Галина случайно заметила мужа в кафе с незнакомой девушкой. Двадцать семь лет вместе, и вот он сидит напротив молодой блондинки, держит её за руку. То, что она узнала потом, изменило всё.
Галина увидела их через витрину случайно. Она шла из поликлиники, несла в пакете результаты анализов и думала о том, что надо купить лук, потому что дома кончился, а без лука борщ не борщ.
Кафе называлось «Веранда». Маленькое, на углу Пролетарской и Мира, с жёлтыми занавесками и вечно запотевшими стёклами. Галина проходила мимо сотни раз и ни разу не заглядывала внутрь. А тут остановилась поправить шарф, и взгляд сам упал на окно.
Он сидел за вторым столиком от входа. Напротив него, чуть наклонившись вперёд, сидела девушка. Светлые волосы до плеч, узкое лицо, тонкие запястья. На вид ей было лет двадцать пять, не больше.
Виктор держал её за руку.
Галина не сразу поняла, что стоит на месте уже минуту. Пакет с анализами давил на пальцы, шарф сбился набок, а она смотрела и смотрела, как будто ноги вросли в тротуар.
Двадцать семь лет. Она считала их хорошими. Не идеальными, нет. Бывало всякое: и молчали неделями, и спали в разных комнатах после ссор, и он уезжал к матери на дачу, когда не мог больше выносить её упрёки. Но это было нормальное. Живое. Так у всех.
А это что?
Она отвернулась. Быстро, как будто её могли заметить. Прижала пакет к груди и пошла по тротуару, глядя себе под ноги. Снег хрустел под сапогами, мелкий, колючий, декабрьский. Ветер бил в лицо, и глаза заслезились. От ветра, конечно. От ветра.
Дома она сняла пальто, повесила на крючок и прошла на кухню. Руки действовали сами: чайник, кружка, пакетик чая. Кружка была его, синяя, с трещиной на ручке. Она поставила её обратно и взяла свою, белую.
Села за стол. Чай остывал. Она не пила.
Кто эта девушка? Галина перебирала в голове всех, кого знала. Коллеги Виктора, дочери знакомых, соседки. Никто не подходил. Он работал на заводе мастером смены, ему пятьдесят четыре, у него больная спина и привычка засыпать в кресле после девяти. Откуда у такого человека молодая блондинка в кафе?
Она достала телефон. Набрала его номер, но не нажала вызов. Положила телефон экраном вниз на стол и просидела так ещё минут десять, глядя на стену.
Потом встала и начала чистить лук.
Виктор пришёл в половине восьмого. Как обычно: снял ботинки, повесил куртку, прошёл в ванную мыть руки. Галина слышала, как льётся вода, как он кашляет, как щёлкает выключатель.
— Борщ?
— Борщ.
Он сел за стол. Она поставила тарелку, хлеб, ложку. Они ели молча, и это тоже было как обычно. Виктор отламывал хлеб крупными кусками и макал в бульон. Она смотрела на его руки. Большие, с короткими пальцами, с мозолью на правом указательном от инструмента. Эти руки сегодня держали чужие тонкие пальцы.
— На работе как? Галина спросила это спокойно, даже равнодушно, как спрашивала каждый вечер.
— Нормально. Смена тяжёлая была. Два станка встали.
Он не врал про станки. Он никогда не врал про работу, она это знала. Но кафе было не на пути с завода. Оно было в другую сторону, ближе к центру.
— Ты сразу домой ехал?
— Да. А что?
— Ничего.
Она убрала тарелки. Вымыла. Поставила сушиться. Виктор ушёл в комнату, включил телевизор. Через пятнадцать минут она услышала, как он храпит в кресле.
Галина стояла у раковины и смотрела на свои руки. Красные от горячей воды, с обручальным кольцом, которое давно не снималось с пальца. Она попробовала его покрутить. Кольцо не двигалось.
На следующий день Галина вышла из дома на час раньше обычного. Сказала, что в аптеку, хотя аптека работала до вечера и торопиться было некуда. Она дошла до «Веранды», постояла на противоположной стороне улицы, разглядывая вход.
Кафе было пустым. Ну конечно, десять утра, будний день. Чего она ожидала?
