только застали её саму, и непонятно в чём.
Микроволновка пискнула. Полина вынула тарелку, села напротив и принялась есть, не отрывая взгляда.
— Папа звонил? — спросила Галина, хотя знала ответ.
— В воскресенье звонил. Сказал, что у них на работе аврал.
— А про дачу он ничего не говорил?
— Про какую дачу?
— Про нашу.
Полина перестала жевать. Вилка зависла над сырником.
— А что с ней?
— Ничего. Просто спросила.
Она взяла телефон и, не показывая экрана, ушла в комнату. Села на край кровати, где поверх покрывала лежало неглаженое бельё, и открыла фото двумя пальцами, увеличивая угол за углом.
Да. Снято от калитки, с того места, где обычно стоит ведро. Вон и ведро, синее, с трещиной по борту. А за ним, на веранде, на подоконнике, стоит банка с засохшими бархатцами. Галина сама поставила её туда два года назад, в последний день сентября, и написала на крышке маркером: «Собрать семена». Не собрала.
Кто-то стоял у её калитки и снимал её банку.
Её трясло мелко, где-то в животе, и руки были при этом холодными и сухими. Она открыла профиль отправителя. Фотография была пустая, серый силуэт. Имени не было. Только номер, оканчивавшийся на 47.
Звонить она не стала. Написала: «Кто это?» Сообщение ушло и повисло с одной серой галочкой. Через минуту галочки стали синими. Ответа не последовало.
На тумбочке лежала книга, которую она читала третью неделю и не продвинулась дальше сорок первой страницы. Галина перевернула её лицом вниз и вдруг заметила, что дышит ртом.
— Сергей, — сказала она в пустую комнату. — Ну конечно.
Она набрала бывшего мужа. Гудки шли долго, потом оборвались. Набрала снова. На третий раз абонент оказался вне зоны доступа, хотя полчаса назад Полина сказала, что отцу можно писать в любое время.
В коридоре щёлкнул выключатель. Дочь стояла в дверях с чашкой.
— Ты на папу злишься?
— Нет.
— А дача чья вообще? Ну, по документам?
— Половина моя, половина его.
— А если он захочет продать свою?
— Тогда сначала предложит мне.
— Прямо обязан?
— Обязан, — Галина кивнула. — Закон так говорит. Месяц на ответ, письмом через нотариуса.
— Откуда ты знаешь?
— Нелли когда-то рассказывала. У неё была похожая история с квартирой.
Полина помолчала, покрутила чашку.
— Мам, а там мои метки на косяке остались?
— Остались.
— Все?
— Все. С двух лет до одиннадцати.
Дочь ничего не ответила. Только глянула на неё, и Галина поняла, что Полина тоже что-то знает. Не про фото. Про что-то другое. Но спрашивать сейчас было нельзя: девочка уже отвернулась и уходила в свою комнату, закрывая за собой дверь аккуратно, без хлопка. Так закрывают дверь, когда хотят, чтобы тебя заметили.
Галина осталась одна с ножом и луковицей. Лук она так и не дорезала. Просто ссыпала его в миску, накрыла тарелкой и поставила в холодильник. Сама не понимала зачем.
В пятницу утром она позвонила Нелли.
— Подожди, я в машине, — голос сестры был сухой, деловой, как всегда в рабочие часы. — Ты где? Дома? Говори быстро, у меня на девять сорок встреча.
— Мне прислали фото дачи. С подписью «скоро продадим».
— Кто?
— Не знаю. Номер незнакомый.
— Сергей, — сказала Нелли. — Либо его эта, как её.
— Кристина.
— Вот. Кристина. Я тебе говорила ещё в марте, что они на неё обязательно положат глаз.
— Ты этого не говорила.
— Говорила. Просто ты не слушала.
Галина не стала спорить. Нелли умела вспоминать прошлое так, будто всегда была права. Это у неё с детства, с того дня, когда мать посадила обеих на кухне и велела не драться из-за последней конфеты.
— Что мне делать?
— Ничего не отвечай. Съезди и посмотри сама. А в понедельник пойдёшь к нотариусу. Адрес у меня есть, я скину.
— Нелли, а вдруг это шутка?
— Какая шутка, Галя? Тебе прислали фото твоего же дома. Это не шутка. Это разведка.
Сестра отключилась. Галина ещё минуту сидела, прижав телефон к груди, и слушала, как в соседней квартире льётся вода. Потом вспомнила про лук в холодильнике, достала миску, и весь день, на работе, в бухгалтерии, пока сводила акты, чувствовала запах лука на пальцах. Хотя руки мыла трижды.
Вечером она сказала дочери:
— Завтра я съезжу на дачу.
— Я с тобой.
— Нет.
— Мам.
— Полина, у тебя контрольная в понедельник.
— Это не причина.
— Это причина.
