Ключи от квартиры Игорь положил на тумбочку аккуратно, как будто выкладывал мелочь из кармана. Посмотрел на меня и сказал одно:
– Ты ничего не добьёшься.
Дверь щёлкнула. В прихожей остался запах его одеколона, того самого, что я покупала ему семь лет подряд на день рождения. Я стояла босиком на плитке. Плитка была холодная. Я помню, как считала эти маленькие квадраты глазами, чтобы не разреветься.
Семнадцать лет вместе. Одиннадцать в браке. В последний год он начал смотреть сквозь меня, как сквозь пыльное стекло. Утром уходил, не прощаясь. Вечером возвращался с телефоном в руке и улыбался экрану.
У него появилась Алина. Двадцать шесть лет, маркетолог, квартира на Ленинском. Я узнала не от него. Узнала от Светки, которая случайно наткнулась на них в кафе на Тверской. Светка тогда позвонила и долго не могла начать. Потом всё-таки сказала.
– Мариш, ну ты держись.
Я держалась. Полгода держалась. Делала вид, что не замечаю ночных сообщений. Готовила ужины, которые он не ел. Стелила постель, в которую он ложился спиной ко мне.
А в тот апрельский вечер он просто собрал сумку. Сказал, что не может больше. Что я застряла на одном месте. Что у меня нет амбиций, нет роста, нет блеска в глазах. Что я учительница в художке за двадцать восемь тысяч. Что он тянет дом один.
И эта фраза напоследок. Про то, что я ничего не добьюсь.
Я закрыла за ним дверь. Повернула ключ. Постояла. Прошла на кухню. На столе стояли две тарелки с недоеденным пловом. Его и моя. Его был почти полный. Я вытряхнула плов в мусорное ведро и долго смотрела, как зёрна риса прилипают к чёрному пакету.
Первую ночь я не спала. Лежала на его стороне, хотя двенадцать лет спала у стены. Теперь можно было лежать где угодно. Это почему-то оказалось страшнее всего остального.
Утром пошла в ванную. Кран в раковине капал. Игорь обещал починить ещё в январе. Сейчас апрель. Я смотрела, как капля набирает вес и срывается. Набирает и срывается. Подставила палец под струю. Вода была ледяной.
Позвонила Ксюше. Ксюша моя однокурсница, работает психологом в частном центре. Я думала, придётся долго объяснять. Сказала одно слово, «ушёл», и Ксюша сразу всё поняла…
– Приезжай. Сейчас.
Я доехала на автобусе. В автобусе сидела девочка лет четырнадцати и рисовала в тетрадке. У неё получался голубь. Кривенький, но живой. Я смотрела и не могла отвести глаз.
У Ксюши на кухне пахло кофе. Она налила мне чашку, большую, белую, с синей полосой по краю. Села рядом. Ничего не говорила. Ждала.
Я начала говорить, и меня прорвало. Про ключи. Про одеколон. Про Алину. Про плов в ведре. Про фразу.
– Он сказал тебе это, чтобы ты запомнила, – сказала Ксюша. – Чтобы ты сама в это поверила. Это называется установка.
– А если это правда?
– Что правда?
– Что я ничего не добьюсь.
Ксюша посмотрела на меня долго. Потом поставила кружку.
– Мариш. Ты в тридцать семь лет учишь детей рисовать. Двадцать лет преподаёшь. У тебя своя методика, по которой работают ещё в трёх школах города. И ты считаешь, что ничего не добилась?
Я не знала, что ответить. Методика у меня была, да. Я придумала её в тот год, когда мы с Игорем пытались завести ребёнка. Ребёнок не получился. Методика получилась. По ней учили акварели детей с четырёх лет, и у нас была очередь на запись.
Только деньги за это получала школа. А я получала зарплату.
– Ты знаешь, в чём фокус таких фраз? – сказала Ксюша. – Они работают только на том, кто уже в них верит. Наполовину веришь — они попадают в цель. Не веришь совсем — они отскакивают.
– Я верю наполовину.