Она зашла. Внутри пахло кофе и чем-то сладким, может быть, ванилью. Стены были обклеены обоями в мелкий цветок, на каждом столике стояла свечка в стеклянном стаканчике. Тихая музыка. Тепло.
Галина села за столик у окна и заказала кофе. Официантка, полная женщина лет сорока в фартуке с подсолнухами, принесла чашку и улыбнулась.
— Вы у нас первый раз?
— Первый.
— Меню посмотрите? У нас пирожки хорошие, с капустой.
— Нет, спасибо. Только кофе.
Она сидела и пила кофе маленькими глотками, рассматривая зал. Второй столик от входа. Вот здесь они сидели. Она представила, как Виктор откидывается на спинку стула, как девушка что-то говорит ему, наклонившись вперёд, и как он берёт её руку.
Живот свело. Она поставила чашку, сжала колени под столом и глубоко вдохнула через нос. Кофе был горьким и слишком крепким для неё.
Дома Галина открыла ноутбук. Старый, тяжёлый, с заедающей клавишей «п». Она зашла в социальную сеть мужа. Пароль она знала давно, Виктор не менял его годами: дата рождения матери, потом цифры «56» через точку. Он вообще не понимал, зачем нужны сложные пароли.
Ничего нового. Последний пост: репост видео про рыбалку, три месяца назад. Друзья: сорок два человека, в основном однокурсники и коллеги. Ни одной молодой блондинки.
Она проверила сообщения. Пусто. Виктор не переписывался ни с кем, кроме бригадира и школьного друга Лёхи из Саратова.
Телефон. Она подождала, пока муж уснёт вечером, и тихо взяла его мобильный с тумбочки. Он не ставил блокировку. Говорил: зачем, мне скрывать нечего.
Звонки: завод, завод, Галина, мать, Лёха, снова завод. Один незнакомый номер. Три дня назад, входящий, длительность четырнадцать минут.
Она записала номер на салфетку. Положила телефон обратно. Виктор повернулся во сне, пробормотал что-то неразборчивое и затих.
Галина долго лежала без сна. За окном шуршали машины, в батарее булькала вода. Она лежала на спине, сложив руки на груди, и думала о том, что четырнадцать минут это много. Это не ошиблись номером. Это разговор.
Утром она набрала номер с салфетки. Сердце стучало где-то в горле, пальцы были холодными, хотя в квартире было натоплено.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Алло?
Женский голос. Молодой, мягкий, чуть хриплый. Галина открыла рот, но слова застряли. Она стояла посреди кухни с телефоном у уха и молчала.
— Алло? Вы слышите?
— Да. Простите. Я… Вы знаете Виктора Петровича Кравцова?
Пауза. Коротая, может быть, секунда, но Галине показалось, что минута.
— Знаю. А вы кто?
— Жена его.
Опять пауза. Галина услышала, как на том конце кто-то вздохнул. Не испуганно. Скорее устало.
— Ясно. Мне надо подумать, как вам это объяснить.
— Объяснить что?
— Не по телефону. Можно встретиться?
Галина хотела сказать «нет». Хотела бросить трубку, стереть номер, забыть, как страшный сон. Но вместо этого сказала:
— Где?
— «Веранда». Знаете, на углу Пролетарской? Я там буду в два.
Она пришла в без десяти. Села за тот самый столик. Заказала чай, хотя пить не хотелось. Руки лежали на столе, и она заметила, что ногти нужно подпилить. Левый мизинец обломался ещё вчера, когда она открывала банку с огурцами.
Девушка вошла ровно в два. Галина узнала её сразу: те же светлые волосы, узкое лицо, тонкие запястья. Вблизи она была ещё моложе. Или так казалось.
Она подошла к столику и остановилась.
— Галина Сергеевна?
— Да. Садитесь.
Девушка села. Расстегнула куртку, но не сняла. Достала из сумки конверт. Обычный белый конверт, чуть помятый с одного угла.
— Меня зовут Полина.
— Полина.
— Да. Мне двадцать четыре года. Я из Нижнего.
Галина ждала. Чай остывал. Официантка в фартуке с подсолнухами прошла мимо, улыбнулась и не подошла.
— Виктор Петрович мне не любовник, если вы об этом думаете.
Галина вздрогнула. Не от слов, а от того, как прямо они прозвучали. Без стыда, без смущения, просто факт.
— А кто?
— Отец.
