Кружка ударилась о край стола, отскочила и легла набок. Не разбилась — это была старая бабушкина, советская, толстое стекло. Чай растёкся по плитке тёмным веером и пополз под холодильник.
– Лен. Тряпку.
Мать сидела напротив и спокойно дула на свой чай. В соседней комнате Кирилл бубнил задачу про скорость – «два икс минус три, пап говорил так нельзя…» Папу он видел раз в полгода и говорил «папа говорил» обо всём, даже о том, чего папа никогда не говорил.
– Мам. Что ты сейчас сказала?
– Что в марте уезжаю. Квартиру выставила в среду. Уже трое смотреть приезжали. Один, кажется, серьёзный – мужчина с женой, им двушка как раз нужна.
Я опустилась на корточки и стала собирать чай. Тряпка тут же стала горячей.
– В Краснодарский?
– В Краснодарский. Я тебе про Крымск говорила.
– Ты не говорила.
– Говорила. В январе ещё. Ты не слушала.
Мать у меня такая – сообщает важное между «передай хлеб» и «пора кота кормить». А потом, когда я переспрашиваю, выясняется, что она «давно говорила, просто ты не слушала». Так было с летним лагерем для меня, с её разводом с отцом, с продажей дачи в Кудряшах. Она не обсуждает. Она ставит в известность.
– Мам. Кириллу двенадцать. У меня сейчас квартальная отчётность, я по двенадцать часов сижу. Ты же знаешь, как это бывает.
– Знаю.
– Мам, ты что, бросаешь нас?
Она поставила кружку. Снаружи с балкона соседей сверху капало – у них опять прорвало шланг от стиралки, второй раз за зиму.
– Лен. Я не бросаю. Я уезжаю. Это разные вещи.
– Это одно и то же.
– Нет, доченька. Это не одно и то же. Просто тебе так удобно слышать.
Я выбросила тряпку в раковину и не отжала. Села напротив. Кирилл из комнаты крикнул: «Мам, а если велосипедист едет навстречу?» – я ответила «секунду, сынок» и не пошла.
– Сколько ты хочешь за квартиру?
– Шесть двести. Уйдёт за пять девятьсот, наверное. Уже звонили торговаться.
– А там что? Дом?
– Дом. Сорок шесть квадратов. С участком четыре сотки. Абрикосы. Виноград. Туалет, правда, на улице, но я уже договорилась – летом сделают тёплый.
– Сколько он стоит, твой дом?
– Три двести. Останется на ремонт, на жизнь, на всё.
Она перечисляла так, будто давно складывала цифры в блокнот. Не сию секунду. Не на коленке. Месяцами. И ни разу мне не сказала.
– Мам. Я одна тяну. Ты это понимаешь?
– Понимаю, Леночка. Я тоже тянула одна. Пять лет за тебя, пять за внука. Десять лет.
– Я не просила.
– Не просила. Но и не отпускала.
Я посмотрела на неё. Шестьдесят три года, седые волосы, забранные в пучок шпилькой, на руке – её золотое кольцо, бабушкино, тонкое, изношенное до оловянного блеска по краям. Она сидела на моей кухне как чужая. Будто уже уехала. Будто этим разговором просто формально закрывала за собой дверь.
– Мам. Ты что, на всю жизнь?
– На всю.
Я не сразу вспомнила тот вечер. Он всплыл ночью, когда я лежала и не могла спать, считала трещины на потолке и думала, как буду водить Кирилла на самбо во вторник в семь утра, если у меня в это время созвон с московским офисом.
Февраль две тысячи девятнадцатого. Я только-только развелась, мне тридцать один, Кирюхе семь. Я тогда впервые после развода вышла «на люди» – коллега звала на день рождения в кафе на Красном проспекте. Мать приехала с сумкой – борщ в банке, котлеты в контейнере, упаковка пельменей. Кирилла увела к себе ночевать.
– Иди, Лен. Иди посиди по-человечески. Я тебе ключ не отдавать буду, а то ты передумаешь.
Я пошла. Выпила больше, чем хотела. Танцевала под Серёгу, плакала в туалете, потом ещё пила. Меня привёз таксист в полтретьего. Я вошла в свою квартиру и сразу легла – в одежде, в туфлях, на покрывало.
В шесть утра я проснулась от того, что в коридоре звонил мамин телефон. Не мой. Её. Она оставила его у меня, потому что когда-то перепутала зарядки.