– Ну вот. У тебя есть задача.
– Какая?
– Перестать верить.
Я уехала от неё ближе к ночи. По дороге смотрела в окно автобуса и думала, что это очень легко сказать. И очень сложно сделать.
Неделя ушла на то, чтобы научиться дышать. Я ходила на работу. Вела уроки. Дети смотрели на меня так, будто чувствовали. Особенно Оля, моя самая способная, двенадцатилетняя девочка с огромными серыми глазами. Она подошла после урока и спросила:
– Марина Сергеевна, у вас всё хорошо?
– Да, Оля. Всё хорошо.
– Вы сегодня рисовали тень не с той стороны.
Я посмотрела на доску. На доске был мой образец, натюрморт с яблоком. Тень действительно лежала не с той стороны. Я рассмеялась. Первый раз за неделю.
– Спасибо, Оля. Завтра перерисую.
Дома я снимала туфли, садилась на пол в прихожей и сидела. Иногда по полчаса. Плитка уже не казалась холодной. Я к ней привыкла.
На восьмой день пришла соседка, Тамара Петровна. Принесла банку варенья. Села на кухне и сказала:
– Марин, я слышала. Стенки тонкие. Ты не обижайся, что лезу.
Я не обижалась. Тамара Петровна в свои шестьдесят два пережила двух мужей. Один умер, второй ушёл к медсестре в больнице. Она знала, о чём говорит.
– Знаешь, что я сделала после второго? – спросила она.
– Что?
– Купила швейную машинку. Начала шить шторы на заказ. Сначала подругам, потом по объявлению в газете. Через год уже на две пенсии жила. Сейчас пенсия одна, но привычка осталась.
Я молчала. На столе стояла банка варенья. Малиновое, густое, с целыми ягодами. Сквозь стекло было видно, как они плавают в сиропе.
– Ты чего умеешь, Марин?
– Рисовать. Учить рисовать.
– Вот и учи. Только за свои деньги, а не за чужие.
– В смысле?
– В прямом. Ты в школе на кого работаешь?
– На школу.
– А должна на себя.
Она встала, пошла к двери. Уже в прихожей обернулась.
– У тебя жилка есть, Марин. Я по глазам вижу. У моей Катюши такой нет, она всю жизнь бухгалтером в ЖЭКе, и ничего ей больше не надо. А у тебя есть. Ты её пока не нашла просто.
Дверь за ней закрылась. Я стояла и смотрела на банку. Потом села за стол, открыла блокнот. Начала писать.
Идея пришла в ту же ночь. Я лежала и думала про Олю. Её мама как-то спрашивала, можно ли заниматься дополнительно, индивидуально. Я отказывалась. В школе нельзя брать учеников в частном порядке, это против правил.
А если вне школы?
Встала, включила ноутбук. Начала искать. Сколько стоит арендовать помещение на час. Сколько стоит снять небольшую студию. Сколько стоит запустить рекламу в городских пабликах.
Цифры были большие. У меня на карте лежало семнадцать тысяч. Зарплата ещё через две недели.
Но была одна вещь. Кладовка в нашей с Игорем квартире. Три с половиной метра, окно смотрит во двор, потолок высокий. Я всегда хотела сделать там мастерскую. Игорь говорил — ерунда, место под инструменты.
Инструменты можно было переложить в кладовку поменьше, в коридоре.
Утром я позвонила директрисе. Сказала, что увольняюсь. Она молчала долго. Потом спросила:
– Марин, ты уверена?
– Да.
– Подумай до понедельника.
Я думала до понедельника. Сидела на полу в кладовке, среди Игоревых ящиков с саморезами и старых лыж. Смотрела на окно, на свет, который падал на пыльный подоконник. Пыталась представить, как тут будут стоять мольберты.
В понедельник принесла заявление.
Директриса долго смотрела на листок. Потом подняла глаза.
– Я не могу тебя отговаривать. Хотя должна. Ты хороший преподаватель.
– Спасибо.
– Но знаешь, я тебе скажу. Если у тебя получится, я буду рада. Если не получится, возвращайся. Место будет.
