Лена поставила сумку прямо на пол в прихожей, даже не разувшись. Сумка была большая, клетчатая, с протёртой до основы ручкой — такие обычно хранят в кладовке. Поставила и сразу заговорила — быстро, громко, будто боялась, что я перебью:
– Слушай, всего на неделю. У меня отпуск горит, путёвка пропадёт. На море, знаешь, сколько я ждала? Полтора года никуда не выезжала, понимаешь? Полтора!
Я смотрела на тётю Веру. Она сидела на банкетке, которую я придвинула специально, потому что стоять ей было тяжело, и молча перебирала край плаща. Плащ старый, серый, с крупными пуговицами. Три из четырёх болтались на нитках, на второй день мне пришлось их пришивать.
Тётя Вера — родная сестра моей мамы. Лена — её дочь, моя двоюродная сестра. Мы виделись раз в два-три года, обычно на чьи-то дни рождения или когда нужно было разобрать очередную порцию наследственных вопросов.
Отношения были ровные, без ссор, но и без душевных чаепитий. Когда Лена позвонила в четверг вечером и сказала, что ‘возникла ситуация’, я не заподозрила ничего плохого.
Мы договорились, что она привезёт тётю Веру ко мне на неделю — с понедельника по воскресенье. У меня как раз заканчивался отчётный период на участке, где я работала техником-смотрителем уже семнадцатый год, и я могла взять дни в счёт переработок. Начальник участка, Пётр Евгеньевич, вошёл в положение — спасибо ему.
Квартира у меня двухкомнатная, досталась после развода. Бывший муж оставил мне её без споров, переехал в область к новой жене, исправно присылал алименты на дочь, пока та училась.
Сейчас Настя жила в областном центре, снимает квартиру с молодым человеком, работает администратором в частной клинике. Комната её пустовала — туда я и постелила тёте Вере. Кровать, шкаф — всё Настино, на стене две фотографии в рамках.
Тётя Вера посмотрела на снимки и произнесла первую за всё время фразу:
– Красивая девочка. Вся в тебя.
Лена уехала в аэропорт через сорок минут. На прощание обняла мать, сунула мне в руку пять тысяч рублей и список назначений.
– Я на связи. Через неделю, в воскресенье, буду. Не скучайте тут.
Она ушла. В прихожей остался запах её духов — сладкий, приторный, неестественно стойкий. Я проветривала три дня.
Первая неделя прошла спокойно, как обычный визит родственницы. Тётя Вера оказалась не такой уж сложной. Она могла передвигаться по квартире — медленно, держась за стены, но сама. В ванную я её провожала и встречала, помогала мыться, готовила диетическое — каши, супы на курином бульоне, паровые котлеты.
Давление проверяла дважды в сутки. Цифры записывала в тетрадь, как Лена велела.
– У неё скачки давления, — объяснила Лена перед отъездом. — Если станет хуже — сразу вызывай врача.
Тётя Вера почти не разговаривала. Смотрела телевизор, который я перетащила в её комнату с кухни. Смотрела всё подряд — ток-шоу про ремонт, концерты советских песен, региональные новости.
Иногда я заходила к ней с чаем и видела, как она дремлет, приоткрыв рот, а телевизор продолжает говорить сам с собой.
В воскресенье Лена не приехала. Я позвонила ей в понедельник утром. Телефон выключен. Перезвонила в обед — то же самое. Написала сообщение: ‘Лена, ты где? Мама ждёт. Позвони срочно’. Не прочитано.
Тётя Вера спросила вечером:
– Леночка не звонила?
– Пока нет. Наверное, рейс задержали.
Она кивнула и отвернулась к стене. Я стояла в дверях и смотрела на сгорбленную спину под одеялом. Одеяло было Настино — с рисунком из розовых пионов. Настя выбирала его в выпускном классе, мы специально ездили в торговый центр. Тётя Вера спала под ним и не знала этого.
Лена вышла на связь через день. Написала: ‘Продлила отпуск. Ещё недельку посиди с мамой, ты же всё равно дома. Я тебе компенсирую’.
Я перезвонила немедленно. Она сбросила. Я набрала снова — сбросила. Тогда я написала: ‘Мы договаривались на неделю. Я выхожу на работу. Мне нужны деньги на сиделку или ты возвращаешься’.
Ответ пришёл через час: ‘Не драматизируй. Мама не в тяжёлом состоянии, ты справляешься. У тебя времени больше, чем у меня. Ты одна живёшь, Настя взрослая, работа у тебя в пяти минутах от дома. Я работаю без выходных. Дай хоть раз в жизни отдохнуть’.
И всё. Дальше — тишина. Я писала ещё, звонила — бесполезно. Телефон Лены то выключался, то она сбрасывал вызов.
Через месяц позвонила знакомая Лены с работы, некая Галина, с которой мы пересекались на одном семейном застолье лет семь назад. Она искала Лену по рабочему вопросу и наткнулась на ‘абонент недоступен’.
Я сказала, что Лена в отпуске. Галина хмыкнула и ответила, что отпуск у Лены по графику был две недели, а потом она написала заявление на увольнение одним днём — и всё, концы в воду.
