На мамином дне рождения Вера мыла посуду у открытой форточки. С балкона доносились голоса мужа и младшей сестры. Она узнала о себе одно слово, и после него привычная жизнь перестала держаться.
Белая кружка с отбитой ручкой стояла на краю сушилки, и Вера вытирала её уже третий раз. Кружка давно была сухой, а с балкона, через приоткрытую форточку над раковиной, тянуло сигаретным дымом и голосом мужа.
Голос был тихий. Такой, каким Глеб говорил, когда хотел, чтобы его не услышали.
В комнате за стеной гремели тарелками, мама смеялась над чем-то, что сказала соседка тётя Люба, и телевизор бубнил про погоду на выходные. Мамин день рождения отмечали, как отмечали его уже лет двадцать: салат с крабовыми палочками, холодец, который никто не ел, кроме мамы, и торт «Наполеон» из кулинарии на углу, потому что свой мама печь перестала после того, как не стало папы. Вера вызвалась мыть посуду. Ей всегда нравилось на этой кухне: шесть метров, старая газовая колонка, клеёнка в мелкую вишню, которую она помнила с седьмого класса.
Кружку с отбитой ручкой папа купил на заводской ярмарке, когда Вере было двенадцать. Ручку отбили через неделю, сама Вера и отбила, уронила на кафель. Папа не стал ругаться. Сказал, что так даже лучше, держать удобнее, ладонью.
Она поставила кружку на полку и потянулась закрыть форточку. Дым мешал. Пальцы уже коснулись холодной ручки рамы, когда за стеклом засмеялась Нелли.
— Ну ты скажешь тоже, — сестра говорила с этой своей растяжкой, как будто пробовала слова на вкус. — Она же не дура.
— Я и не говорю, что дура, — ответил Глеб. — Я говорю, что она подпишет. Она всегда подписывает. Ей проще согласиться, чем спорить. Ты её сколько лет знаешь?
— Тридцать шесть, вообще-то. С рождения.
— Ну вот. А я пятнадцать. И за пятнадцать лет она ни разу не сказала мне «нет» так, чтобы это было всерьёз.
Вера убрала руку от рамы. Пальцы остались в воздухе, будто она забыла, куда их деть.
— Мне всё равно как-то неудобно, — сказала Нелли. — Это же папина квартира. Мама расстроится.
— Мама ничего не узнает, пока не надо. Доля Веры уходит тебе, ты продаёшь, мне закрываешь кредит, остальное твоё. Тебе на первый взнос хватит. Мне перестанут звонить из банка. Всем хорошо.
— А Вере?
Пауза была длинной. Чиркнула зажигалка, второй раз.
— А Вере я скажу, что это для тебя. Что сестре надо помочь, что у тебя съёмная однушка в Кузьминках и ребёнка ты в такой не заведёшь. Она поплачет и подпишет. Она у нас удобная.
Нелли опять засмеялась. Негромко. Не так, как смеются над шуткой, а так, как смеются, когда не знают, что ответить, и не хотят выглядеть плохими.
Удобная.
Вера стояла над раковиной, и вода из крана, который она забыла закрыть, текла по тыльной стороне ладони. Горячая. Почти кипяток, потому что колонка у мамы всегда грела слишком сильно. Она смотрела, как краснеет кожа, и не убирала руку.
— Вера, ты чего там застряла? — мама крикнула из комнаты. — Торт режем!
— Иду, мам.
Голос вышел ровный. Она сама удивилась.
Выключила воду. Вытерла руки вафельным полотенцем с петухами, повесила его на крючок у колонки, поправила, чтобы висело ровно, углом к углу. Посмотрела на балконную дверь. Тюль качнулся от сквозняка, за ним темнели две спины: широкая, в тёмно-синей рубашке, которую Вера сама гладила утром, и узкая, в коралловом платье. Нелли была ниже Глеба на полторы головы, и сейчас стояла так близко к нему, что её рыжеватая стрижка почти касалась его плеча.
Вера взяла нож для торта и пошла в комнату.
«Наполеон» крошился. Слои разъезжались под ножом, крем выдавливался по краям, и мама ворчала, что раньше в кулинарии торты были другие, плотные, а сейчас одна химия. Тётя Люба соглашалась. Соня сидела в углу дивана, поджав ноги в полосатых носках, и что-то быстро печатала в телефоне, не поднимая головы. Пятнадцать лет. В этом возрасте Вера тоже сидела на этом диване и не поднимала головы.
— Тебе с розочкой? — спросила Вера дочь.
— Мне без всего. Я на диете.
— С каких пор?
— С понедельника. Мам, не начинай.
Вера положила ей кусок без розочки. Положила маме самый большой, с краю, где больше крема. Себе не положила ничего.
Дверь балкона хлопнула. Глеб вошёл первым, потирая ладони, хотя на улице был сентябрь и не холодно. За ним Нелли, на ходу поправляя волосы.
— О, торт! — Глеб сел рядом с Верой, привычно положил руку на спинку её стула. — Тамара Ильинична, вы, как всегда, лучше всех выглядите. Шестьдесят семь, никто не поверит.
Мама махнула на него салфеткой, но было видно, что ей приятно. Глеб умел так. Говорить людям то, что им хочется услышать, ровно в тот момент, когда им это нужнее всего.
От его рубашки пахло табаком и мятной жвачкой, которую он жевал, чтобы перебить табак. Вера знала этот запах лучше, чем свой собственный. Пятнадцать лет одной кровати, одной ванной, одних простыней. Она сидела рядом и чувствовала, как его пальцы на спинке стула едва касаются её лопатки.