Я встала, дошла до тумбочки. На экране – мужское имя. «Виктор». Я смотрела, как трубка мигает, и не могла понять, кто это.
Дотянулась до зеркала. Услышала через стенку – мать у меня в кухне разговаривала по своему второму, кнопочному.
– Витенька, ну ты не сердись. Я не смогу сегодня. У меня внук. Лена позвонила, ей плохо, я тут осталась. Да. Да, я понимаю. Витя, ты пойми – у меня дочка одна, ну как я… Я понимаю. Понимаю. Ну, всего тебе.
Тишина. Потом – вздох. Длинный, как у человека, который что-то долго держал и наконец выпустил.
Я стояла в коридоре и не дышала. Я не знала, что у мамы есть Витя. Я не знала, что у мамы вообще что-то может быть. Мама – это мама. Она забирает Кирюху. Она готовит. Она всегда трубку берёт со второго гудка.
Я вернулась в постель. Через десять минут вышла на кухню – мать стояла у плиты, в фартуке, варила овсянку.
– Ой, проснулась. Голова болит? Сейчас компот налью.
И больше ни слова. Ни про Витю, ни про вчера, ни про то, что у неё, оказывается, была своя жизнь, которую она в шесть утра отменила ради моей.
Я тогда сделала вид, что не слышала. Очень хорошо сделала. Так хорошо, что и сама забыла – на шесть лет. Пока в три часа ночи на моём потолке не зашевелились трещины.
Я позвонила покупателям через три дня.
Нашла объявление на «Авито». Номер был не материн – риелторский. Я представилась «потенциальным покупателем», попросила показать второй раз, для жены. Парень-риелтор, голос усталый, сказал – приезжайте.
Я не приехала. Вместо этого позвонила в агентство по другому номеру и сказала – не своё имя, мужским тоном по возможности:
– Здравствуйте, я по квартире на ОбьГЭСе. У меня вопрос – мне сказали, там перепланировка несогласованная и собственница вроде не одна, а с дочерью на праве пользования. У вас всё чисто?
– Откуда у вас эта информация?
– От бывших соседей. Я просто проверяю.
– Я перезвоню вам, выясню.
Я положила трубку и почувствовала такое скверное, тяжёлое, унизительное – будто украла что-то из чужого кармана и пока никто не видел. Перепланировки в маминой квартире не было. На праве пользования – меня тоже не было, я давно выписалась. Я солгала в чужое ухо, чтобы у моей матери сорвалась её жизнь.
Через четыре часа позвонила мама.
– Лен.
– Что?
– Лена. Это ты звонила Сергею Анатольевичу?
– Какому?
– Риелтору. Про перепланировку. Он мне сейчас час мозг ел, пришлось ему техпаспорт фотографировать, отправлять. Он говорит – голос женский, средних лет.
Я молчала.
– Лен. Ты слышишь меня?
– Слышу.
– Это ты звонила?
– Мам.
– Лена. Это ты?
– Я.
Пауза. Я слышала, как у неё на том конце шумит чайник – значит, она на кухне, значит, села или стоит, опираясь о стол. Я знаю эту её позу.
– Лен. Ты хочешь решать за меня?
– Мам, я просто…
– Сколько раз за тридцать семь лет ты на меня обижалась, что я решаю за тебя? Лагерь помнишь? Институт помнишь, когда я тебе на бухгалтера сказала, а ты хотела на филфак? Ты мне это припоминала десять лет, Лена. Десять лет.
– Мам.
– А теперь сама. То же самое. Только хуже – я хотя бы тебе в глаза говорила. А ты – чужому мужику по телефону, врёшь, прячешься.
Голос у неё был такой, какого я не слышала никогда. Не злой. Холодный. Медицинский. Так доктор зачитывает диагноз.
Из соседней комнаты Кирилл. Я и не знала, что он дома – думала, он у друга на районе. Стоял в дверном проёме в носках, в одном – дырка на большом пальце.
– Мам. Ты бабушке зачем такое сделала?
Я положила трубку лицом вниз.
– Кирюш. Ты подслушивал?
– Я не подслушивал. Я воды шёл налить. И всё слышно было.
– Кирилл, иди к себе.
– Мам. Бабушка хочет уехать к морю. Пусть едет. Что мы, маленькие?
Двенадцать лет ему. Стоял в одном носке с дыркой и говорил мне то, чего я сама себе сказать не могла.