Дочь уставилась в стену, и на скуле у неё проступил шрам, как всегда, когда она напрягала челюсть. Галина смотрела на него и вдруг, очень отчётливо, вспомнила тот июль. Четыре года, качели, крик, окровавленная щека и Сергей, который бежал по участку с аптечкой так, что в одном шлёпанце потерял подошву. Вот тогда он ещё был человеком, который бежит.
— Ладно, — сказала Полина. — Но ты мне позвони оттуда.
— Позвоню.
— Обязательно. Даже если там ничего нет.
— Там что-то есть, — ответила Галина. — Я пока не знаю что.
Электричка уходила в семь пятьдесят две. Она села у окна, по ходу движения, как всегда садилась, и сразу заметила, что напротив устроились две женщины с рассадой в пластиковых ящиках. От ящиков тянуло влажной землёй и чем-то горьковато-зелёным. Галина закрыла глаза.
Дача была материнская, вернее, участок. Мать, Зинаида Андреевна, получила его в девяносто втором, от завода, шесть соток с замшелым сараем и колодцем. Построить дом помогал отец, но когда его не стало, всё досталось двум дочерям и зятю, у которого руки были золотые, только до определённого времени.
Галина вышла замуж в двадцать два. Сергей тогда носил светлую куртку, смеялся громко, а во дворе у матери его сразу признали за своего: прибил отвалившийся наличник, починил насос и за вечер перекопал грядку под чеснок. Мать тогда сказала на кухне, доставая варенье:
— Хороший мужик. Только смотри, Галя, хорошие мужики быстро привыкают к тому, что за них всё решают.
Галина тогда не поняла. Поняла много лет спустя.
Она открыла глаза. Женщины с рассадой переговаривались вполголоса про какие-то помидоры, у окна качался на верёвочке чей-то пластмассовый брелок. Мимо проплывали гаражи, потом пошёл лес, мокрый и прозрачный, апрельский.
От станции до дачного посёлка она шла пешком двадцать минут, потом свернула на третью линию. Жёлтые цветки мать-и-мачехи уже поднялись вдоль канавы. В воздухе стоял тот особый запах первых тёплых дней: прелая листва, дым чьего-то костра, талая вода.
И вот он, забор. Зелёный, с облупившейся краской. Калитка перекошена, слегка приоткрыта, как на фотографии.
Галина остановилась. Ключ лежал в сумке, но дело было не в ключе. У забора, на траве, стояла чужая машина, серая, с чужим номером. Рядом ходил человек в оранжевом жилете и что-то мерил рулеткой. Длинная жёлтая лента ползла по траве.
— Простите, — сказала Галина. — Вы здесь по какому вопросу?
Мужчина распрямился. Лет пятьдесят, в очках, с рулеткой в одной руке и планшетом в другой.
— Замеры. А вы кто?
— Хозяйка.
— Так вам же сказали, что в субботу не нужно приезжать.
— Кто сказал?
— Ну, Кристина Александровна. Говорила, что соседка по документам, но имущественных претензий не имеет.
Галина не сразу нашла слова. Что-то поднялось от горла вверх и застряло, мелкое, колючее. Она сжала ремешок сумки.
— Покажите мне эту Кристину Александровну.
— Так вон она, на веранде.
За стеклом на веранде действительно кто-то стоял. Женщина в светлом плаще, с тёмным каре, рост около ста шестидесяти пяти, лет тридцать. Она стояла неподвижно, обхватив себя за локти, и смотрела на подоконник, на ту самую банку с бархатцами.
Галина толкнула калитку. Та скрипнула так, как скрипела всегда: тонко, на одной ноте. Женщина вздрогнула, обернулась и, увидев её, медленно побледнела. Не от испуга. От узнавания.
— Вы Галина? — спросила она, выходя на крыльцо.
— А вы Кристина.
— Да. Я… Я не думала, что вы приедете.
— Вы прислали мне фото моего дома.
— Нашего, — сказала Кристина и тут же поправилась: — То есть, Сергея. Вашего с Сергеем.
— Вы хотели, чтобы я приехала?
— Нет. Я хотела, чтобы вы знали.
— Знала что?
— Что мы продаём.
Ей было тридцать один. Это Галина знала от Полины: «Папина жена, ей тридцать один, она работает в салоне». Не в салоне красоты, а в салоне связи, и вроде бы что-то с продажами. Руки у неё были ухоженные, с бежевым лаком. Плащ не застёгивался на животе, и Галина, заметив это, на секунду забыла, зачем приехала.
— Вы беременны.
— Двадцать вторая неделя, — Кристина прикрыла живот краем плаща, как будто он был виноват. — Сергей не говорил?
— Нет.
— Он, наверное, хотел сам.
— Он много чего хотел сам.