Я вышла от неё с чувством, которое не могла назвать. Лёгкость, смешанная со страхом. Будто шагнула с крыши и ещё не коснулась земли.
Кладовку разбирала две недели. Выносила коробки, старые куртки, Игоревы лыжи. Лыжи поставила в подъезд с запиской «Даром». Через день их кто-то унёс.
Стены покрасила в белый. Потолок тоже. Купила два стола и стулья, мольберты. Свой старый мольберт, отцовский, поставила у окна. Отец был художником-любителем, умер, когда мне было двадцать. Мольберт я хранила все эти годы. Игорь один раз предложил его выкинуть. Типа, место занимает. Я тогда первый раз на него накричала. Он посмотрел на меня удивлённо и больше не предлагал.
Сейчас мольберт стоял у окна. Солнце падало на дерево, и оно было тёплого орехового цвета. Я провела по нему рукой. На ладони остался запах льняного масла.
Зарегистрировала себя как самозанятую. Это оказалось проще, чем я думала. Три минуты в приложении. Я сидела и смотрела на экран, где светилось «Вы успешно зарегистрированы». Потом положила телефон и заплакала. Коротко, без звука. Вытерла глаза и пошла делать объявление.
Набор группы, дети от шести до двенадцати, акварель, по моей методике. Цена — полторы тысячи за занятие. Занятия два раза в неделю.
Запостила в три городских паблика и в свой инстаграм, где было сто двадцать подписчиков. В основном родственники.
Первые три дня — тишина.
На четвёртый написала одна мама. Спросила про возраст, про группу, про скидки. Спросила и пропала.
На пятый я сидела на кухне и смотрела в окно. Думала, что Игорь был прав. Что я дура. Что надо было оставаться в школе.
Позвонила Ксюша:
– Как ты?
– Никак. Никто не приходит.
– Сколько дней прошло?
– Пять.
– Мариш. Ты серьёзно?
Она рассмеялась. Я тоже рассмеялась, но зло.
– Слушай, – сказала Ксюша. – Напиши мне пост. Нормальный. Не сухое объявление. Расскажи, как ты учишь. Покажи работы своих учеников. У тебя же телефон забит фотографиями.
– Это не мои работы. Это детские.
– А кому интересны твои работы? Родителям интересны детские.
Я села и написала. Писала три часа. Рассказала, как объясняю детям, что краска — это не то, чем закрашивают контур. Краска — это вода и пигмент, и она живёт сама. Что я не даю раскраски. Что мы рисуем с первого занятия сразу, без разметки. Что у меня не бывает «не умею». Бывает «ещё не попробовал».
Приложила двадцать фотографий работ. Оли, Максима, Сони, Гриши.
Запостила в час ночи. Легла спать.
Утром проснулась от звука уведомлений. Пост репостнула одна из мам моей школы. За ней вторая. За ней третья. К обеду его подхватил один из городских пабликов.
К вечеру у меня было сорок заявок.
Сорок заявок — это оказалось слишком много. Кладовка вмещала шесть детей. От силы восемь, если ставить стулья впритык.
Я составила список. Распределила по группам. Написала каждой маме лично. Часть отсеялась — кому-то не подходило время, кому-то далеко ехать. Осталось двадцать шесть детей. Четыре группы по шесть-семь человек.
Первая группа пришла в субботу. Оля была среди них. Её мама первой написала, как только узнала, что я ушла из школы. Оля осмотрела кладовку, села за отцовский мольберт. Посмотрела на меня.
– Марина Сергеевна, здесь лучше, чем в школе.
– Почему?
– Тут пахнет краской, а не столовой.
Я не ответила. Начала занятие.
Мы рисовали яблоко. Одно яблоко на шесть человек, лежит на белой тарелке. Я учила их не брать красную краску сразу. Учила смотреть долго. Видеть в красном жёлтое, зелёное, фиолетовое. Учила не бояться мазка.
Через полтора часа на столе лежали шесть яблок. Все разные. Ни одного похожего. Я фотографировала каждую работу.
