Номер в гостевом доме «У Эдика» в Кабардинке стоил две тысячи за сутки, но вид на море с балкона — третий этаж. Вид был таким, что я перечитывала описание пять раз, прежде чем нажать «забронировать». Восемнадцатого по двадцать третье мая. Пять ночей. Десять тысяч. Я копила с января, откладывая по две тысячи из своей зарплаты бухгалтера — незаметно, по чуть-чуть, чтобы Роман не спросил, куда уходят деньги.
Дина, моя подруга со школы, подтвердила за секунду:
— Лечу! Я уже третий год никуда не ездила дальше дачи. Кабардинка, море, вино на балконе — я в деле!
Я нажала «оплатить» и почувствовала что-то вроде счастья. Маленького, тёплого, с запахом кофе и шумом волн в наушнике. Это был мой первый отпуск без мужа за три года брака.
Роман вернулся с работы в девять вечера, швырнул куртку на спинку стула и сел есть. Я ждала, пока он дожуёт, и сказала:
— Ром, я забронировала гостевой дом в Кабардинке. С восемнадцатого по двадцать третье мая. С Диной.
Он даже не поднял глаз от тарелки.
— Ага.
— Я серьёзно. Уже оплатила. Невозвратный тариф.
— Ну и хорошо. Отдохнёшь.
Я выдохнула. Два дня всё было нормально. Он не возвращался к теме, я не лезла. А потом, в субботу утром, он вышел из душа и сказал — так, между делом, будто говорил «сегодня дождь»:
— Кстати. Мама с папой приезжают восемнадцатого мая. На две недели. Я им сказал, что ты возьмёшь отпуск и встретишь.
— Что?
— Ну, они едут на поезде, встретить надо. И вообще — организовать.
— Роман, ты офигел? Я восемнадцатого уезжаю в Кабардинку. Я тебе говорила. Так что, на эти дни у меня свои планы.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное и незначительное.
— Какие ещё у тебя «свои планы»? Мои мать с отцом приезжают на пол месяца, бери отпуск и будешь обслуживать их.
— У меня уже забронирован номер. Оплачен. Невозвратный.
— Отмени.
— Роман, я не отменю. Я копила четыре месяца.
— Ну и что? Десять тысяч потеряешь. Не разоришься.
— Дело не в деньгах. Дело в том, что я хочу отдохнуть. Я не была в отпуске полтора года.
— А мои родители, по-твоему, что — голодать тут должны?
— Они взрослые люди. Пусть приготовят себе, или закажете что нибудь.
— Это мои родители, Света! Мой отец болеет, ему нужен уход, мама не справляется одна. Ты что, не понимаешь?
— Понимаю. Но я не сиделка. И не администратор гостиницы.
— Вот как ты заговорила, — он скрестил руки. — Ну ладно. Тогда я беру отпуск и сам их встречаю. А ты катись в свою Кабардинку.
— Прекрасно. Бери ты отпуск.
— Я не могу. У меня на работе объект в мае сдаётся. Ты же знаешь.
Я знала. Объект — это было святое. Объект всегда был важнее моих планов, моих желаний и моего здоровья.
— Тогда, может, они приедут в июне?
— Они уже купили билеты.
Я села на диван и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось — именно щёлкнуло, как замок, который наконец закрылся.
***
В понедельник позвонила Тамара Петровна. Я взяла трубку, потому что не взять было нельзя — она бы перезвонила Роману, и тогда начался бы ад.
— Светочка! — голос был сладкий, текучий. — Ромашка сказал, ты хочешь отпуск взять на май. Вот и прекрасно! Мы как раз приедем, ты нас и встретишь. Я тебе список напишу, что на рынке купить, папа нынче только парное ест, в магазине мясо не признаёт. И ещё — нужно будет бельё перестирать, у вас там в доме сыро, и пледы пахнут. И полы, конечно. И кухню отмыть, Роман говорил, у вас плита жирная.
— Тамара Петровна, — я старалась говорить ровно. — Я восемнадцатого уезжаю в Кабардинку. Я не смогу вас встретить.
— Как уезжаешь? А кто нас встретит?
— Роман. Или на такси приедете. Или вы снимите гостиницу.
— Светочка, мы к вам едем, а не в гостиницу. У вас дом большой, места хватит. Роман обещал.
— Роман обещал без моего согласия.
Пауза. Потом голос стал другим — холодным и жёстким:
— Света, ты член семьи. У семьи есть обязательства. Мой муж болеет. Ему нужен покой и уход. Если ты не можешь принять нас в нашем же доме — это позор.
— Это не «вашем» доме, Тамара Петровна. Это мой дом. Я унаследовала его от бабушки. До брака.
— Ну вот именно. Большой дом — одна живёшь, места — на десять человек. А мужа родителей принять не хочешь. Стыдно, Света.
Я повесила трубку. Руки тряслись.
***
Вечером мы сели на кухне. Я сварила чай, хотя пить не хотела. Роман сидел напротив и молчал. Я начала:
— Роман, давай поговорим. Каждый раз, когда твои родители приезжают, что происходит?