Они стояли друг напротив друга: одна на верхней ступеньке, другая внизу, на траве, и между ними лежала узкая, наискосок, полоска света.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала Кристина. — Правда. Просто Серёжа сказал, что дача его. Что вы по ней ничего не оформляли, что вам всё равно. Он сказал, что вы сами хотите от неё избавиться.
— И вы поверили.
— А почему нет? Он мой муж.
Позади, у калитки, мужчина с рулеткой деликатно кашлянул.
— Девушки, я тогда закончу и пойду. Результаты вам на почту.
— Подождите, — сказала Галина. — Как вас зовут?
— Игорь Петрович.
— Игорь Петрович, а кто вас сюда пригласил?
— Кристина Александровна. Мы по объявлению. Предварительная оценка. Заказчик, — он глянул на планшет, — Сергей Валерьевич Лаптев.
— Это мой бывший муж, — сказала Галина.
— А вы, получается, тоже собственник?
Галина услышала, как Кристина тихо выдохнула.
— Да. Пятьдесят процентов.
— Тогда замеры без вашего согласия недействительны. Я могу сейчас закончить?
— Заканчивайте. Мне не жалко.
Он кивнул и пошёл вдоль забора.
Кристина достала из кармана ключ на верёвочке, чуть потёртый.
— Сергей мне его дал.
— Это наш запасной. Висит на гвозде под наличником с правой стороны.
— Я нашла. Я не воровала.
— Я не говорила, что воровали.
Обе замолчали. Где-то далеко, у соседей, затарахтела бензопила и сразу стихла.
— Чаю хотите? — вдруг спросила Галина. Сама не поняла, как это вырвалось. Привычка, наверное. Хозяйка приезжает на дачу, видит гостью, предлагает чаю.
— Я… да. Только у меня тошнит от запаха чёрного.
— Тогда зелёный. Или ромашку.
— Ромашку.
Она пошла вперёд, к веранде, мимо крыльца, где Кристина всё ещё стояла, и услышала за спиной медленные шаги. Ступени скрипели так же, как раньше. Она подумала, что вот так, наверное, и выглядит чужая жизнь, которая заходит в твой дом и садится на твой стул.
На веранде было холодно. Окна запотели изнутри, на подоконнике, рядом с банкой бархатцев, лежала мёртвая муха, высохшая до прозрачности. Галина включила чайник: розетка сработала, значит, электричество подключено.
— Серёжа приезжал в прошлом месяце, — сказала Кристина, присев на край табуретки. — Платил за свет.
— Он и в прошлом году приезжал. Платил.
— Вы знали?
— Я за этим следила. Но не потому, что хотела его видеть. Просто платёжки мне приходили тоже.
Чайник зашумел. Галина достала с полки две кружки: белую эмалированную с отбитой ручкой и тёмно-синюю, из набора. Белую она подвинула себе.
— Это ваша? — спросила Кристина.
— Это материнская.
— Красивая.
— Она старая. Мать пила из неё каждое утро.
Кристина положила руки на колени. Пальцы у неё были тонкие, и Галина заметила, что обручальное кольцо сидит на безымянном свободно, чуть ли не кружится.
— А вы давно с ним? — спросила Галина.
— Полтора года. Расписались в декабре.
— И он сказал вам, что дача его.
— Он сказал, что по документам она на нём. Что вы ему ещё при расставании отдали свою часть, потому что хотели начать заново.
— Я не отдавала.
— Тогда зачем он так сказал?
— Не знаю.
Галина залила травяной сбор кипятком. Запах поднялся густой, полынный, с чем-то сладким. Она вдруг подумала, что мать держала ромашку в мешочках на чердаке, и последний мешочек, вероятно, давно съела мышь.
— Вам нужны деньги, — сказала она.
— Что?
— Продажа. Вам зачем?
— Нам… — Кристина запнулась. — Серёжа говорит, что мы должны расширяться. Что ребёнок, и двушка нам мала. Что с дачи можно взять хотя бы два миллиона.
— За дом с участком в таком состоянии больше трёх с половиной не дадут, — сказала Галина. — Если доля целиком. А долю в половину не купит никто. Там ни дороги нормальной, ни газа.
— Откуда вы знаете?
— Я бухгалтер, Кристина. Цены проверяю по привычке.
Кристина хмыкнула, неожиданно, и в этом смешке было что-то живое, не напряжённое.
— Можно я скажу прямо?
— Говорите.
— Я думала, вы страшная. Серёжа так рассказывал.
— Как?
— Что вы ледяная. Что в доме у вас всё по линеечке, что он из-за этого задыхался.
Галина поставила кружку на стол так аккуратно, что не издала ни звука.
— Так и рассказывал?
— Ну, не совсем. Я додумала.
— Что он сказал на самом деле?
— Что вы умная. Что вы всё делаете правильно. Что ему рядом с вами было как на экзамене.
— И теперь вам с ним как?