– Она на море? — спросила Галина.
– На море, — сказала я. — Только уже три недели как должна была вернуться.
Галина помолчала и произнесла что-то неопределённое, вроде ‘ну, бывает’. Я поняла: она знает больше, но говорить не хочет.
В тот же вечер я села искать Лену через соцсети. Я не сильна в этих делах — страница у меня была только одна, заведённая лет десять назад Настей ‘для связи с одноклассниками’, я туда почти не заходила. Пароль вспомнила с третьего раза.
Настя по телефону объяснила, как искать человека по фотографии. Я загрузила единственный Ленин снимок, который у меня был.
Страница нашлась быстро. Лена выкладывала снимки каждый день. Пляж, белый песок, море — ярко-синее, как на открытке. Она в купальнике, с бокалом сока, с каким-то мужчиной — загорелым, усатым, в тёмных очках. Подпись: ‘Счастье — это когда тебя понимают’. Дата: вчера.
Я пролистала ниже. Ещё снимки. Ещё мужчина. Ресторан, закат, пальмы. Подпись: ‘Начинаю новую жизнь’. Дата: неделю назад.
Я написала ей прямо под этой фотографией: ‘Лена, твоя мама у меня. Пятая неделя. Ты сказала — на семь дней. Где ты? Когда ты вернёшься?’
Комментарий провисел пятнадцать минут. Потом исчез. Страница закрылась. Я обновила — ‘пользователь ограничил доступ’. Меня заблокировали.
Я сидела перед экраном и чувствовала, как немеют пальцы. За окном темнело, в комнате тёти Веры бормотал телевизор, на плите остывал ужин. Я встала и пошла к ней.
Тётя Вера не спала. Лежала и глядела в одну точку перед собой.
– Лена звонила? — спросила она, не поворачивая головы.
– Пока нет, — сказала я. — Она, наверное, занята.
– Занята, — повторила тётя Вера. — Она всегда занята. Ты не думай, она хорошая. Просто у неё жизнь сложная. Мужья эти… то один, то другой. То работа, то денег нет. Я ей говорила: сдай меня в интернат. А она — нет, мама, только не это.
Я молчала. Тётя Вера вздохнула и повернулась ко мне.
– Ты не бросай меня, ладно?
– Спите, Вера Сергеевна, — сказала я. — Завтра будет видно.
Она закрыла глаза. Я постояла ещё минуту, поправила одеяло и вышла.
Ночью я считала деньги. Моя зарплата — тридцать две тысячи. Плюс премия раз в квартал, если план по участку выполняется. Участок у меня — девять домов, сто сорок четыре квартиры. Я отвечаю за всё: текущий ремонт, заявки от жильцов, осмотры, акты, отчёты.
Пётр Евгеньевич держит меня в штате уже семнадцать лет и не задаёт вопросов, когда я опаздываю или прошу отпуск за свой счёт. Но отпуск за свой счёт — это минус деньги. А денег и так впритык.
Настины алименты закончились, когда ей исполнилось восемнадцать. Сейчас она сама зарабатывает, мне не помогает, но и не просит — и на том спасибо.
Кредитов у меня нет. Квартплата — около пяти тысяч зимой, летом меньше. На еду уходило примерно десять. Назначения для тёти Веры — ещё четыре с половиной, если покупать самые доступные аналоги.
Я уже дважды брала в долг у соседки, Ирины Васильевны, пенсионерки с первого этажа. Она давала без вопросов, по тысяче-две, и я записывала каждую сумму в блокнот.
Лена оставила пять тысяч. Они кончились на десятый день.
Я позвонила Насте в субботу. Рассказала всё как есть.
– Мам, ты с ума сошла? — сказала она. — Какая ещё тётя? Ты её вообще не обязана содержать. Звони в соцзащиту, пусть разбираются.
– Настя, она не вещь. Нельзя просто взять и ‘позвонить в соцзащиту’.
– Почему? Она тебе кто? Сестра матери. Это даже не прямая родственница.
Я молчала. Настя вздохнула в трубку.
– Мам, я понимаю, ты жалеешь её. Но Ленка тебя использовала. Просто оставила мать и сбежала. Ты хоть знаешь, где она сейчас?
– На море. Или уже нет. Она страницу закрыла.
– Ну вот. А ты сидишь с чужой женщиной, тратишь свои деньги, не спишь ночами. Ради чего?
– Она не чужая, — сказала я. — Она сестра моей мамы.
– Мамы нет уже восемь лет, — тихо сказала Настя. – Мам, я тебя умоляю. Хотя бы участковому позвони. Пусть зафиксируют, что Ленка бросила мать.
Я обещала подумать. И положила трубку.
Тётя Вера сидела на кухне на табурете. Оказывается, она впервые за всё время вышла на кухню сама. Я испугалась и обрадовалась одновременно.
– Вы зачем поднялись? Вам же тяжело.