— Нормально. Приезжают, живут.
— Нет. Давай я скажу, что происходит. Я беру отпуск. Я стираю их бельё. Я готовлю им завтрак, обед и ужин. Я мою полы. Я хожу с твоей матерью на рынок и ношу её сумки. Я слушаю, как она критикует мою готовку, мою уборку, мой сад и мои занавески. Я не выхожу из дома две недели. Я не вижу подруг. Я не читаю. Я не отдыхаю. Я работаю. Бесплатно. Две недели. Каждый раз. Три раза за два года.
— Света, это семья. В семье так бывает.
— В какой семье? В твоей — да. В моей — нет. Мои родители не приезжали к нам ни разу. Моя мама звонила в прошлом месяце — попросила помочь с огородом на выходные. Ты что сказал? «Пусть нанимает». Вот. А твоим — я должна?
— Мои — другие. Папа болеет.
— Роман, у твоего отца давление. Это серьёзно, но это не значит, что я должна превратиться в прислугу. Он может жить у себя дома. Если ему нужен другой климат — есть санатории. Если нужна помощь — есть сиделки. Почему это моя проблема?
— Потому что ты моя жена!
— И это значит, что я отвечаю за твоих родителей?
— Да! Это нормально!
— А за себя — нет?
Он замолчал. Я продолжила:
— Я скажу тебе прямо, потому что устала ходить вокруг да около. Я еду в Кабардинку. Я не встречаю твоих родителей. Я не беру отпуск ради них. Я не стираю их бельё и не готовлю им парное мясо. Если они приедут — пусть живут в гостинице. Если ты хочешь их принять — бери отпуск сам. А я уезжаю восемнадцатого.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмела. Билеты не вернуть.
Он встал, прошёл в комнату и хлопнул дверью.
Я лежала без сна до трёх ночи и думала. Не о Кабардинке — о том, как мы живём. Три года. Три года я молчала, терпела, улыбалась, подстраивалась. Три года Роман решал за нас обоих: куда поехать, кого пригласить, чем занять мой отпуск, мой дом, мою жизнь. Моё «нет» никогда не имело веса. Оно было фоном, шумом, мелким недовольством, которое можно не замечать.
Я встала, прошла на кухню и села за стол. Было тихо. Часы тикали. Я налила воды и подумала: он не слышит меня. Не потому что глухой — потому что не считает важным. Я для него — функция. Жена — это та, кто обслуживает. Его родителей — обслуживает. Его дом — содержит. Его планы — обеспечивает. А мои планы — это «ну отдохнёшь, потом». «Потом» — это никогда.
Я вернулась в спальню. Роман спал. Я легла и не трогала его до утра.
Утром, за кофе, я сказала:
— Роман, я приняла решение. Твои родители не приедут в мой дом. Я позвоню Тамаре Петровне сегодня и скажу, что не смогу их принять. Ни в мае, ни в июне, ни вообще.
— Ты что несёшь?
— Я несу то, что должна была сказать три года назад. Я больше не буду принимать твоих родителей в своём доме. Этот дом — мой. Он достался мне от бабушки до брака. Ты здесь живёшь, и я рада, но это не значит, что ты можешь приводить сюда кого угодно и требовать, чтобы я обслуживала.
— Света, ты в своём уме?
— В своём. Впервые за три года.
— Если ты не позвонишь — я позвоню. И скажу, что жена не хочет принимать его больных родителей.
— Звони. Скажи. А я скажу другое.
— Что?
— Что мы расстаёмся.
Он замер. Чашка в его руке дрогнула. Кофе плеснул на стол.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Я устала. Я не жена для тебя, я обслуживающий персонал. Ты не спрашиваешь, чего я хочу. Ты сообщаешь, что я буду делать. Я больше не буду.
Роман смотрел на меня долго. Потом встал, молча прошёл в комнату и начал собирать вещи. Чемодан был старый, с оторванной ручкой — я купила ему его на день рождения в первый год. Он засовывал в него рубашки, не складывая, и я подумала: даже сейчас, собираясь уходить, он не может попросить помощи. Не может сказать «подожди». Не может сказать «давай поговорим».
— У меня отец, — сказал он, не оборачиваясь. — Ему обследование назначено на май. Из-за тебя оно переносится на осень.
— Из-за меня?
— Ты же знаешь, он только сюда соглашается ехать. В местную поликлинику не идёт. Считает, там врачи плохие. А у вас — областная.
— Роман, он может записаться в областную поликлинику и приехать один. Без матери. На два дня. Ему не нужно жить у меня две недели.
— Это мои родители, — повторил он. Как будто это всё объясняло.
***
Дверь закрылась за ним в двенадцать дня. Я стояла в прихожей и слушала, как стихает звук его шагов. Потом налила себе кофе и села на кухне. Плита была жирная — Тамара Петровна права. Но мне было всё равно.
Я позвонила Тамаре Петровне в тот же день.
