Лена выгребала из-под кровати в дальней комнате чужие носки, фантики от чупа-чупсов и почему-то одну кроссовку сорок второго размера, когда в спину прилетело:
— Леночка, а полотенца где? Гости же завтра, надо чтоб всё свеженькое.
Она разогнулась, держа в руке эту кроссовку. Завтра. Значит, маме Олега уже позвонили, значит, билеты куплены, значит, ей опять не сказали, а поставили перед фактом — как ставят чайник.
— Какие гости, Тамара Петровна?
— Так наши же. Я, Зоечка моя со мной, ну и Светка с пацанами подтянётся числа десятого. До конца июля, как обычно.
Как обычно. Третий год это «как обычно».
Дом им достался от Лениной бабушки — старый, у самой горы, в пятнадцати минутах пешком от моря, если не считать тот подъём обратно, на котором у любого нормального человека отнимаются ноги. Бабушка умерла, оставив внучке две комнаты, мансарду, виноград во дворе и долги по членским взносам в кооперативе. Лена с Олегом продали свою однушку в Туле, добавили, перебрались. Думали — рай. Своё, у моря, живи да радуйся.
Радовалась она ровно до первого лета.
Потому что выяснилось: когда у твоей родни дом в Анапе, ты больше не невестка. Ты — направление. Тебя бронируют.
Первой приезжала свекровь. Тамара Петровна не приезжала одна никогда — она приезжала с Зоечкой, подругой по санаторию, женщиной с пятью чемоданами и диетой, в которой нельзя было почти ничего, кроме того, что Лена должна была отдельно покупать и отдельно готовить. Потом подтягивалась золовка Светлана — сестра Олега, с двумя мальчишками девяти и одиннадцати лет, которые относились к дому как к декорации в компьютерной игре: что не приколочено — сломать, что приколочено — расшатать.
И всё это — на Ленины руки, Ленины кастрюли, Ленины деньги.
— Леночка, ты ж местная теперь, ты знаешь, где дешевле, — говорила Тамара Петровна, разворачивая шезлонг во дворе. — Ты купи, а мы потом сочтёмся.
Сочтёмся. За три года не сочлись ни разу.
Вечером она дождалась, пока Олег вернётся с работы — он устроился в порту, по сменам, — и положила перед ним на стол листок. Обычный, в клетку, вырванный из тетрадки сына.
— Садись. Считаем.
— Лен, я устал.
— Я тоже устала. Третий год. Садись.
Он сел. Олег был мужик незлой, но из тех, у кого позвоночник как будто из пластилина — гнётся туда, куда мама дунет. С матерью спорить не умел с детства, со Светкой — тем более. Его коронная фраза была: «Ну а что я сделаю?»
— Смотри, — Лена постукивала ручкой по бумаге. — Едят они тут пять недель. Шесть человек, считая твоих племянников, которые жрут как взрослые. На еду в день уходит минимум полторы тысячи. Это сорок пять тысяч за их заезд. Электричество — они кондиционеры не выключают вообще, я в июле счёт получила одиннадцать тысяч, при том что зимой у нас две выходит. Вода. Стиралка крутится без остановки. Газ. Я молчу, что я их вожу в Витязево, на Утриш, в дельфинарий — это бензин, это мои нервы. И за всё это — сколько они платят, Олег?
Он молчал, разглядывал клетки на листке.
— Я тебе скажу. Ноль. Свекровь один раз привезла банку варенья и сказала «это вам гостинчик». Вот и весь гостинчик.
— Ну мать же. Как с матери-то?
— А как с меня? — Лена положила ручку. — Я с мая до сентября — повар, горничная, прачка и водитель. Без выходных. В прошлом году я к морю спустилась два раза. Два, Олег. Я живу в Анапе и не вижу моря.
Он долго тёр лицо ладонями. Потом сказал то, чего она от него за восемь лет ни разу не слышала:
— Хорошо. Либо платят, либо не едут.
Лена даже не поверила.
— Это ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно. Только… — и тут пластилин дал о себе знать, — только ты сама им скажи. Я не смогу. Меня мать с потрохами съест.
Вот так. Решение мужское, а грязная работа — опять её.
Ну хорошо. Хоть так.
Они сели и составили прайс. Лена считала честно, по-божески. Взяла среднюю цену по соседним гостевым домам — там койко-место в сезон шло от полутора тысяч с человека в сутки — и поставила свою цену вдвое ниже. Восемьсот рублей с человека в день, дети — половина. Со своей едой и уборкой. По-родственному.
— Это в два раза дешевле любого гостевого дома на нашей улице, — сказала она. — Дешевле некуда. Это даже не заработок, это чтоб я хоть в ноль вышла.
— Угу, — сказал Олег и пошёл смотреть, как там виноград.
Звонить пришлось ей.
— Тамара Петровна, я по поводу приезда. Мы тут с Олегом подумали…
— Ой, Леночка, и хорошо, что позвонила, я как раз Зоечке говорю — надо узнать, везти ли нам свои простыни или…
— Тамара Петровна. — Лена закрыла глаза. — Мы решили брать с гостей за проживание. Восемьсот рублей в день с человека. С детей половина.
В трубке стало так тихо, что слышно было, как у свекрови на той стороне работает телевизор.