Нелли села напротив. Положила себе торт, взяла вилку, отложила вилку. Взяла опять.
— Верунь, ты какая-то бледная, — сказала она. — Устала?
— Нет.
— Точно? Может, давление? Мам, у тебя тонометр где?
— Я в порядке, Нель.
Нелли посмотрела на неё секунду дольше, чем нужно, и опустила глаза в тарелку. На ногтях у сестры был новый маникюр, бежевый с тонкой золотой полоской по краю. Нелли сама делала ногти, работала мастером в салоне у метро, и всегда приходила к маме с какими-нибудь новыми. В детстве она красила ногти Вере, когда той было уже лет восемнадцать, а Нелли тринадцать, и Вера терпела, сидела часами, потому что младшей хотелось учиться.
Неужели та девочка и эта женщина в коралловом платье один и тот же человек?
Вера отпила чай. Чай был остывший и горький, мама всегда заваривала слишком крепко.
— Слушайте, а давайте фотку, — сказала Соня, вдруг оторвавшись от телефона. — Бабуль, иди сюда. Всех надо.
Они сгрудились на диване. Глеб обнял Веру одной рукой, Нелли прижалась к маме с другой стороны, Соня вытянула руку с телефоном. Тётя Люба командовала, чтобы все улыбались. Вера улыбнулась. Щёки свело, как будто она держала во рту что-то кислое.
Щёлк.
— Красиво, — сказала Соня. — Мам, ты прямо как с открытки.
Домой ехали по третьему кольцу. Глеб вёл машину левой рукой, правой переключал радио, искал что-нибудь не про новости. Соня спала на заднем сиденье, прислонившись виском к стеклу, в наушниках.
— Хороший вечер, — сказал Глеб. — Тамара Ильинична довольна. Я ей, кстати, говорил, что надо колонку поменять, а то рванёт когда-нибудь.
— Угу.
— Нелька что-то грустная была. Ты заметила?
Вера смотрела в окно. Фонари шли один за другим, жёлтые пятна на мокром асфальте, и между ними темнота, и опять пятно.
— Нет, — сказала она. — Не заметила.
— Ну, может, показалось. У неё там с этим её, с Артёмом, опять что-то. Она мне на балконе жаловалась.
Вот как. На балконе жаловалась.
Вера повернула голову и посмотрела на мужа. Профиль, знакомый до последней родинки на скуле. Широкий нос, светлая щетина, которую он не брил по выходным. Он подпевал радио, не попадая в ноты, как подпевал всегда, и барабанил пальцем по рулю.
Он врал легко. Вот что поразило её больше всего. Не то, что врал, а то, как легко. Без паузы, без лишнего слова, без единой запинки. Если бы она не стояла у той форточки, она бы поверила. Она бы даже пожалела Нелли и позвонила ей утром, спросить, как там Артём.
Сколько раз она уже вот так верила?
— Глеб.
— М?
— У нас всё нормально с деньгами?
Палец на руле замер. На полсекунды. Потом снова застучал.
— А что такое?
— Просто спрашиваю.
— Нормально всё. Зарплату вчера перевели. Ты же видела.
— Видела.
— Ну вот. Чего ты вдруг?
— Ничего. Мама про колонку говорила, сколько стоит новая. Я подумала.
— Поменяем, — легко сказал Глеб. — Я узнаю. У меня Серёга с работы недавно ставил, он скажет, где брать.
Он улыбнулся ей, мельком, не отрывая взгляда от дороги. Вера кивнула и отвернулась обратно к окну.
Дома она долго стояла под душем. Вода текла по волосам, по плечам, и она слушала, как Глеб на кухне открывает холодильник, гремит чем-то, напевает. Потом шаги в спальню. Потом тишина. Когда она вышла, он уже спал на своей половине, раскинув руку на её подушку, как делал всегда, когда засыпал первым.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз.
Вера села на край кровати. Посмотрела на телефон. Пароль она знала, Глеб никогда его не скрывал, дата рождения Сони. Она протянула руку, и ладонь зависла над тумбочкой.
Нет. Не так.
Она убрала руку, легла на самый край, лицом к стене, и до четырёх утра смотрела, как по обоям ползёт отсвет фар от машин во дворе.
Письмо пришло во вторник. Вера разбирала почтовый ящик внизу, у лифтов, как разбирала его раз в неделю: рекламки пиццерии, квитанция за свет, газета управы. И белый конверт с синей полосой. Адресат: Корнеев Глеб Андреевич. Отправитель: банк, название которого она слышала только в рекламе.
Конверт был не заклеен до конца. Уголок отходил.
Она поднялась на свой седьмой этаж пешком, хотя лифт работал. Шла и держала конверт двумя пальцами, как держат что-то горячее. На площадке пахло чужими котлетами из сорок второй квартиры и сыростью из мусоропровода. У двери она остановилась и достала ключи, и только потом поняла, что уголок конверта уже отогнут до середины, и сделала это она сама, пока поднималась.
На кухне она села за стол. Положила конверт перед собой. Рядом стояла её кружка с утренним кофе, недопитым, с коричневым кольцом на дне.
«Уведомление о наличии просроченной задолженности». Сумма в первой строке. Сумма во второй, с процентами и пенями. Вера прочла обе три раза, пока цифры не начали расползаться перед глазами, как слои того торта под ножом.
Три миллиона восемьсот сорок тысяч.
Она не знала об этом кредите. Ни одного слова. Ни намёка. Они пятнадцать лет вели общий бюджет, вернее, она думала, что вели: в её телефоне была табличка, куда она вбивала коммуналку, кружки Сони, продукты, бензин. Глеб иногда говорил, что тратит на обеды больше, чем надо, и она кивала, и вбивала его обеды тоже.