— Тамара Петровна, здравствуйте. Это Света. Я хочу сообщить вам, что не смогу принять вас и Николая Васильевича в мае. И вообще — больше не смогу.
— Что значит «не смогу»?
— То и значит — не смогу. Дом занят. И я не буду больше принимать гостей, которых не приглашала.
— А Роман?
— Роман уехал. Мы расстаёмся.
Тишина. Потом — тихо, зло:
— Ну и катись ты… Роман найдёт себе нормальную жену. Которая семью понимает.
— Пусть ищет. Счастливо.
Я повесила трубку и впервые за три дня вдохнула полной грудью.
***
Пятнадцатого мая я подала заявление на развод. В загс идти не пришлось — всё через Госуслуги. Юрист, к которому я сходила на консультацию, подтвердил: дом, который я унаследовала от бабушки до брака, — только мой. Делить нечего. Роман за дом не платил, в наследство не вступал. Мог бы претендовать на часть, если бы доказал, что вложил в ремонт существенные средства, — но он не вкладывал. Я делала ремонт на свои деньги, чеки хранятся.
— Вы всё правильно сделали, — сказал юрист. — Дом ваш. Можете не переживать.
Восемнадцатого мая, в шесть утра, Дина позвонила в дверь. У неё был чемодан, шляпа и бутылка вина в пакете.
— Поехали! — сказала она. — Море ждёт.
На вокзале было пусто и пахло пылью. Поезд до Новороссийска шёл двадцать часов. Мы пили чай в пластиковых стаканчиках, смотрели в окно, где проплывали поля, перелески, мелкие станции с нелепыми названиями. Дина заснула на моём плече, и я думала: вот это — моя жизнь. Не та, в которой я обслуживаю чужих людей, а та, в которой я еду в поезде с подругой и пью чай.
В Кабардинке было тепло и ветрено. Гостевой дом «У Эдика» оказался маленьким, белым, с синими ставнями. Наш номер на третьем этаже — крошечный, но с балконом и видом на полоску моря между домами. Я вышла на балкон и стояла так пять минут, не двигаясь.
— Ну что? — спросила Дина из комнаты. — Как тебе?
— Я домой не хочу.
— Так не надо.
Пять дней в Кабардинке были похожи на витамины после долгой зимы. Мы гуляли по набережной, ели чебуреки с горячим чаем, сидели в кафе, где официант носил очки в роговой оправе и называл нас «дамами». Я купила сандалии на рынке и книжку про садоводство — толстую, с картинками. Вечером сидела на балконе, пила вино и смотрела, как темнеет море.
На третий день Дина спросила:
— Свет, не жалеешь?
— О чём?
— Ну… о разводе. О том, так все вышло.
— Жалею. Но не о разводе. О том, что три года молчала. Что терпела. Что не сказала «нет» в первый раз, когда он объявил, что его мама приезжает жить на две недели. Что позволила ему решить, что мой отпуск — это его ресурс. Жалею, что молчала.
— А теперь?
— Теперь не молчу.
Дина кивнула и налила мне ещё вина.
Двадцать третьего мая мы вернулись. Дома было тихо и пыльно. Роман не появлялся — его вещи я сложила в коробки и поставила в сарай, чтобы не спотыкаться. Я провела вторую неделю отпуска так, как давно хотела: спала до девяти, пила кофе на веранде, копалась в саду, читала книжку про садоводство и ела бутерброды вместо ужина, потому что мне нравилось есть бутерброды, и никто не говорил, что это «не полноценная еда».
На четвёртый день приехал Роман. За зимними шинами, которые лежали в сарае. Он был молчалив и деловит. Достал шины, проверил протектор, сложил в багажник. Потом сказал — мимоходом, будто продолжая старый разговор:
— Папа говорит, у тебя теплица неправильно стоит. Помидоры будут мерзнуть.
Я посмотрела на него, на его серьёзное лицо, на шины в багажнике — и сказала:
— Передай папе, что помидоры я пришлю посылкой. Когда вырастут. Если он хочет — могу и парное мясо вложить. Знаю, где купить.
Роман промолчал. Хлопнул дверцей, завёл мотор и уехал. Я стояла на крыльце и смотрела, как его машина выезжает за ворота. Кусты сирени отцвели, и я подумала: надо обрезать. Вечером.
В конце августа я сидела на веранде с календарём. Помидоры в теплице выросли — крупные, красные, сладкие. Ни один не замёрз. Я обвела три субботы в сентябре кружочком: девятое, шестнадцатое, двадцать третье. Я ещё не знала, какие планы у меня будут. Может, поеду на выставку цветов в город. Может, приглашу Дину на шашлыки. Может, просто буду сидеть здесь, на веранде, пить кофе и смотреть, как желтеет сад.
Но я знала одно: теперь эти субботы — мои. Не Романа. Не Тамары Петровны. Не его больного отца с его обследованием. Мои.
Я допила кофе, закрыла календарь и пошла собирать помидоры.