А потом началось.
— Что?.. Лена, ты… ты с кого собралась деньги-то брать? С меня? С матери Олега ты деньги брать собралась?!
— Не с вас лично, со всех. Это…
— С семьи деньги берёшь?! — голос свекрови взлетел так, что Лена отодвинула телефон от уха. — Да я тебя как родную! Я Олежке говорила — бери Леночку, она хозяйственная! А ты! Это что ж за времена пошли, мать к сыну приехать не может, чтоб с неё за порог не содрали?!
— Тамара Петровна, я три года…
— Знаешь что?! Не нужен мне твой дом! Я к Светке поеду, в Воронеж, она хоть с матери копейки не считает!
Гудки.
Лена постояла с телефоном в руке. Внутри было пусто и одновременно как-то звонко. Сделала. Сказала. Живая.
Светлана позвонила сама, через час. Голос медовый — а под мёдом стекло.
— Лен, ну ты чего, а? Мама в слезах. Ты деньги-то с неё зачем? Она же на пенсии.
— Свет, пенсия у неё двадцать восемь тысяч, я знаю, она сама хвасталась. А я на ваших заездах в минус ухожу.
— Так это ж семья! У семьи денег не берут! — золовка повторяла за матерью слово в слово, будто их по одному учебнику учили. — Мы ж не чужие! Я думала, мы родные люди, а ты нас как… как постояльцев каких-то!
— А вы и есть постояльцы, Свет. Только бесплатные. Пять недель.
— Да ты понимаешь, что я с двумя детьми, на одну зарплату? Где я тебе восемьсот рублей в день возьму?!
И вот тут Лена сказала то, что давно держала за зубами:
— А в Турцию ты в прошлом сентябре на что слетала? Ты ж всем фотографии показывала. Всё лето у нас бесплатно прожила, а в сентябре — пять звёзд, всё включено. Значит, деньги есть. Просто на меня их тратить не хочется.
Тишина. Потом — холодно:
— Дура ты, Ленка. Жадная дура. Олег тебя бросит, попомни.
Гудки. Второй раз за день.
Странно, но реальность раскололась ровно пополам, как яблоко под ножом.
Тамара Петровна со своей Зоечкой обиделась насмерть и не приехала. Светлана — тоже. Зато объявился двоюродный брат Олега, Витя, с женой, которых раньше и калачом было не заманить, потому что при свекрови они себя чувствовали как на допросе. Эти приехали, заплатили без разговоров, ещё и продукты свои привезли, и за внука Лениного — мальчишки на каникулах сдружились — вызвались присмотреть, пока Лена с Олегом сходят вечером к морю.
К морю. Вдвоём. В июле.
Лена стояла по колено в воде, смотрела, как солнце садится в эту тёплую муть, и не помнила, когда последний раз ей было так… никак. Хорошо-никак. Когда не надо бежать, готовить, считать, кого ещё не покормили.
— Видишь, — сказал Олег, — а ты боялась.
— Это ты боялся, — не удержалась она. Но беззлобно.
Лето вышло тихое. Витя с женой уехали в начале августа, заплатили, обнялись на прощание, сказали — на будущий год снова. Дом стоял чистый, прохладный, свой. Виноград наливался. Лена впервые за три года прополола свои цветы не урывками, а в охотку. Свозила сына на Утриш — не потому что надо развлекать гостей, а потому что сами захотели.
Она почти забыла про скандал.
Пока не зашла соседка Галина — баба громкая, доброжелательная и абсолютно без фильтра между тем, что слышит, и тем, что говорит.
— Лен, ты не серчай, я тебе как соседка по-честному скажу. Тут Витя ваш, как уезжал, разговорился. Так вот, свекровь твоя по всей родне раззвонила, будто ты их из дому выгнала. Жадная, мол, стала, как дом получила, нос задрала, с родной матери мужа за ночлег дерёт. А Светка твоя где-то в интернете написала — без имён, но все ж поняли. Про то, как «деньги людей портят». И что Олег у тебя под каблуком.
Лена вытерла руки о фартук.
— И что, поверили?
— Да кто как. Кто свекровь твою знает — те молчат, всё понимают. А кто издалека — те, конечно, ахают, ох бедная Тамара. Я одной такой и говорю: а ты сама-то к дочери приедешь да пять недель на её шее сиди, простыни ей пачкай задаром — поглядим, что дочь запоёт. Она аж поперхнулась.
Галина ушла.
Лена постояла во дворе. Сорвала виноградину — зелёную ещё, кислую, свело скулы. Где-то там, в Воронеже, сидела свекровь и рассказывала всем подряд, какая бессовестная ей попалась невестка. Где-то Светка собирала лайки под своим постом. И от этого должно было быть обидно — а обидно почему-то не было. Было только немножко горько, как от этой неспелой ягоды.
Из дома вышел сын с мячом, крикнул:
— Мам, мы с Олегом-папой на море, ты с нами?
— Иду, — сказала Лена.
Сняла фартук, повесила на гвоздь у двери. Взяла полотенце — своё, ей теперь хватало своих, — и пошла запирать дом. Ключ повернулся легко, два раза. Она опустила его в карман и зашагала вниз, к воде, не оборачиваясь на чисто выметенный, пустой и наконец-то её собственный двор.