Зачем человеку три миллиона, о которых не знает жена?
Она набрала Глеба. Длинные гудки. Пятый, шестой. Сброс. Через минуту сообщение: «На совещании, перезвоню».
Вера положила телефон на стол экраном вниз. Так, как он клал свой.
Соня пришла из школы в половине третьего, бросила рюкзак в коридоре, прошла на кухню, открыла холодильник и долго смотрела внутрь.
— Мам, у нас есть что-нибудь нормальное?
— Суп есть.
— Суп не нормальное.
— Соня.
— Ну ладно, ладно. — Дочь достала кастрюлю, поставила на плиту, обернулась. — Ты чего такая?
— Какая?
— Ну такая. Сидишь. Ты обычно, когда я прихожу, уже что-то режешь.
Вера посмотрела на дочь. Высокая, уже выше неё, в отца. Тёмные брови, тонкий шрам над левой бровью, с четырёх лет, когда упала с горки во дворе. Глаза её, Верины, серые, чуть раскосые.
— Сонь, а ты к тёте Нелли давно ездила?
— Ну… — дочь отвернулась к плите, зажгла конфорку. — В августе. А что?
— Просто. Она ничего не говорила? Про квартиру, про переезд?
— Говорила, что хочет свою. Что в Кузьминках достало. — Соня помешала суп ложкой, хотя он ещё был холодный. — Мам, а что случилось?
— Ничего не случилось.
— Ты как бабушка. Она тоже всегда говорит «ничего», а потом месяц не разговаривает с тётей Любой.
Вера улыбнулась. Первый раз за три дня улыбнулась по-настоящему, и от этого почему-то защипало в носу.
— Иди переоденься, — сказала она. — Суп я сама погрею.
Глеб перезвонил в восемь вечера, уже из машины, у подъезда. Сказал, что поднимается. Вера ждала его в коридоре, стоя, хотя ноги гудели после работы. Она работала бухгалтером в управляющей компании, третий год, и весь день сегодня сверяла должников по капремонту. Чужие долги. Ровные столбики цифр, фамилии, номера квартир.
Ключ повернулся в замке.
— О, встречаешь, — Глеб улыбнулся, наклонился поцеловать. Вера отступила на шаг. Он замер с наклонённой головой, потом выпрямился. — Ты чего?
Она протянула ему конверт.
Глеб взял. Посмотрел на синюю полосу. Лицо у него не изменилось, только кадык дёрнулся вверх-вниз, один раз, как будто он проглотил что-то сухое.
— Ты вскрыла, — сказал он.
— Он был открыт.
— Вера.
— Он был открыт, Глеб. Не о том сейчас.
Он разулся. Медленно, по очереди, ставя ботинки носками к стене. Повесил куртку. Прошёл на кухню, не глядя на неё. Сел. Конверт положил на стол, рядом с вазой, в которой стояли подсохшие хризантемы, мамин подарок с дня рождения, мама всегда отдавала гостям часть своих цветов, чтобы не завяли все разом у неё одной.
Вера села напротив.
— Это для чего? — спросила она.
— Это сложно.
— Я бухгалтер. Я разберусь.
— Вера, ну не надо так. — Он потёр лицо ладонями. — Это Серёга. Помнишь Серёгу? Мы с ним хотели автосервис открыть, два года назад. Помнишь, я рассказывал?
Она помнила. Он рассказывал один вечер, восторженно, с цифрами на салфетке, а потом больше не рассказывал, и она решила, что идея умерла сама.
— Помню.
— Ну вот. Мы взяли. Я взял, на себя, у Серёги кредитная история плохая. Помещение сняли, оборудование. Год работали. А потом он… ну, короче, ушёл. С клиентской базой. Открыл своё в Люберцах. А я остался с арендой и кредитом.
— Два года, — сказала Вера.
— Что?
— Два года ты молчал.
— Я не хотел тебя грузить. Ты и так… мама твоя, папа, Соня, работа. Я думал, вытяну. Я и тянул. Год платил нормально. Это сейчас, последние месяцы, чуть просел.
Он смотрел на неё прямо, открыто, и голос у него был виноватый, мягкий, тот самый голос, которым он когда-то, на третьем курсе, просил у неё прощения за то, что опоздал на её день рождения на два часа. Она тогда простила. Он принёс ромашки, мятые, купленные у бабки возле метро, и она простила.
— А Нелли знает? — спросила Вера.
Вопрос упал в тишину кухни, как ложка на кафель.
Глеб моргнул.
— При чём тут Нелли?
Ну конечно. При чём тут Нелли.
Вера встала, подошла к раковине, открыла кран. Налила в стакан воды. Вода подступала к краю, а она всё держала стакан под струёй, пока не потекло по пальцам. Тогда закрыла кран и поставила стакан на столешницу, так и не выпив.
— Я была на кухне, — сказала она, не оборачиваясь. — У мамы. Форточка была открыта.
Сзади было очень тихо. Слышно, как гудит холодильник и как за стеной соседский ребёнок колотит мячом об пол.
— Вер.
— «Она у нас удобная», — сказала Вера. — Это ты сказал. Не Нелли. Ты.
Он говорил долго. Вера потом, ночью, пыталась вспомнить, что именно, и не могла. Отдельные слова, обрывки. «Ты не так поняла». «Это я так, на эмоциях». «Нелька сама предложила». «Я бы никогда не стал тебя заставлять». «Я хотел сначала с ней обсудить, а потом с тобой, нормально, по-человечески».