Маму я провожала в марте, седьмого числа. Поезд «Новосибирск – Анапа», вагон купейный, нижняя полка. Билет двенадцать тысяч с копейками – она мне его показывала за неделю, как ребёнок показывает дневник с пятёркой.
На вокзале было людно, женщины с букетами, мужчины с тележками. Восьмое марта на носу. Кирюха нёс материну сумку – маленькую, синюю, на колёсиках. Большой контейнер с вещами она отправила транспортной компанией ещё в пятницу.
– Мам, ты звонить будешь?
– Буду. По вторникам.
– Почему по вторникам?
– Потому что у меня в воскресенье рынок, в понедельник стирка, в среду я в храм собралась попробовать сходить. А во вторник дома сижу.
Я смотрела на её список, который она зачитывала, и понимала – у неё уже есть жизнь. Без меня. Уже расписанная по дням. Я в ней – во вторник.
Кирюха обнял её и заплакал. Он редко плачет, последний раз – в семь лет, когда хомяк умер. Сейчас стоял, прижавшись к её куртке, и плечи у него тряслись.
– Бабуль. Ты приедешь?
– Приеду. Летом. Ты сам приедешь, Кирюш. На каникулы. Будем абрикосы есть, я тебе на чердаке кровать поставлю.
– Я уже большой для чердака.
– Тем более. Большим на чердаке самое то.
Она его поцеловала, отстранила, отвернулась. Ко мне подошла последней. Я стояла сухо. Не от силы – от того, что внутри будто отключили розетку. Не больно, не страшно, просто пусто.
– Лен. Не сердись.
– Я не сержусь.
– Сердишься. Это ничего. Это пройдёт.
Она обняла меня коротко, как обнимают на перроне – лёгкими руками, чтобы не разреветься. Поднялась в вагон. Помахала через окно. Поезд тронулся.
Кирилл взял меня за руку. Двенадцать лет, ладонь уже больше моей.
– Мам. Поехали домой.
В метро ехали молча. Дома я открыла холодильник – там стояли четыре банки маминого борща, упаковка пельменей и кастрюля с пловом. На неделю. Она приготовила нам на неделю вперёд.
Полгода прошло – как, я и сама не поняла.
Няня нашлась через знакомых – тётя Света, шестьдесят лет, бывшая воспитательница, забирает Кирилла из школы и сидит до моего конца рабочего дня. Двадцать пять тысяч в месяц. У меня раньше эти деньги уходили на «маме на лекарства» – она брать отказывалась, я их клала ей в сумку, она потом возвращала в конверте на день рождения Кирилла. Теперь конвертов не будет – значит, на тётю Свету и хватит.
Кирилл сам ходит на самбо. Я разрешила. Раньше боялась, теперь – нет. Один раз он опоздал на тренировку, потому что зашёл к другу. Тренер позвонил – я извинилась, и больше он не опаздывал.
Мама звонит по вторникам. Ровно в семь по новосибирскому. Рассказывает про абрикосы – их в этом году много, варенье варит, банки у соседки берёт. Про то, как поставила тёплый туалет. Про кота, которого подобрала на улице – серый, кривоухий, зовут Гриня. Про то, что подружилась с какой-то Мариной Семёновной из соседнего дома, ходят вместе на пляж, хотя мама плавать не умеет – просто сидит на гальке и смотрит.
Голос у неё помолодел. Не знаю, как это объяснить. Те же интонации, тот же тембр – а помолодел. Так бывает, когда человек кладёт груз и распрямляется.
В августе я столкнулась в подъезде с её бывшей соседкой – тётя Тамара, со второго этажа, мама с ней дружила тридцать лет. Я зашла маме на квартиру забрать оставшиеся книги для Кирилла – покупатели разрешили, ключ был у меня.
– Ленка, ты ли? Я и не узнала. Как мама?
– Хорошо. Освоилась.
– Молодец Зойка, что уехала. Я говорю – правильно сделала. Своё пожить надо.
– Конечно, тёть Том.
– А то некоторые матери до седых волос детям пелёнки стирают. И внукам. И правнукам. А свои годы – тю-тю, в форточку.
Я кивала. Тётя Тамара смотрела на меня поверх очков, и в глазах у неё было что-то такое прицельное, неслучайное.