Когда дети ушли, я села на пол в кладовке и сидела. Молчала. В горле что-то стояло, и это что-то было не плохое.
Через две недели стало понятно: кладовки мало. Дети хотели приходить чаще, мамы спрашивали про взрослые группы, одна женщина написала, что хочет заниматься сама, за любые деньги, лишь бы её взяли.
Я начала искать помещение.
Смотрела по объявлениям. Ездила по городу. Полуподвалы, которые пахли сыростью. Торговые центры с аренда под миллион. Офисы, где не было света. Я уже почти отчаялась.
Помещение нашла через месяц. Полуподвал на Садовой, сорок два квадрата, окна под потолком, но светлые. Аренда — сорок пять тысяч в месяц. Хозяин, Денис, высокий мужчина лет сорока, показал помещение и сказал:
– Предыдущие держались три месяца. Парикмахерская. Не пошло.
– У меня пойдёт.
– Откуда уверенность?
– Я знаю, что делаю.
Он посмотрел на меня внимательно. Потом на мои руки. Ногти у меня были коротко обрезаны, на руках оставалась охра.
– Первый месяц — половина цены. Если пойдёт, дальше по полной.
– Почему такое предложение?
– Потому что у вас руки в краске, и вы пришли с собственными мольбертами в багажнике. Я таких видел. Эти не срываются.
Я подписала договор в тот же день. Заняла у Ксюши двадцать тысяч. Отдала аванс. Через неделю въехала.
Студию назвала просто: «Акварель». На вывеске — одна буква А, нарисованная от руки, синей гуашью.
Первый месяц я работала по двенадцать часов в день. Утром приходила, мыла полы, готовила материалы. Днём — взрослые группы. Вечером — детские. Ночью считала.
Закупала бумагу оптом, через интернет. Сама возила рамы из ОБИ. Сама вешала работы учеников на стены.
Взрослых было поначалу мало. Три человека в первой группе. Одна из них, Лида, сорок пять лет, бухгалтер, пришла в слезах после первого занятия. Сказала, что в детстве учительница в школе сказала ей, что она бездарь, и она сорок лет не брала в руки кисточку. А теперь взяла.
Я сидела с ней полчаса, пили чай. Она рассказывала ту учительницу, та фамилия, та интонация. Я слушала. Потом сказала:
– Лид, смотри. Твое яблоко лучше, чем то, что я нарисовала в первый год в художке. Ты талантливая. Просто тебе сказали обратное и ты поверила.
Она плакала. Я тоже немного плакала. Но внутренне. Снаружи держала лицо.
Лида осталась. Ходила ко мне потом весь год. Привела трёх подруг.
Игорь не звонил. Я тоже не звонила. Один раз открыла его страницу в социальной сети. Там была Алина. На фотографиях Турция, пляж, коктейли. Я закрыла вкладку.
В тот вечер Светка позвала меня в бар. Я не хотела идти. Но пошла. Мы сидели в каком-то новом месте на Малой Дмитровке, пили сухое белое, и Светка смотрела на меня как-то странно.
– Мариш, я тебе кое-что скажу. Обещай, что не побежишь им мстить.
– Чего?
– Алина эта. Она не одна у него, судя по всему.
Я поставила бокал.
– В каком смысле?
– Общие знакомые видели его с другой. В «Метрополе», на прошлой неделе. Какая-то блондинка, ещё моложе, лет двадцати четыре.
Я смотрела на Светку. Ждала, что внутри что-то ёкнет. Что зажжётся обида, злость. Но внутри было тихо. Как будто там стояла пустая комната, и в ней гулял сквозняк.
– Мне всё равно, – сказала я.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Мне правда всё равно.
Светка кивнула. Чокнулась со мной бокалом.
– Я горжусь тобой.
– Да ладно.
– Нет, серьёзно. Помню, в мае ты сидела у меня на диване и не могла в глаза смотреть. А сейчас вон сидишь, в рубашке с краской, и мне плевать, говоришь. Это же ты выросла, Мариш.