По-человечески.
— А зачем с ней сначала? — спросила Вера. Она так и стояла у раковины, спиной к нему, и смотрела на свои ладони. Кожа на тыльной стороне до сих пор была розоватая, с того вечера, от маминой колонки.
— Ну потому что это её интерес тоже. Ей квартира нужна. Ты сама говорила, что Нельке надо помочь. Ты сама, Вер! В прошлом году, на Новый год. Говорила, что жалко её, что тридцать шесть лет, а угла своего нет.
Говорила. Правда говорила.
— И ты решил, что моя доля в папиной квартире решит и её вопрос, и твой.
— Я решил, что это вариант. Вариант, понимаешь? Не решение. Я просто прикидывал.
— На балконе. С моей сестрой. Пока я мыла посуду.
Глеб замолчал.
Вера обернулась. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, и вертел в пальцах обручальное кольцо. Снимал его до первой фаланги и надевал обратно. Снимал и надевал. Она знала эту его привычку, он так делал, когда нервничал, на собеседованиях, у врача, в очереди в ЗАГСе пятнадцать лет назад. Тогда это казалось ей трогательным.
— Ты меня бросишь? — спросил он. Тихо. Без нажима.
Вера не ответила. Прошла мимо него в коридор, открыла шкаф, достала с верхней полки плед и подушку и понесла их в гостиную, на диван.
— Вер. Ну не так же.
— Спокойной ночи, Глеб.
Она легла, не раздеваясь, только джинсы сняла, и укрылась пледом до подбородка. Плед пах стиральным порошком и немного пылью. На стене тикали часы, круглые, с белым циферблатом, подаренные свекровью на новоселье. Часы отставали минут на семь, и Глеб давно обещал их поправить.
Как так вышло, что она даже не может на него кричать?
В груди что-то сидело, твёрдое, тяжёлое, но наружу не просилось. Она лежала, слушала часы и думала о том, что пятнадцать лет назад, когда они расписались, Нелли было двадцать один, и она поймала свадебный букет, хотя Вера его бросала не ей, а подруге. Нелли тогда прыгнула выше всех. Смеялась. Говорила, что следующая она.
Корни в ту ночь у неё в голове переплелись, и под утро ей приснилась мамина кухня, и форточка, которая не закрывалась, как бы сильно она ни тянула раму.
Салон назывался «Ноготок», и вывеска у него была розовая, с одной перегоревшей буквой. Вера стояла напротив, у остановки, минут десять. Смотрела, как за стеклом Нелли склоняется над чьей-то рукой, как поправляет лампу, как смеётся. Рыжеватая стрижка, бежевый фартук. Сестра всегда смеялась, наклоняя голову к правому плечу, с детства, Вера не знала больше никого, кто бы так смеялся.
Она перешла дорогу и открыла дверь. Колокольчик над входом звякнул.
В салоне пахло ацетоном, ванильным кремом для рук и кофе из капсульной машины. Нелли подняла голову. Улыбка у неё не исчезла сразу, она медленно сползала с лица, как сползает переводная картинка, если её плохо намочить.
— Верунь, — сказала Нелли. — Ты чего здесь?
— Поговорить.
— У меня клиентка.
— Я подожду.
Клиентка, полная женщина лет пятидесяти в цветастой блузке, посмотрела на Веру, потом на Нелли, и почему-то начала дуть на свежий лак, хотя лампа уже всё высушила.
Вера села на диванчик у входа. Диванчик был кожзамовый, скрипучий, холодный. На журнальном столике лежали каталоги с ногтями: острые, квадратные, с камушками, с рисунками. Она взяла один и листала, не задерживаясь, и картинки сливались в цветную кашу.
Через двадцать минут клиентка ушла. Нелли вымыла руки, долго, тщательно, как хирург, и села напротив, на свой рабочий стул.
— Глеб звонил, — сказала Нелли.
— Я догадалась.
— Вер, послушай. Это всё не так, как ты думаешь.
— А как я думаю?
Нелли открыла рот и закрыла.
— Ты думаешь, что мы с ним… что я хотела тебя обмануть. А я не хотела. Честно. Он мне сам позвонил, в августе ещё, сказал, что есть идея, как мне помочь с квартирой. Я обрадовалась, дура. Ты же знаешь, я в этой однушке пятый год, хозяйка каждый год поднимает. Я думала, он от себя предлагает, ну, по-родственному.
— А потом?
— А потом он сказал, что нужна твоя доля. И что у него долг. И что если я соглашусь, он тебя уговорит, а деньги поделим.
— И ты согласилась.
— Я не согласилась! — голос у Нелли подскочил, и она тут же оглянулась на администратора за стойкой, понизила тон. — Я сказала, что подумаю. Это разные вещи.
— Ты смеялась, — сказала Вера. — Когда он сказал, что я удобная. Ты смеялась, Нель.
Сестра опустила глаза. Посмотрела на свои ногти, бежевые с золотой полоской. Сжала пальцы в кулак, разжала.
— Я растерялась, — сказала она. — Я не знала, что ответить. Это нервное. У меня всегда так, ты же знаешь. Помнишь, на папиных похоронах?
Вера помнила. На папиных похоронах Нелли тоже засмеялась, когда батюшка перепутал имя, и потом рыдала в машине до самого кладбища, и Вера держала её голову у себя на коленях.
Почему она всегда помнит такие вещи, а её никто не помнит так?
— Я не хочу твою долю, — сказала Нелли. — Правда. Забудь. Пусть Глеб сам со своими долгами разбирается. Мне ничего не надо.