— Нормально. — Кристина отвела глаза. — Просто он последнее время нервный.
За окном, на соседнем участке, мужской голос позвал: «Фаина Петровна, вы чайник не забыли?» И тут же откликнулся старушечий, звонкий: «Не забыла, Витенька, я не склеротичка!»
Галина улыбнулась, не удержавшись.
— Это соседка?
— Фаина Петровна. Она тут с девяносто четвёртого. Знает всё и всех.
— Она мне вчера сказала, что вы приедете.
— Что?
— Сегодня утром. Сказала: «Придёт хозяйка, ты у неё не спрашивай ничего, она всё сама скажет».
Галина встала и подошла к окну. Между забором и соседской смородиной, на узкой тропинке, стояла сухонькая старушка в вязаной кофте, с лейкой в руке. Рост около ста пятидесяти, платок на голове в мелкий цветочек. Заметила Галину и помахала лейкой.
— Я схожу к ней, — сказала Галина. — Побудьте здесь.
— А если Серёжа приедет?
— Тогда ему будет что объяснять.
— Голубушка, — Фаина Петровна ухватила её за локоть тонкими пальцами, — ты как к нам, так сразу худеешь. Видела бы себя со стороны.
— Здравствуйте, Фаина Петровна.
— Здравствуй. Тебе скажу сразу: мужик твой бывший был тут две недели назад с другим мужиком. Лысый такой, пузатый. Ходили по участку, смотрели баню, колодец. Тот лысый спрашивал, сколько можно пристроить жилых квадратов.
— Покупатель?
— Какой покупатель. Они без бумаг ходили. Это такие, что разведку делают, чтоб потом скинуть цену.
— Он вам что-нибудь сказал?
— Твой? Сказал: «Фаина Петровна, вы меня не видели». Я ему: «А я и не видела, у меня глаза плохие». Он засмеялся. — Старуха придвинулась ближе и понизила голос. — А ты знаешь, голубушка, что он тут в феврале ночевал один?
— В феврале? В печку дров не напасёшься.
— Вот и я так подумала. Приехал, печку не топил, сидел в куртке на веранде и курил. Потом мне свет в окнах показался, ходила, смотрела: сидит, лицо руками закрыл. Я не подошла. Не моё дело.
Галина сжала в кармане ключ. Металл нагрелся от ладони и был гладкий, как галька.
— Он говорил, что на работе аврал.
— Мужик, он когда на работе, не на дачу едет, — сказала Фаина Петровна. — Он на дачу едет, когда ему некуда.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что ты, голубушка, тут десять лет хозяйкой была. А хозяйки должны знать, что с их домом творится.
Она помолчала, потом добавила совсем другим тоном, сухим и деловым:
— И ещё скажу. Ко мне вчера приходила эта, молодая. Спрашивала, нет ли у меня ключа от замка на сарае. Я ей: «Нету». Она так расстроилась, что чуть не расплакалась. Ребёночек у неё под сердцем, нервничает. Ты с ней не строго.
— Я не строго.
— Строго, строго. Я видела, как ты на неё смотришь. Как на сломанный стул.
Галина не нашла, что ответить. Фаина Петровна потрепала её по рукаву и, повернувшись, пошла к смородине, бормоча под нос: «Бархатцы-то зачем на подоконнике оставила, они там задыхаются».
Когда она вернулась на веранду, Кристина стояла у косяка двери, ведущей в комнату, и смотрела на что-то у самого пола. Галина подошла ближе.
На белёной древесине тянулись чёрные чёрточки, сделанные шариковой ручкой. Рядом с каждой стояла дата, детский почерк, потом взрослый. «Полина, 2 года, 2012». «Полина, 4 года». Над самой высокой чёрточкой, на уровне плеча взрослого человека, было выведено: «Полина, 11 лет. Выше мамы в пятках!»
— Это ваша дочь? — тихо спросила Кристина.
— Наша.
— Она… На Серёжиных фотографиях она ещё маленькая.
— Она выросла.
Кристина провела пальцем вдоль последней отметки. Потом отдёрнула руку, как от горячего.
— Он не говорил, что она сюда ездила.
— Она тут жила каждое лето до одиннадцати. Потом он перестал её привозить.
— Почему?
— А вы спросите у него.
— Я хотела спросить. Он не отвечает.
Галина отвернулась. В горле стояло что-то тугое, как мокрая верёвка. Она подошла к плите, включила газ, хотя чай уже был налит. Огонёк синим кольцом облизал конфорку. Она смотрела на него и считала про себя. До десяти. Потом ещё до десяти.
— Он иногда плачет во сне, — сказала Кристина у неё за спиной.
— Что?
— Серёжа. Не слёзы. Просто лицо мокрое. Я решила, что это от жары. Но потом заметила, что на улице уже холодно.