Вот так. Одно слово. Четыре буквы. И кухня, и борщ, и двадцать семь лет, и кольцо, которое не снимается с пальца, всё это вдруг стало чем-то другим.
Галина не вскрикнула. Не заплакала. Она медленно отодвинула чашку, положила руки на колени и посмотрела на Полину так, как смотрят на рентгеновский снимок, когда врач уже сказал диагноз, но ты всё ещё хочешь увидеть сама.
— Как это?
— Моя мама, Тамара Игнатьевна Решетникова, работала на том же заводе, что и Виктор Петрович. Давно, в девяносто восьмом. Они… ну, у них было. Недолго. Мама забеременела, ничего ему не сказала и уволилась. Уехала в Нижний к сестре.
Полина говорила ровно, без дрожи, как будто рассказывала чужую историю. Но пальцы мяли край конверта, и Галина это видела.
— Почему не сказала?
— Он был женат. На вас. Мама считала, что не имеет права ломать семью.
Девяносто восьмой год. Галина закрыла глаза. Девяносто восьмой. Их сыну Андрею тогда было четыре. Она сидела дома, не работала, потому что Андрюша болел постоянно: то ангина, то бронхит, то аллергия непонятная. Виктор пропадал на заводе, брал подработки, приносил деньги, она считала его надёжным.
Надёжным.
— Мама умерла в октябре. Рак. Перед смертью рассказала мне всё и дала вот это.
Полина положила конверт на стол. Галина посмотрела на него, но не взяла.
— Там фотография мамы. С завода. И записка. Она просила передать Виктору Петровичу. Сказала, что он должен знать.
— Знать что?
— Что я есть.
Они сидели в кафе ещё полтора часа. Официантка принесла новый чай, потом ещё один. Галина пила и слушала.
Полина рассказывала о матери. Тамара была невысокая, сто пятьдесят восемь сантиметров, с круглым лицом и родинкой над верхней губой. Работала сначала на заводе, потом медсестрой в поликлинике. Замуж так и не вышла. Растила Полину одна, без алиментов, без помощи. Когда Полина спрашивала про отца, Тамара отвечала: хороший человек, но не наш.
Не наш.
— Я нашла его сама. Через заводские архивы, через людей. Это заняло почти год после маминой смерти. Позвонила ему три дня назад. Он… ну, он сначала не поверил. Потом попросил встретиться. Мы встретились вчера в этом кафе.
Вчера. Значит, именно это Галина и видела.
— Он плакал, Галина Сергеевна. Сидел напротив меня и плакал. Тихо, без звука. Я не знала, что делать, и просто дала ему руку. Он держался.
Галина вспомнила: он держал её за руку. Вот что она видела. Не ласку, не измену. Мужчина пятидесяти четырёх лет, который узнал, что у него есть дочь, которую он не видел двадцать четыре года, сидел в кафе и держался за её руку, чтобы не развалиться.
— Он вам не рассказал?
— Нет.
— Он просил меня не говорить. Сказал, что сам.
— Не сказал.
Полина опустила глаза.
— Наверное, боится.
— Чего?
— Потерять вас.
Галина откинулась на спинку стула. Потолок в кафе был низкий, с трещиной вдоль лампы. Музыка играла что-то тихое и неразборчивое. В чашке плавал раздувшийся пакетик чая.
Потерять её. Двадцать семь лет, и он боится потерять её.
Она шла домой пешком, хотя до дома было сорок минут ходьбы и на улице мело. Конверт лежал в сумке. Она не открыла его. Ещё не могла.
В голове крутилось: девяносто восьмой год. Андрюше четыре, она не спит ночами, варит кашу, считает деньги до копейки. Виктор работает, приходит поздно, падает на кровать, от него пахнет машинным маслом и сигаретами. Она думала, что знает его целиком. Каждую привычку, каждый жест, каждый звук.
А он в это время.
Она остановилась у подъезда. Ноги замёрзли, нос покраснел, пальцы в перчатках не гнулись. Подняла голову: их окна на третьем этаже. Свет горел в кухне. Значит, он уже дома. Варит пельмени или разогревает вчерашнее.
Двадцать семь лет она поднималась по этим ступенькам. Сто восемь ступенек до третьего этажа. Она однажды посчитала от скуки, когда лифт сломался.