Она протянула руку через стол и сжала Верины пальцы. Ладонь у сестры была тёплая, мягкая, пахла кремом. Вера не убрала руку.
— Ты мне сестра, — сказала Нелли, и глаза у неё заблестели. — Я никогда бы. Ну ты что. Ну Верунь.
Колокольчик над дверью звякнул, вошла следующая клиентка, девушка с телефоном в руке. Нелли отдёрнула ладонь, вскочила, заулыбалась.
— Проходите, проходите, я сейчас! — и уже Вере, вполголоса: — Я вечером позвоню, ладно? Ты только не сердись.
Вера вышла на улицу. Ветер нёс по тротуару жёлтые листья и обёртку от шоколадки. Она стояла и смотрела на розовую вывеску с одной перегоревшей буквой, и пальцы ещё хранили тепло сестринской ладони, и от этого было почему-то хуже, а не лучше.
Две недели прошли тихо. Почти как раньше.
Глеб вернулся в спальню на пятый день, после того как принёс распечатку из банка: график реструктуризации, новые платежи, меньше прежних, но на дольше. Положил перед ней на кухонный стол, как кладут дневник с исправленной двойкой.
— Я договорился, — сказал он. — Сам. Никакой квартиры. Буду платить с зарплаты, плюс подработку взял, по субботам, у Лёхи в шиномонтаже. Сезон начинается, там руки нужны.
— Хорошо.
— Вер, я дурак. Я понимаю. Прости меня.
— Я подумаю.
— Подумай. Я подожду. Сколько надо.
Он ждал. Вставал раньше неё и варил кофе, хотя раньше этого не делал никогда. Мыл за собой тарелку. В субботу, вернувшись из шиномонтажа, пахнущий резиной и машинным маслом, с чёрными полосками под ногтями, он поцеловал её в макушку, пока она резала салат, и ушёл в душ, ничего не сказав. Вера стояла с ножом в руке и смотрела на огурец.
Нелли звонила каждый вечер. Спрашивала про Соню, про маму, про погоду. Один раз прислала голосовое на две минуты, где плакала и говорила, что не спит из-за всего этого. Вера прослушала его дважды, сидя на краю ванны, а потом ответила: «Я не сержусь. Спи».
И ведь правда не сердилась. Или ей так казалось. Внутри было ровно, гладко и пусто, как в квартире после ремонта, когда мебель ещё не завезли. Она ходила на работу, сверяла должников, забирала Соню с баскетбола по четвергам, пекла в воскресенье шарлотку. Глеб хвалил шарлотку. Соня ела два куска, забыв про диету.
Они остаются, решила Вера в пятницу вечером, глядя, как муж и дочь спорят перед телевизором из-за какого-то сериала. Остаются. Пятнадцать лет не выбрасывают из-за одного разговора на балконе. Он оступился, он признал, он работает по субботам. Сестра пожалела, сестра извинилась. Люди ошибаются.
Она так решила. Окончательно. Именно так она и думала, засыпая в ту ночь у Глеба на плече.
Мама позвонила в понедельник, в обед. Вера как раз разворачивала бутерброд с сыром, сидя за рабочим столом, и экран телефона высветил «Мама» с фотографией, где мама в панаме на даче держит кабачок размером с младенца.
— Верочка, ты занята?
— Нет, мам. Обедаю.
— Ой, ну ешь тогда, я потом.
— Мам. Говори.
— Да я тут… — мама помолчала, и Вера услышала, как на заднем плане шипит колонка и капает вода. Мама мыла посуду. Мама всегда звонила, когда мыла посуду, зажимала телефон плечом. — Я тут хотела спросить. Нелличка вчера была. С бумагами какими-то.
Бутерброд остался в руке. Сыр начал подтаивать от пальцев.
— Какими бумагами?
— Ну, я не поняла толком, я без очков была. Она сказала, это насчёт квартиры, что ты в курсе и согласна. Что надо, чтобы я подписала, что не против. Что-то там про долю, про дарение. Я говорю, давай Веру дождёмся, а она говорит, мам, Вера сама просила, ей некогда, она на работе. И Глеб, говорит, тоже знает, и всё решено. Я и подумала, раз все знают, то что ж я.
Вера положила бутерброд на салфетку. Очень аккуратно, ровно по центру.
— Ты подписала, мам?
— Нет ещё. Она оставила, сказала, завтра заедет, заберёт. Я хотела сначала тебе позвонить, ты ж у меня по бумагам. Вер, а это правда? Ты отдаёшь Нелличке свою долю?
В кабинете было шумно. Коллега за соседним столом, Фаина Петровна, ругалась по телефону с подрядчиком из-за протекающей крыши. Принтер выплёвывал листы. Кто-то в коридоре гремел ведром. Вера слышала всё это как будто через вату.
— Мам, не подписывай ничего, — сказала она. — Я вечером приеду.
— Ой. А что-то не так?
— Приеду и расскажу. Ладно? Положи бумаги куда-нибудь и не трогай.
— Ну хорошо. Я в шкатулку положу, где папины часы.
— Да. Туда.
Она отключилась. Посидела. Потом встала, сказала Фаине Петровне, что ей надо уйти пораньше, по семейным обстоятельствам, и Фаина Петровна, не отрываясь от телефона и подрядчика, махнула рукой.
В метро Вера стояла у дверей, держась за поручень. Вагон качало, свет мигал на перегонах. Напротив неё в отражении тёмного стекла стояла женщина сорока одного года, русые волосы собраны в низкий хвост, серые глаза, на подбородке маленький белый шрамик от ветрянки. Обычная женщина. Удобная.