– Чаю хотела, — сказала она. – Ты не сердись, — сказала она. — Я понимаю, что в тягость. Мне Леночка тоже говорила: мама, ты не думай, я всё решу.
– Она решила, — сказала я. — Решила — на море.
Тётя Вера опустила голову.
– Знаю.
– Что?
– Знаю, что на море. Она ещё в прошлом году хотела. Говорила: вот накоплю, мама, и поеду. А потом, когда всё началось, испугалась, что не сможет вылететь. А теперь смогла.
Я стояла посреди кухни и не знала, что ответить.
– Она вернётся, — сказала тётя Вера. — Ты потерпи.
Я налила ей чаю. Сделала бутерброд с маслом. Она ела медленно, крошки падали на стол, и она подбирала их пальцем.
Я пошла к себе в комнату и разрыдалась — первый раз за два месяца. Беззвучно, чтобы не услышала тётя Вера, уткнувшись лицом в сложенные руки. Плакала минут пять. Потом встала, умылась холодной водой и пошла проверять самочувствие.
Тёте Вере было плохо.
Я немедленно набрала номер врача. Бригада приехала через двадцать минут — молодой парень в очках и женщина постарше, с седым пучком на затылке. Оказали помощь, сняли показания, посоветовали серьёзное наблюдение в стационаре. Я кивнула, понимая, что отдать её — значит признать, что не справилась, а я пока была к этому не готова.
Тётя Вера лежала после процедур тихая и бледная. Я сидела рядом и держала её за руку. Рука была сухая, лёгкая, с тонкой, почти прозрачной кожей.
– Ты меня не отдавай, — прошептала она. — Я там пропаду.
– Никто вас не отдаёт, — сказала я. — Спите.
Я нашла приходящую сиделку. Выручила та самая Ирина Васильевна с первого этажа: согласилась заходить дважды в день — проверить, дать препараты, подогреть обед.
Я сама вставала в шесть утра, готовила еду на весь день, подписывала контейнеры — какой приём, во сколько. Я работала с восьми до пяти, иногда задерживалась, потом бежала домой — проверить состояние, накормить ужином, уложить.
Так прошёл третий месяц.
В середине апреля я нашла Лену снова. Помогла Настя — через подруг, через знакомых, по каким-то своим каналам, в которых я ничего не понимала. Она прислала мне ссылку на новую страницу.
Лена теперь была на другом курорте. На фотографиях — снова море, снова песок, снова мужчина. Подпись: ‘Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на чужие проблемы’. Дата: два дня назад.
Я больше не писала комментариев. Написала ей личное сообщение с Настиной страницы. Коротко: ‘Лена, твоя мама. Она болеет. У неё было серьёзное ухудшение, приезжал врач.’.
Ответ пришёл через час.
‘Ты справишься. У тебя времени больше. А я только начала жить. Не будь эгоисткой’.
Я прочитала это сообщение четыре раза. Потом закрыла страницу и больше не заходила.
Вечером того же дня я сидела у тёти Веры в комнате. Она смотрела какой-то концерт — пели старые песни. Я смотрела на её профиль, на тонкую шею, на руки, сложенные поверх одеяла, и думала о том, что моя жизнь сейчас — это коридор между кухней и этой комнатой.
Утром — проверка самочувствия и кастрюли. Вечером — назначения. Ночью — тревожный сон, когда любой шорох кажется падением или стоном.
Моя дочь звонит раз в неделю и спрашивает: ‘Мам, ты как?’. Я говорю: ‘Нормально’. И мы обе понимаем, что это не так.
Я думала о том, что Лена права в одном: у меня действительно времени больше. Только это не моё время. Это время, которое у меня отняли — тихо, без спроса, под видом родственной просьбы. Сказали: ‘на неделю’.
Прошло три месяца. Пройдёт три года. И никто не спросит, хочу ли я этого, могу ли я, имею ли право на свою собственную жизнь.
Сейчас за окном май. Тётя Вера всё ещё у меня. От Лены ни слуху, ни духу. Настя приезжала на выходные, помогала с уборкой, привезла денег — пять тысяч, свои, заработанные. Я не хотела брать, но она сунула мне их в карман и сказала: ‘Не спорь’.
Иногда я ловлю себя на мысли, что привыкла к ней. Что её присутствие в квартире перестало быть чужеродным, как та клетчатая сумка, которую я убрала в кладовку ещё в феврале. Я знаю, сколько ложек сахара она кладёт в чай, какую передачу смотрит по вторникам, как дышит во сне.
Но я также знаю, что это — не мой выбор. Это выбор, сделанный за меня. И от этого знания внутри холодеет, даже когда на улице плюс пятнадцать.
Я не знаю, что буду делать завтра. Но сегодня я просто сижу на кухне, пью чай и слушаю, как в соседней комнате старенький телевизор поёт что-то из старой советской классики. Завтра будет видно.
А Лена, наверное, сейчас смотрит на другое море. И я не знаю, что ей снится по ночам. Но если ей снится мать — я бы хотела знать, просыпается ли она от этого сна счастливой.
Как думаете, вернётся ли Лена за мамой? Или ей на неё наплевать?