— Зачем вы мне это говорите?
— Не знаю. Наверное, потому что не с кем.
Галина выключила газ. Повернулась. В узком свете из окна Кристина казалась моложе тридцати одного, почти девочкой, и лицо у неё было такое, каким бывает у людей, которые долго шли в тумане и вдруг упёрлись в стену.
— Вам нужно позвонить мужу, — сказала Галина.
— Он не берёт.
— Позвоните ещё раз.
Та достала телефон. Гудки. Один, второй, пятый. Потом автоответчик, женский голос, механический.
— Он вне зоны, — сказала Кристина. — Он уже вторые сутки вне зоны.
— Вторые сутки?
— Он уехал в среду вечером. Сказал, что в командировку.
— Куда?
— В Тверь. На три дня.
Галина достала свой телефон. Набрала Полину.
— Мам! Ну что там?
— Ты папе звонила?
— Вчера. Он сказал, что едет на объект. А что?
— Ничего. Я позвоню тебе позже.
Она отключилась. Села на табуретку, ту, где только что сидела Кристина, и обхватила руками колени. Между бровями у неё залегла складка, глубокая, как от недавнего шрама.
— Когда вам сказали про дачу? — спросила она.
— В марте. Он сказал: «Крис, нам нужно решить вопрос с квартирой. Дачу придётся продать». Я сказала: «Ладно». Но мне стало как-то не по себе, потому что я не знала, что вы существуете в её документах.
— И вы нашли мой номер.
— В его старом телефоне. У него был включён ваш контакт, подписан просто: «Г.» Я позвонила, но у вас был занят. Я не знала, что сказать. Написала так.
— «Скоро продадим».
— Простите. Я не хотела так. Просто пальцы сами.
— Руки у вас дрожали?
— Да.
— У меня тоже дрожат, — сказала Галина и показала. Мелко, неостановимо. — Видите?
Они обе посмотрели на её ладони. Потом на ладони Кристины. Потом друг на друга, и обеим стало неловко, как людям, которые пришли на один и тот же спектакль и обнаружили, что сидят в одном ряду.
Сергей объявился в воскресенье, под вечер, когда Галина уже вернулась в город. Позвонил сам. Голос у него был чужой, хриплый, слегка заискивающий.
— Галь, привет.
— Привет.
— Ты была на даче?
— Была.
— Мне Крис написала.
— Тебе Крис написала, а ты вторые сутки вне зоны.
— Я… ну, так вышло.
— Что вышло?
— Давай не по телефону. Можно я заеду?
— Нет.
— Тогда в субботу, там, на даче.
— Почему там?
— Потому что там нам обоим легче.
— Мне нет, — сказала Галина. И отключилась.
Села на диван. Полина сидела рядом, поджав ноги, и делала вид, что смотрит в учебник.
— Мам, ты можешь мне сказать честно?
— Что?
— Папа что-то натворил?
— Я не знаю.
— Он вчера прислал мне деньги. Пять тысяч. Просто так. Раньше такого не было.
Галина резко повернула голову.
— Откуда у него?
— Не знаю. Написал: «Купи себе что-нибудь хорошее».
— И ты потратила?
— Нет. Лежат на карте.
— Полина. Верни их.
— Почему?
— Потому что я так прошу.
Дочь ничего не сказала. Только кивнула, и в этом кивке было больше взрослости, чем во всех её пятнадцати годах.
В понедельник Галина пошла к нотариусу, к тому самому, адрес которого скинула Нелли. Кабинет пах канцелярским клеем и свежим кофе. За стеклянным столом сидела женщина лет шестидесяти, в строгом синем жакете, с аккуратно уложенными сединой.
— Значит, у вас долевая собственность, — сказала нотариус, не отрываясь от бумаг. — Пятьдесят на пятьдесят. Один из сособственников собирается продать свою долю третьему лицу.
— Возможно.
— Тогда он обязан письменно уведомить вас через нотариуса о цене и условиях. Вы вправе выкупить по той же цене в течение месяца.
— А если он продаст без уведомления?
— Тогда сделка оспаривается. Вы можете в течение трёх месяцев потребовать перевода на себя прав покупателя.
— Но дачу целиком он без меня продать не может?
— Не может. Ни дом, ни участок. Только свою долю.
Галина кивнула. Всё это она и так знала. Просто захотела услышать от человека в синем жакете, чтобы записалось в память не как предположение, а как правило.
— А если у него есть долги?
— Какие?
— Не знаю. Просто спрашиваю.
— Если есть исполнительные производства, судебные приставы могут наложить запрет на регистрационные действия с его долей. Это проверяется через выписку из реестра. Хотите заказать?
— Да, — сказала Галина. — Пожалуйста.
Нотариус поднялась и вышла в соседнюю комнату. Минут через двадцать вернулась с листом и положила его перед Галиной. Бумага была тёплая, только что из принтера.