Что они ещё решили без неё?
Она достала телефон и открыла переписку с Глебом. Последнее сообщение от него было утреннее: «Купить хлеба?» Она ответила тогда: «Да, бородинского». Он прислал сердечко.
Вера закрыла переписку. Открыла переписку с Нелли. Последнее: «Спасибо, что не сердишься. Люблю тебя, Верунь». С тремя сердечками.
Поезд остановился на её станции, и она не вышла. Поехала дальше, до мамы.
Документы лежали в шкатулке из карельской берёзы, под папиными часами «Полёт» с потёртым кожаным ремешком. Часы давно не ходили. Папа носил их тридцать лет, не снимая даже в бане, и на внутренней стороне ремешка остался светлый след от его запястья.
Вера достала бумаги. Мама стояла рядом, в домашнем халате в мелкий синий цветочек, теребила пояс и молчала.
Это был не договор дарения, а пачка листов. Сверху проект договора, где Вера, Корнеева Вера Николаевна, дарит свою одну вторую долю в квартире на Профсоюзной гражданке Лаптевой Нелли Николаевне. Под ним заявление от мамы, что как проживающая она не возражает. Под ним, скрепкой, распечатка. Вера сначала не поняла, что это. Потом поняла.
Скриншоты переписки. Видимо, Нелли распечатала, чтобы показать нотариусу или риелтору, а потом забыла вытащить. Или не забыла, а положила нарочно, чтобы мама увидела, что «все знают». Вера не стала гадать.
Переписка Глеба и Нелли. Даты, время.
«Договорился с банком на реструктуризацию, чтобы она отстала. Дальше спокойно, как планировали» (Глеб, четверг, 23:14).
«Она мне простила. Голосовое сработало)» (Нелли, пятница, 00:02).
«Ты молодец. Маму бери в понедельник, Вера на работе до шести. Скажи, что всё согласовано» (Глеб, суббота, 19:40).
Суббота, девятнадцать сорок. В это время он пришёл из шиномонтажа, пахнущий резиной, поцеловал её в макушку и пошёл в душ.
Ни одна мышца не дрогнула у неё на лице. Вера сама это почувствовала, со стороны, как будто смотрела на себя из угла маминой кухни. Она сложила листы обратно, ровно, край к краю.
— Верочка, — сказала мама. — Что там?
— Мам, поставь чайник.
— Вера.
— Поставь, пожалуйста. Я сейчас.
Мама зажгла колонку. Колонка ухнула, вспыхнула синим, загудела. Вера смотрела на огонёк за маленьким окошком и считала про себя: раз, два, три, четыре. Так её учил папа, когда она в детстве боялась уколов. Считай до десяти, Верка, и всё пройдёт.
На семи она поняла, что не пройдёт.
— Мам, — сказала она. — Сядь.
И рассказала. Всё, с самого дня рождения. Про форточку, про балкон, про слово. Про конверт с синей полосой. Про голосовое и сердечки. Мама слушала, сидя на табуретке, держась одной рукой за край стола, и под конец так сжала клеёнку, что вишни на ней собрались в складку.
— Нелличка, — сказала мама. И больше ничего.
Чайник закипел и засвистел. Никто не встал его снимать.
Она позвала их обоих к маме в среду вечером. Сказала, что надо поговорить про колонку, что мама наконец согласилась менять, и нужно решить, кто и как. Глеб обрадовался. Нелли написала: «Конечно, буду!»
Мама накрыла стол. Вера просила не накрывать, но мама всё равно поставила вазочку с печеньем, сыр, нарезанную колбасу и заварник. Руки у неё не слушались, крышка от заварника дважды падала на стол и катилась по клеёнке.
Соню Вера оставила дома, сказала, что взрослые дела, и Соня посмотрела на неё долгим взглядом, но ничего не спросила.
Глеб приехал первым. С пакетом мандаринов и тортом. Тем же «Наполеоном» из кулинарии на углу.
— Тамара Ильинична, это вам, к чаю, — он протянул пакет, улыбнулся. — А колонку я присмотрел уже, Серёга посоветовал. Ой, не Серёга, Лёха. Неважно. Хорошую, итальянскую.
— Проходи, Глеб, — сказала мама. Не взяла пакет. Глеб постоял с ним в руке и поставил на тумбочку в коридоре.
Нелли пришла через десять минут. В том же коралловом платье, с влажными от мороси волосами. Обняла маму, обняла Веру, клюнула Глеба в щёку.
— Ой, чай! Как хорошо. На улице жуть.
Они сели. Глеб на своё место, у окна. Нелли напротив, где сидела на дне рождения. Мама с краю, у колонки. Вера встала.
Она вынула из сумки пачку листов и положила на середину стола. Прямо на торт, на прозрачную крышку коробки.
— Это забыли у мамы, — сказала Вера. — В понедельник.
Нелли посмотрела на листы и побелела так, что веснушки на носу стали видны каждая отдельно. Глеб потянулся, взял верхний, прочитал. Положил обратно. Кадык у него снова дёрнулся.
— Вер, — сказал он.
— Подожди. Я ещё не закончила.
— Вер, это не…
— «Голосовое сработало», — прочитала Вера вслух, не глядя в бумагу. Она помнила наизусть. — «Маму бери в понедельник, Вера на работе до шести».
Тишина была такая, что слышно было, как в колонке шипит фитиль.
— Нель, — сказала Вера. — Ты плакала в том голосовом. Две минуты. Я слушала его, сидя на ванне. Два раза.
Нелли открыла рот. Губы у неё дрожали.