Я промолчала. Но в груди что-то потеплело.
На третий месяц работа вышла в ноль. На четвёртый я стала получать в несколько раз больше, чем в школе. На пятый у меня было семьдесят учеников, лист ожидания, и я думала нанимать помощницу.
Купила подержанную «Шкоду». В кредит на два года. Деньги на первый взнос скопила за лето. Она стояла во дворе, серая, пыльная, с царапиной на заднем крыле, и она была моя.
В сентябре провела первую выставку детских работ. В кофейне знакомых на углу. Тридцать работ, приклеенных к стене двусторонним скотчем. Пришли родители, учителя моих бывших, Тамара Петровна. Она пришла в платье, которое сшила сама, и принесла торт «Прага».
Оля стояла у своей работы и раздавала автографы младшим девочкам из группы. Писала им в тетрадки «Ольга Седова, художник» и смеялась.
Я стояла у стены и смотрела. Тамара Петровна подошла сзади, тронула меня за локоть.
– Ну что, Марин? Нашла жилку?
– Нашла, – сказала я.
– Вот и хорошо.
Я не стала красивее. Не стала моложе. Но что-то в зеркале изменилось. Светка, увидев меня на выставке, сказала:
– Мариш, ты как будто выросла.
– В смысле?
– Плечи расправила. Раньше сутулилась ходила.
Я не замечала. Но, видимо, так и было.
Звонок раздался в конце сентября. Вечер пятницы. Я только что закрыла студию, села в машину. Телефон ожил на сиденье.
Номер Игоря.
Я смотрела на экран долго. Звонок был настойчивый. Потом сбросился. Через минуту — снова.
Я взяла.
– Марина.
Голос был тот же. Но не тот же. В нём была трещина, которой раньше не было.
– Слушаю.
– Как ты?
– Нормально.
Пауза.
– Я слышал, у тебя мастерская.
– Да.
– Поздравляю.
Ещё пауза. Я слышала его дыхание. Слышала улицу за его спиной — гудки машин, голоса.
– Марин, нам надо поговорить.
– О чём?
– Не по телефону.
Я молчала. Смотрела на руль. На свои руки. Руки были в акварели, синей и охристой, ногти коротко обрезаны. Кольцо я сняла в мае.
– Хорошо, – сказала я. – Завтра в двенадцать. В «Шоколаднице» на Мира.
– Спасибо.
Он сказал «спасибо» так, будто я ему что-то дала. Я положила трубку и сидела в машине ещё минут двадцать. Смотрела, как в соседнем доме загораются окна. Одно за другим.
Ночь я не спала. Лежала и думала. Не о нём. О себе. О том, что во мне ещё что-то дёргается, когда я слышу его голос. Не любовь. Не тоска. Что-то ближе к старой привычке. Как у людей, которые бросили курить, — рука тянется к карману, хотя пачки там нет уже год.
В три ночи я встала, пошла на кухню. Включила чайник. Села. Смотрела, как в стекле чайника поднимаются пузырьки.
На холодильнике висел магнит, который я купила в первую неделю после ухода Игоря. На нём была надпись «Начинай». Я тогда не знала, что начинать. Просто купила, чтобы висело.
Теперь начинать было уже не с чего. Я уже была где-то. И мне туда хотелось возвращаться каждый день.
Утром я встала, накрасилась. Надела то, в чём работаю. Джинсы, белая рубашка, следы краски на манжете. Не прятала. Пусть видит.
В «Шоколаднице» он уже сидел. Я заметила его сразу. Он похудел. Под глазами тени. Рубашка та, которую я ему купила на прошлый новый год. Носит.
Я подошла. Села рядом. Он привстал, потом сел.
– Привет.
– Привет.
Подошла официантка. Я заказала эспрессо. Он — чай.
Молчали. Он смотрел на меня так, будто узнавал заново.
– Ты изменилась, – сказал он.
– Да.
– Выглядишь хорошо.
– Спасибо.