Галина прочитала. Запрет регистрационных действий на долю Лаптева Сергея Валерьевича, дата постановления: тридцатое января. Три исполнительных производства. Общая сумма не указана, но по закону она должна была превышать триста тысяч.
— Это что? — спросила она.
— Это значит, что с января продать его долю нельзя, пока не будет погашена задолженность.
— С января.
— Да.
Галина смотрела на цифры и слышала, как где-то в коридоре гудит принтер. Тот самый звук, ровный, как кардиограмма. «С января». В феврале он ночевал на веранде. В марте сказал Кристине, что дачу придётся продать. В апреле прислал дочери деньги.
Она положила лист в папку, поблагодарила, вышла на улицу. Накрапывало. Прохожие раскрывали зонты, и над улицей поднимались чёрные, синие, красные купола, один за другим, как будто город собирался куда-то улететь.
— Что ты теперь будешь делать? — спросила Нелли по телефону вечером.
— Не знаю.
— Ты его пожалеешь, да?
— Не знаю.
— Галя. Я тебя прошу. Не жалей. Он тебя пятнадцать лет не жалел.
— Девятнадцать.
— Тем более.
— Он отец Полины.
— Отец Полины, и что? Алименты он платит?
— Платит. Вовремя.
— А кредиты? Почему приставы?
— Это не алименты. Другое.
— Другое. — Нелли шумно вдохнула. — Знаешь, у нас с мамой всегда был один вопрос: почему женщина, которая умеет всё считать, не может сосчитать собственного мужа.
— Он мне не муж.
— Вот именно.
Галина положила телефон. Из кухни пахло гречкой, подгоревшей по краю. Она вышла и увидела, что Полина стоит у плиты с лопаткой, хмурая и сосредоточенная.
— Я хотела тебе сюрприз сделать, — сказала дочь. — Но, кажется, сожгла.
— Ничего.
— Нет, правда. Прости.
— Полин, это каша. Не прощают.
Дочь шмыгнула носом, неожиданно, и отвернулась к окну.
— Мам, я тебе кое-что скажу. Только не злись.
— Говори.
— Папа мне написал ещё в феврале. Просил не говорить. Что у него проблемы с деньгами и что он, может быть, продаст дачу. Что тебе всё равно, ты всё равно туда не ездишь.
— Я не езжу?
— Ну, ты давно не ездила.
— Потому что там всё его.
— А ты ему этого не говорила.
Галина молчала. На плите шипела каша, чёрный запах поднимался к потолку. Она выключила газ, сняла крышку и посмотрела на комки.
— Ты права, — сказала она наконец. — Не говорила.
— Почему?
— Потому что думала, что он сам поймёт.
— А если не понял?
— Тогда это мой счёт, не его.
Полина обняла её сзади, неловко, ткнувшись лбом в лопатку. Галина почувствовала, как у дочери стучит сердце, чётко, быстро, и стояла так, не двигаясь, пока гречка совсем не остыла.
В субботу они приехали на дачу втроём. То есть сначала Галина с Полиной, электричкой, потом, через час, на такси, подъехали Кристина и Сергей. Он вышел из машины первым, сутулый, в старой коричневой куртке. Рост сто восемьдесят два, волосы начали редеть, на подбородке серая щетина. За месяц он как будто сжался.
— Привет, — сказал он Галине. И потом Полине: — Привет, дочь.
— Привет, пап.
— Я тут… вот. — Он достал из пакета упаковку шоколада.
— Спасибо, — сказала Полина и взяла, но не улыбнулась.
Кристина стояла чуть позади. Лицо у неё было опухшее, как после слёз, и в руках она теребила край шарфа.
— Давайте пройдём на веранду, — сказала Галина. — Там стол.
— Галь, — начал Сергей.
— Потом. Сначала чай.
Они прошли гуськом. Галина вскипятила воду, разлила по кружкам. Белую эмалированную поставила перед Сергеем. Он поднял на неё глаза.
— Это же мамина.
— Да.
— Я не имею права.
— Пей.
Он пил, и было видно, как у него дрожит нижняя губа. Он поставил кружку и закрыл лицо ладонями. Потом убрал.
— Я должен триста восемьдесят тысяч, — сказал он. — Нет, больше. С процентами четыреста с небольшим.
— Кому? — спросила Кристина тихо.
— Банку, и ещё двум конторам. Я брал, чтобы закрыть другое. Потом ещё.
— Зачем?
— Я хотел машину поменять. Для тебя, для ребёнка. Старая сыпалась. Я взял кредит, потом попал на сокращение. Три месяца без зарплаты. Побоялся сказать.
— Мне? — Кристина встала. — Мне побоялся сказать?
— Тебе. Тебе в первую очередь.
— Почему?
— Потому что ты на меня смотрела так, как будто я что-то могу.