– Ты, Ленка, не обижайся на мать. Она правильно сделала. Я тебе скажу как соседка – она ж свою жизнь под тебя положила. Я помню, как вы развелись с этим твоим, как его, Артёмом, что ли. Зойка ко мне тогда пришла, села на диван и говорит: «Тамар, я внука теперь до пенсии тащу». А ей пятьдесят восемь было, ты сама посчитай – какая у неё пенсия в пятьдесят восемь.
Я стояла на лестничной клетке с пакетом учебников и не знала, куда деть лицо.
– Так что молодец Зоя. И ты молодец, что отпустила. Не каждая отпустила бы.
Я не стала ей объяснять, что не отпустила. Что звонила риелтору. Что врала про перепланировку. Что в тридцать семь лет вела себя как обиженная семилетняя. Тётя Тамара решила за меня – что я хорошая дочь. Я не стала её разубеждать. Соврала во второй раз молчанием.
В июле мы с Кириллом поехали к маме. Поезд шёл двое с половиной суток. Кирюха всю дорогу смотрел в окно, ел доширак из пакета, спал, опять смотрел.
Дом маленький. Зелёный забор, низкая калитка. Двор крошечный, но во дворе – абрикосовое дерево, и оно действительно сыпало плодами, прямо в траву, я такого никогда не видела. Мама вышла нам навстречу в халате, без помады, загорелая до коричневого. Помолодела лет на десять. Серьёзно.
Кирилл бросился к ней. Я подошла последней.
– Мам.
– Доехали? Заходите. Я окрошку сделала.
Дом пах деревом, абрикосами, чем-то старым и тёплым. Кот Гриня лежал на табуретке и не пошевелился, когда мы вошли.
Мы прожили у неё неделю. Говорили мало. Просто сидели рядом – на крыльце, в саду, вечером на лавочке у соседей. Кирилл лазил по абрикосу, пачкался, мама ему стирала футболки в тазу, развешивала на верёвке. Я смотрела, как она это делает – медленно, по-стариковски, но без надрыва. У неё не было этого вечного «я устала», которое было все мои детские годы.
Один раз вечером, на крыльце, она сказала:
– Лен. Ты ж не обижайся на меня. Я тебя люблю.
– Я не обижаюсь, мам.
– Обижаешься.
– Уже меньше.
– Это хорошо. Это пройдёт совсем.
Мы посидели молча. Где-то лаяла собака. Пахло пылью и поливом – у соседей шёл шланг.
– Мам. А Витя? Ну, тогда. В девятнадцатом.
Она посмотрела на меня. Долго.
– Слышала, значит.
– Слышала.
– Чего ж не сказала ничего тогда?
– Не знаю.
– И я не знаю. Витя был хороший. Отставной военный, вдовец. Мы три месяца виделись. Я ему сказала тогда – у меня внук, не получится. Он подождал ещё месяц, потом нашёл другую. Правильно сделал. Я б тоже так.
Она встала, отряхнула халат и пошла в дом ставить чайник. Я осталась на крыльце. Кирилл ловил кузнечика в траве. Темнело.
Обратно мы ехали тем же поездом. Кирилл уснул на верхней, обняв подушку. Я смотрела в окно – проплывали степи, потом лесостепь, потом пошли тёмные ёлки, и я поняла, что мы уже близко к дому.
Я думала о том, что мать никого не предала. Что моя злость на неё была злостью на саму себя – за то, что я слишком долго не училась стоять одна. Что Витя – это не Витя, это вся материна жизнь, которую она положила под мою. И что я двенадцать лет ела эту жизнь, не замечая, что ем.
Не стало хуже. Не стало лучше. Стало по-другому.
Только в редкие вечера, когда Кирюха уже спит, а я остаюсь на кухне одна, я ловлю себя на том, что машинально смотрю в телефон – нет ли пропущенного. Раньше там всегда был мамин. Теперь – по вторникам. А во все остальные дни – тишина, в которой я учусь дышать.
Правильно я тогда сделала, что позвонила тому риелтору? Или должна была сразу отпустить, без скандала, без вранья, без этого позора, о котором я матери даже толком не извинилась? Я ведь так и не извинилась. Сказала «прости» один раз, в марте, в подъезде, и она отмахнулась – «ладно, Лен». А по-настоящему – нет, не сказала. Это считается извинением или нет?
Абрикосы у мамы во дворе сыплются прямо в траву. А я полжизни думала, что их кто-то должен подбирать.