Он отпил чай. Поставил чашку. Пальцы у него дрожали. Я раньше никогда не видела, чтобы у Игоря дрожали пальцы.
– Марин. Мы с Алиной разошлись.
Я кивнула.
– Я ожидал другой реакции.
– Какой?
– Ну… не знаю. Вопросов.
– У меня нет вопросов.
Он посмотрел в стол. Повертел ложку. Ложка была на салфетке, он её двигал туда-сюда, как будто это самое важное.
– Она оказалась не той. Не той, какой я её видел.
– Игорь.
– Да?
– Мне это неинтересно.
Он поднял глаза. В них было что-то новое. Испуг.
– Ты злишься.
– Я не злюсь. Мне правда неинтересно.
Он смотрел на меня долго. Потом начал говорить. Говорил о том, что ошибся. Что был дураком. Что пять месяцев жил будто в тумане, а потом он растворился, и он понял. Что без меня ему пусто. Что он хочет вернуться.
Я слушала. Эспрессо остывал. Я не притронулась.
– Ты мне сказал, что я ничего не добьюсь, – произнесла я, когда он закончил.
– Я…
– Подожди. Не перебивай. Ты сказал это мне в прихожей. Стоял у двери и сказал это мне в лицо. Ты помнишь?
– Марин, я был зол.
– Нет. Ты не был зол. Ты был спокоен. Ты положил ключи на тумбочку и сказал это спокойно. Как будто проверял, больно мне или нет.
Он молчал.
– Мне было больно, – сказала я. – Очень больно. Я потом неделю не спала. Я сидела на полу в прихожей и не понимала, как жить дальше. Ты этого хотел?
– Нет.
– Хотел. Ты хотел оставить меня там же. На полу. Чтобы я сидела и ждала. Чтобы, вернувшись, ты сказал: видишь, я был прав, ты без меня ничего не можешь.
Он побледнел. У него задвигались желваки.
– Так вот, Игорь. Я добилась. За пять месяцев. У меня зал. У меня семьдесят учеников. Я получаю в четыре раза больше, чем в школе. Я сплю одна, и мне хорошо. Я чиню краны сама. Я подняла себя с пола. Ты этого не делал и не сделаешь.
– Марин…
– Я не закончила. Я пришла сюда не для того, чтобы выслушать тебя. Я пришла сказать одну вещь. Ты мне очень помог. Если бы ты не ушёл, я бы так и сидела в школе за двадцать восемь тысяч. Спасибо тебе за это. А теперь уходи.
Я встала. Положила на стол триста рублей за свой кофе. Он так и сидел с дрожащими пальцами.
– Марин, давай хотя бы попробуем.
– Нет.
– Ты не хочешь даже подумать?
– Нет.
– Ты жестокая стала.
Я посмотрела на него.
– Игорь. Я не жестокая. Я просто себя нашла. Разница большая.
Я вышла из кафе. На улице было прохладно, пахло осенью, листьями, немного дождём. Я шла и улыбалась. Не злой улыбкой. Лёгкой.
Дома я включила чайник. Поставила кружку. Посмотрела в окно. Во дворе играли дети, бегали между качелями. Одна девочка в красной шапке кричала подругам что-то весёлое.
Я позвонила Тамаре Петровне.
– Тамара Петровна, можно к вам зайти? С вареньем?
– Заходи, дочка. У меня пироги.
Я пошла к ней. Мы пили чай, ели пироги, говорили о шторах и о красках. Я рассказала про Игоря. Она выслушала.
– И что ты ему сказала? – спросила.
– Спасибо сказала.
– Молодец.
Она налила ещё чаю. Посмотрела на меня.
– Знаешь, что самое главное, Марин?
– Что?
– Что ты не вернулась к нему. Не потому, что злилась. А потому, что тебе уже было куда не возвращаться.
Я кивнула. Она была права.
Мы посидели ещё. Потом я ушла к себе. Легла на диван прямо в одежде. Смотрела в потолок. В потолке была трещина, маленькая, в углу. Я заметила её только сейчас. Раньше не замечала, хотя смотрела в этот потолок тысячу ночей.