На веранде стало очень тихо. Слышно было, как на улице чирикает воробей, назойливо, на одной ноте. Полина сидела на ступеньке, обхватив колени, и смотрела на отца так, как смотрят на вещь, которая вдруг оказалась другого цвета.
— Пап, — сказала она. — Ты мне деньги зачем отправил?
— Я… Это была заначка. Хотел дать тебе хоть что-то. Вдруг больше не смогу.
— Ты что, собрался…
— Нет, — он резко поднял голову. — Нет, ты что. Просто… хотел.
Галина достала из сумки папку.
— Вот выписка. Запрет на регистрационные действия с января. Продать долю ты не можешь. Даже если бы я согласилась.
— Знаю.
— Знаешь, и всё равно сказал Кристине, что можно?
— Я надеялся, что получится быстро погасить через продажу. Сначала продадим, потом закроем.
— Так не бывает.
— Я не знал.
— Знал, — сказала Галина. — Просто хотел не знать.
Кристина прошла мимо них, толкнула дверь на крыльцо и вышла. Дверь осталась открытой, и в проём тянуло сыростью. Галина встала и, не сказав ни слова, пошла за ней.
Та стояла под яблоней, у сломанной нижней ветки, и смотрела в никуда. Плечи у неё мелко двигались.
— Я не могу, — сказала она, не оборачиваясь. — Не могу так жить.
— Как?
— Как будто я каждый день открываю дверь и не знаю, что за ней.
— Я знаю это чувство.
— Правда?
— Девятнадцать лет.
Кристина повернулась. По щекам у неё текли слёзы, сухие дорожки, которые она не пыталась вытирать.
— И вы не ушли?
— Ушла. Но потом.
— А если я не успею до рождения ребёнка?
— Успеете, — сказала Галина. — Или не успеете. Но это ваш выбор, не его.
— Что мне делать?
— Не знаю. Правда. Я не умею советовать.
Кристина хмыкнула сквозь слёзы.
— Нелли, ваша сестра, мне позвонила вчера.
— Нелли? Вам?
— Нашла мой номер. Сказала: «Если вы там что-то задумали, я вас предупреждаю». А потом спросила, как я себя чувствую. Её голос был совсем не тот.
— Она вообще такая. Колючая снаружи.
— А внутри?
— Внутри тоже колючая, — сказала Галина. — Но тёплая.
Они почти улыбнулись друг другу. Совсем немного. И в эту секунду на крыльцо вышла Полина с кружкой, из которой шёл пар.
— Мам, папа спрашивает, можно ему тоже чаю. Или совсем не надо.
— Налей, — сказала Галина.
— А потом?
— Потом посмотрим.
За столом на веранде они сидели вчетвером. Полина придвинула к себе тарелку с печеньем и не ела. Сергей смотрел в кружку. Кристина прижимала ладонь к животу.
— У меня есть предложение, — сказала Галина.
— Какое? — Сергей поднял голову.
— Я выкупаю твою долю.
— Что?
— Я выкупаю твою половину. По рыночной цене. Но не тебе в руки. Деньги я перечислю напрямую приставам и в банк. Остаток отдам тебе.
— Галя, у тебя нет таких денег.
— Есть. Мать оставила мне вклад. Я его не трогала.
— Но это же её…
— Её. И дача тоже её. — Она положила ладонь на столешницу. — Мне кажется, она бы не обиделась.
Сергей опустил голову. Спина у него вздрогнула один раз, потом второй.
— Я не заслуживаю.
— Я это не для тебя делаю.
— Тогда для кого?
— Для неё, — Галина кивнула на Полину. — И для себя. А ещё… — Она замолчала. — Для Кристины. Чтобы у ребёнка не было отца с арестом на имуществе.
Кристина широко открыла глаза.
— Вы не должны.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Потому что мне это сейчас важнее, чем быть правой.
На веранде повисла такая тишина, что слышно стало, как за стеклом, на соседнем участке, Фаина Петровна ставит лейку на ступеньки: металл о дерево, мягкий лязг.
— Но есть условия, — сказала Галина.
— Какие? — спросил Сергей.
— Первое: ты рассказываешь Кристине всё, что у тебя есть. Все кредиты, все номера, все расписки. При мне, сегодня.
— Хорошо.
— Второе: ты возвращаешь мне эти деньги. Не сразу. По двадцать тысяч в месяц. Распиской.
— Хорошо.
— Третье: мы не продаём дачу. Ни целиком, ни по долям. Я оформляю её на Полину, когда ей исполнится восемнадцать. А до тех пор она остаётся моей.
— Мам, — тихо сказала Полина.
— Да?
— Спасибо.
Галина не ответила. Она смотрела на дочь, и у неё щипало в носу, но плакать она не стала. Не здесь.
— А я? — сказала Кристина.