— Я правда плакала, — сказала она. — Я правда… Вер, я не притворялась. Мне правда было плохо.
— А потом написала ему, что сработало.
— Потому что он спросил! Он каждый вечер спрашивал, как ты, что ты, простила или нет! Я не знала, что ему отвечать!
— Нелли, хватит, — резко сказал Глеб.
— Сам хватит! — сестра повернулась к нему, и в голосе у неё прорвалось что-то, чего Вера раньше не слышала. Злое, усталое, давнее. — Это ты придумал! Ты мне позвонил в августе! Ты говорил, что Вера согласится, что она всегда соглашается, что я дура, если упущу! Ты говорил, мне тридцать шесть, и я так и сдохну в этой однушке!
— Не ори.
— Я не ору!
Мама встала. Стул под ней скрипнул по линолеуму. Она подошла к колонке, выключила её, и в кухне вдруг стало очень тихо, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.
— Нелличка, — сказала мама. Голос у неё был ровный, низкий, учительский, тот, которым она двадцать восемь лет вела русский и литературу в школе за углом. — Ты мне сказала, что Вера согласна. Ты мне в глаза это сказала. В этой кухне.
Нелли смотрела на маму и молчала. Подбородок у неё сморщился, как у маленькой.
— Мам, я…
— Я не закончила. — Мама повернулась к Глебу. — А ты, Глеб, сидишь за моим столом пятнадцать лет. Я тебе на свадьбу отдала папины запонки. Ты их носишь?
Глеб опустил глаза.
— Не ношу, — сказал он. — Потерял.
— Вот, — сказала мама. — Вот.
Она села обратно на табуретку и закрыла лицо ладонями.
Вера стояла у стола. Внутри было так же гладко и пусто, как все эти две недели, но теперь эта пустота была другая. Не как в квартире после ремонта. Как в квартире перед переездом, когда вещи уже в коробках и эхо от шагов.
— Глеб, — сказала она. — Я завтра иду к юристу.
— Вер, ну подожди. Давай дома. Давай без мамы.
— Мы уже всё обсудили без мамы. Ты с Нелли. На балконе.
— Я исправлю. Я…
— Ты уже исправлял. Две недели. Варил мне кофе.
Он встал. Шагнул к ней, протянул руку, хотел, наверное, взять за плечо. Вера не отступила, но посмотрела на его руку, и он остановился сам. Кольцо было на пальце. Он опять крутил его, большим пальцем, по кругу.
— Ты меня не любишь, что ли? — спросил он вдруг. С обидой. Как ребёнок, которого не взяли на карусель. — Пятнадцать лет, Вер. И из-за одного разговора.
Вера помолчала. Она думала, что ответит длинно. Что скажет про табличку в телефоне, куда пятнадцать лет вбивала его обеды. Про то, как переводила деньги на его карту, когда он «забывал» кошелёк. Про шарлотку. Про то, что удобная это не про характер, а про то, как с человеком обращаются, когда он не смотрит.
— Не из-за одного, — сказала она. — Иди, Глеб. Ключи от машины у тебя. Я на такси.
Он ушёл. Нелли осталась.
Сестра сидела над чашкой остывшего чая и не поднимала глаз. Мама ушла в комнату, прикрыла дверь, и было слышно, как она там включила телевизор, негромко, на каком-то концерте.
Вера убрала со стола колбасу. Сыр. Сложила печенье обратно в пачку. Торт так и остался лежать на краю, под бумагами, нетронутый.
— Ты меня теперь ненавидишь, — сказала Нелли. Не спросила. Сказала.
— Нет.
— Врёшь.
— Нет, Нель. Я пока вообще ничего не чувствую. Ни к кому.
Нелли подняла голову. Тушь у неё размазалась под глазами, серыми, как у Веры, только круглее.
— Знаешь, почему я согласилась? — сказала она. — Не из-за квартиры даже. Я тебе всю жизнь завидовала. Всю жизнь. Ты старшая, ты умная, ты у папы любимая. У тебя муж, ребёнок, своя квартира, работа нормальная. А я ногти пилю в салоне с перегоревшей вывеской и живу с Артёмом, который мне за три года даже кольцо не купил. И тут Глеб звонит и говорит, что ты удобная. Что тебе ничего не стоит. Что у тебя и так всё есть. И я подумала: а правда. А почему всё ей.
Вера слушала. Слова падали медленно, одно за другим.
— И я тогда засмеялась, на балконе, — сказала Нелли, — потому что мне стало приятно. Понимаешь? Что кто-то сказал про тебя плохо. Мне стало приятно, Вер. Вот за это мне стыдно больше, чем за бумаги.
Она заплакала. Не так, как в голосовом. Некрасиво, с подвываниями, вытирая нос тыльной стороной ладони, с бежевыми ногтями и золотой полоской.
Вера стояла у раковины. За её спиной была форточка, приоткрытая, как всегда. Мама никогда её не закрывала, из-за колонки.
Она могла бы подойти и обнять. Как на похоронах папы. Положить голову сестры себе на колени и гладить по рыжеватой стрижке. Руки помнили, как это делается.
Вера взяла с сушилки кружку с отбитой ручкой. Налила в неё воды из чайника, ещё тёплой. Поставила перед Нелли.
— Попей, — сказала она. — И езжай домой. Я позвоню. Не завтра.
Юрист был молодой, лет двадцати восьми, в очках с толстой чёрной оправой, и говорил очень быстро, как будто боялся, что клиент передумает и уйдёт.