Подумала, что надо будет позвать мастера. Или самой замазать. Решила сама.
Заснула быстро.
Прошло ещё три месяца. Мастерская выросла до ста учеников. Я наняла помощницу — молодую девушку, Анну, выпускницу художки, которая сама пришла, увидев мой пост. Взяла вторую комнату в том же здании, теперь у нас было восемьдесят пять квадратов.
Хозяин, Денис, на новоселье принёс бутылку шампанского и сказал:
– Я же говорил, что не сорвётся.
Мы стояли в новой комнате, среди свежей краски и запаха скипидара. Денис поставил бутылку на подоконник. Посмотрел на меня.
– Марин, можно спросить?
– Да.
– Вы замужем?
– Была.
– Понятно.
Он улыбнулся, налил шампанское в два пластиковых стаканчика. Мы чокнулись. Он ушёл. Я не стала придумывать, что что это обозначает. Время покажет. Или не покажет. Мне было всё равно.
Игорь пытался звонить ещё дважды. Я не взяла. На третий раз отправила короткое сообщение: «Мы всё обсудили. Не звони больше». Он не звонил.
Позже я узнала через общих знакомых, что он съехал с квартиры. Переехал к маме. Работа у него тоже как-то не пошла. Света сказала, что он попал в неприятную историю, взял кредит на Алину, не выплатил, долго разруливал. Я не спрашивала подробностей. Мне было всё равно.
А вот отцовский мольберт я перевезла в студию. Поставила у окна. Солнце падает на дерево, и оно тёплого орехового цвета. Оля сейчас в пятом классе, занимается у меня в старшей группе. Рисует сложные натюрморты. Говорит, что поступит в художественную школу имени Серова. Я в этом не сомневаюсь.
Кран в старой квартире я починила. Сама, отвёрткой и новой прокладкой. Он больше не капает. Первый раз, когда я это сделала, я стояла и смотрела на сухую раковину минут десять. Потом сфотографировала и отправила Ксюше. Она ответила односложно: «Вот».
Зимой, в декабре, я первый раз за много лет встретила Новый год без планов.
Сидела у себя, под ёлкой, которую купила в ларьке на углу. Маленькую, метровую, нестандартную. Нарядила её белыми шарами и бумажными снежинками, которые вырезала сама, как в детстве. Сварила глинтвейн. Позвонила Ксюше, Светке, Тамаре Петровне — по очереди, поздравила каждую.
Под бой курантов я стояла у окна со стаканом глинтвейна и смотрела на салюты над крышами.
Подумала об Игоре. Буквально секунду. Не с обидой. Скорее с благодарностью. Я поняла в ту секунду одну вещь, которую раньше не понимала.
Есть люди, которые говорят тебе «ты ничего не добьёшься», чтобы сломать. А есть те, которые говорят то же самое, и ты ломаешься. Это разные ситуации. Они кажутся одинаковыми, но они разные.
Сперва — вина на том, кто говорит. Во втором — ответственность на тебе.
Игорь был первый. Но через пять месяцев стало неважно, кто он был. Важно было только то, что я сделала.
Фразу, которую он сказал мне тогда в прихожей, я иногда вспоминаю. Когда кто-нибудь из моих учеников, взрослый или ребёнок, опускает кисть и говорит:
– У меня не получится.
Я смотрю на него и отвечаю:
– Получится. Ты ещё не пробовал.
И это, наверное, главное, чему меня научил Игорь. Хотя сам он об этом никогда не узнает.
А впрочем, пусть. Это уже его история, не моя.
Моя — вот эта, про кран, про кладовку, про отцовский мольберт у окна. Про плитку в прихожей, которая больше не холодная. Про «Шкоду» во дворе. Про сто учеников, сорок два плюс сорок три квадрата, и подпись «самозанятая Марина Сергеевна С.» в приложении.
Моя история — это и есть мой ответ на ту фразу.
Короткий, спокойный ответ, длиной в пять месяцев.
И ещё на всю оставшуюся жизнь.