— Что вы?
— Мне тоже можно будет приезжать?
Галина помолчала.
— Это не я решаю.
— А кто?
— Фаина Петровна, — сказала Галина. — Она тут главная.
Кристина засмеялась, коротко, и вытерла глаза ладонью. Полина тоже улыбнулась. Только Сергей сидел как каменный. Потом он поднялся, подошёл к косяку, туда, где чернели детские отметки, и опустился на корточки.
— Я думал, они стёрлись, — сказал он.
— Они остались.
— Я не ездил.
— Знаю.
— Можно я… Можно я тоже тут буду иногда? Просто посидеть.
— Это не мне решать, — сказала Галина. — Спроси у неё.
Он повернулся к Полине. Та смотрела в сторону, на окно, на бархатцы.
— Приезжай, — сказала она. — Только в нормальной одежде. И с лопатой.
— С лопатой?
— Грядки надо вскопать.
Все замолчали, а потом, почти одновременно, засмеялись. Негромко, как смеются люди, которым долго было нельзя.
Сергей вскопал две грядки за два часа и потом сидел на крыльце, весь в земле, пока Кристина ходила вокруг него и ворчала, что он совсем себя запустил. Полина притащила из сарая ржавую тяпку и пыталась придать ей приличный вид, Фаина Петровна наблюдала с забора, обещая, что если они бросят дачу, она придёт с палкой.
Галина вышла на веранду последней. Подоконник, банка с бархатцами, мёртвая муха. Она взяла банку, открыла крышку, на которой маркером было написано «Собрать семена», и высыпала из неё сморщенные чёрные головки на ладонь. Некоторые рассыпались, пока она держала. Но среди них, мелкие, тонкие, как иголки, лежали настоящие семена. Двадцать, может, тридцать штук.
Она ссыпала их в бумажный конвертик, который нашла в ящике, и положила в карман.
— Мам, — позвала Полина с крыльца. — Иди смотри, Кристина нашла ту банку с вареньем!
Галина вышла. Кристина стояла на ступеньках, держа обеими руками пыльную трёхлитровую банку. За стеклом стояли тёмные ягоды.
— Крыжовник, — сказала Галина. — Позапрошлогодний.
— Он ещё съедобный?
— Мать говорила, что варенье стоит десять лет.
— А если нет?
— Тогда будет урок.
Кристина осторожно поставила банку на перила.
— Можно мне когда-нибудь научиться?
— Чему?
— Варить варенье. Я не умею. У меня мама не варила.
Галина посмотрела на неё: на тёмные волосы, на живот, на тонкую шею, где под воротником пульсировала жилка.
— Приезжай в июле, — сказала она. — Будет крыжовник.
Мужчина с рулеткой больше не появлялся. Приставам деньги ушли в конце мая. Сергей по первому числу приносил Полине двадцать тысяч в конверте, а Полина, не открывая, передавала матери, и мать, не пересчитывая, убирала в ящик. В июне родилась девочка. Назвали Верой. Полина первой взяла её на руки и сказала, что у неё пальцы точь-в-точь как у отца.
В середине июля Галина ехала на дачу одна, как раньше, электричкой в семь пятьдесят две. На коленях у неё лежал пакет с банками. Напротив сидели те же женщины с рассадой, только ящики теперь были пустые. В кармане шуршал конверт с семенами. Она так и не высадила их.
У калитки стояла Кристина, с коляской, в светлом платье. Калитку она починила сама, без Сергея: подвязала петлю проволокой, чтобы не скрипела.
— Я пришла пораньше, — сказала она. — Ягоды уже сняла. Полина обещала помочь, но проспала.
— Она всегда спит.
— Вы не против?
— Что вы пораньше?
— Что вообще.
Галина прошла мимо неё во двор. Посмотрела на яблоню, на сломанную нижнюю ветку, которую, наконец, спилили, и на ровный срез, уже затянутый светлой корочкой.
— Нет, — сказала она. — Не против.
На подоконнике веранды стояла новая банка, с землёй. Из неё поднимались два тонких, только что взошедших ростка с зазубренными листьями. Рядом лежал клочок бумаги, оторванный от школьной тетради. На нём неровным почерком Полины было выведено: «Не трогать. Это бархатцы».
Галина достала телефон. На экране светилось новое сообщение с номера, оканчивавшегося на 47. Фото. Яблоня, дом, ровная калитка. И подпись: «Не продаём. Можно я приеду в субботу?»
Она набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Потом убрала телефон в карман и сняла с гвоздя под наличником запасной ключ. Он был гладкий, тёплый от солнца.
— Заходи, — сказала Галина в сторону калитки. — Чайник уже поставила.
И первой шагнула на веранду, где на косяке, под самой высокой отметкой, кто-то свежей ручкой дописал: «Вера, 1 месяц, 2026».