— Так, у вас несовершеннолетний ребёнок, дочь, пятнадцать лет. Значит, только через суд, через мировой, ЗАГС тут не вариант, даже если супруг согласен. Он согласен?
— Не знаю.
— Ну, если не согласен, суд может дать срок на примирение, до трёх месяцев. Это стандартно. Имущество делить будете?
— Квартира в ипотеке, на двоих. Машина его.
— А кредит? Тот, что на нём?
— Он брал его на бизнес. Без меня. Я не знала.
Юрист поправил очки.
— Это важно, — сказал он. — Если докажем, что деньги ушли не на нужды семьи, долг остаётся на нём. Документы по автосервису есть?
Вера достала из сумки папку. Всё, что нашла дома за два вечера: договор аренды помещения в гаражном кооперативе, чеки на подъёмник и компрессор, распечатку того самого письма из банка. Сложено по датам, пронумеровано, с закладками. Бухгалтер.
Юрист полистал, присвистнул.
— Вы прямо подготовились.
— Я пятнадцать лет вела семейный бюджет, — сказала Вера. — Только не знала, что он не весь.
Алименты на Соню он посчитал тут же, на калькуляторе в телефоне: четверть дохода, раз ребёнок один, до восемнадцати. Спросил, с кем останется дочь. Вера сказала, что с ней. Что Соня сама так сказала, вчера вечером, когда Вера ей всё рассказала, без подробностей про тётю Нелли, только про кредит и про то, что папа врал.
Соня тогда долго молчала. Сидела на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати, и крутила в пальцах резинку для волос. Потом спросила:
— А папа будет приходить?
— Если захочет. Он твой папа.
— А ты из-за денег?
Вера села рядом с ней на пол. Пол был холодный, ламинат, который они с Глебом клали сами, семь лет назад, ругаясь из-за каждой планки.
— Не из-за денег, — сказала она. — Из-за того, что он решал за меня. За моей спиной. И думал, что я не замечу.
— А ты заметила.
— Случайно. Форточка была открыта.
Соня хмыкнула. Потом положила голову ей на плечо, как давно не клала, лет с двенадцати.
— Мам, ты знаешь, что ты совсем не удобная? — сказала она. — Ты вообще-то вредная. Ты меня до одиннадцати домой загоняешь.
Вера засмеялась. Так засмеялась, что пришлось вытирать глаза рукавом.
Заявление о расторжении брака она отнесла в мировой суд в начале октября, в четверг, в обеденный перерыв. Секретарь, пожилая женщина с фиолетовой прядью в седых волосах, приняла бумаги, поставила входящий номер, оторвала корешок и протянула Вере.
— Повестку пришлём, — сказала она. — Следующий.
И всё. Вера вышла на крыльцо. Было солнечно и холодно, по асфальту катились листья, у ворот суда курил охранник. Она стояла с корешком в руке и ждала, что сейчас что-то случится. Защиплет в носу. Подогнутся колени. Захочется позвонить кому-нибудь.
Ничего не случилось. Она сунула корешок в паспорт, а паспорт в сумку, и пошла к метро.
Глеб звонил три раза в неделю. Первые дни он кричал, потом просил, потом замолчал на четыре дня, а на пятый прислал длинное сообщение, где извинялся, писал, что снял комнату у Лёхи, что ходит к психологу, что понял, каким был. Вера прочитала. Ответила: «Получила. Соню забираешь в субботу?» Он ответил: «Да». Без сердечка.
Нелли не звонила. Мама сказала, что Нелли приходила к ней в воскресенье, сидела на кухне два часа и ничего не говорила, а потом помогла вымыть окна и ушла. Мама сказала это осторожно, глядя в сторону, как будто боялась, что Вера рассердится.
— Пусть приходит, мам, — сказала Вера. — Она твоя дочь.
— И твоя сестра.
— И моя сестра. Я не забыла.
Мама кивнула и больше ничего не спросила.
Колонку поменяли в ноябре. Вера сама нашла мастера, сама заказала, сама встретила его у мамы в субботу утром. Мастер, грузный мужчина с усами, сопел, отвинчивал старую, ругался на прежнюю проводку и в конце концов поставил новую, белую, с электронным розжигом и цифрами на маленьком экране.
— Теперь хоть не рванёт, — сказал он и ушёл, оставив на полу кусочки изоленты.
Мама крутила ручку и восхищалась, что вода идёт ровная, не кипяток, не ледяная, ровно какая надо. Как в гостинице. Позвала Веру попробовать.
Вера подставила руку под кран. Вода была тёплая. Просто тёплая, ничего особенного. Кожа на тыльной стороне ладони давно зажила, и даже розоватого пятна не осталось.
Пока мама варила кашу, Вера мыла посуду. Привычно, у раковины, лицом к окну. Форточка над ней была приоткрыта. С балкона тянуло холодом и соседским борщом с третьего этажа. Никто там не курил.
На сушилке стояла белая кружка с отбитой ручкой. Вера взяла её, вытерла вафельным полотенцем с петухами. Один раз провела, по кругу, и поставила на полку.
В коридоре звякнул звонок.
— Это Нелличка, — сказала мама, не оборачиваясь от плиты. Сказала тихо, ровно, но половник в её руке замер над кастрюлей. — Она обещала зайти. Я не знала, как тебе сказать.
Вера стояла у раковины. Вода из нового крана тихо стекала в слив, ни горячая, ни холодная. Звонок прозвенел второй раз, короче, неуверенно, как будто тот, кто стоял за дверью, уже был готов развернуться и уйти.
Она закрыла кран. Повесила полотенце на крючок, ровно, углом к углу.
И пошла открывать.