Сейчас лифт работал. Но она пошла пешком.
Виктор стоял у плиты. Пельмени. Она угадала.
— Привет.
— Привет.
Он не обернулся. Мешал пельмени шумовкой, и пар поднимался к вытяжке, которая давно не тянула как следует.
Галина сняла пальто. Разулась. Прошла на кухню и села за стол. Положила сумку рядом. Конверт был внутри, она чувствовала его угол через ткань.
— Витя.
— М?
— Сядь.
Он обернулся. Что-то в её голосе заставило его выключить плиту и сесть напротив. Шумовка осталась в кастрюле.
— Что случилось?
— Я видела тебя вчера. В «Веранде». С девушкой.
Он побелел. Не покраснел, как в кино, а именно побелел: лицо стало серым, как бетон, и губы сжались в полоску. Руки легли на стол, и она видела, как дрожат пальцы.
— Галь…
— Я с ней сегодня встретилась. Она мне всё рассказала.
Тишина. Пельмени в кастрюле булькали. Часы на стене тикали. Где-то за стеной соседский ребёнок бил мячом об пол.
Виктор закрыл лицо руками. Не заплакал. Просто сидел так, закрыв лицо, и молчал. Плечи не тряслись. Он просто не мог смотреть ей в глаза.
— Двадцать четыре года, Витя. У тебя двадцать четыре года была дочь, и ты не знал.
— Не знал.
— Но в девяносто восьмом ты знал другое.
Он убрал руки. Глаза были сухие, красные по краям.
— Это было один раз. Один. Тамара уволилась, уехала. Я думал, всё закончилось. Я тебе клянусь, Галь, я тебе всю жизнь клянусь, с тех пор ни разу. Ни разу.
— А если бы она не уехала?
Он молчал. Она тоже.
Пельмени в кастрюле перестали булькать. Вода выкипела, и от плиты пошёл запах горелого теста. Галина встала, выключила конфорку, сняла кастрюлю. Руки делали привычное, а голова была где-то далеко.
— Я хотел тебе сказать. Когда она позвонила. Три дня ходил и не мог. Думал, как. Слов не было.
— Слова были. Ты их не использовал.
Он кивнул. Не стал спорить.
Галина не ушла. Не выгнала его. Не устроила скандал. Она вымыла кастрюлю, сварила новые пельмени, поставила две тарелки на стол.
Они ели молча. Как вчера. Как позавчера. Как двадцать семь лет подряд.
Но молчание было другим. В нём было что-то третье, кроме них двоих. Человек, которого она не знала, но который существовал все эти годы. Девочка, которая росла без отца в Нижнем Новгороде, пока Галина варила борщ и считала своего мужа надёжным.
После ужина Виктор ушёл в комнату. Телевизор не включил. Сидел в кресле и смотрел в стену.
Галина достала конверт. Открыла. Внутри была фотография: молодая женщина в рабочей спецовке, круглое лицо, родинка над губой. На обороте карандашом: «Тамара Р., цех №3, 1997 г.» И записка на тетрадном листке в клетку.
«Витя. Я не сержусь и никогда не сердилась. Полинка хорошая. Позаботься о ней, если сможешь. Тамара.»
Почерк был крупный, с наклоном влево. Буквы «о» она рисовала идеально круглыми, как будто циркулем.
Галина сложила записку обратно в конверт. Посидела минуту. Потом встала и пошла в комнату.
Виктор сидел в кресле. Руки на подлокотниках, взгляд в пол. Когда она вошла, поднял голову. В глазах было то, что она видела у него только один раз в жизни: когда умер его отец. Не страх. Не вина. Растерянность человека, который не знает, как жить дальше.
Она протянула ему конверт.
— Это тебе. От неё.
Он взял. Открыл. Прочитал записку. И вот тогда он заплакал. Без звука, как рассказывала Полина. Только плечи поднимались и опускались, и он прижимал тетрадный листок к груди двумя руками, как что-то хрупкое.
Галина стояла в дверях. Не подошла. Не обняла. Просто стояла.
Ей нужно было время.
Ночью она лежала без сна. Виктор рядом дышал ровно, но она знала: он тоже не спит. По тому, как лежали его руки. Обычно он клал правую под подушку. Сейчас обе руки лежали поверх одеяла, вытянутые вдоль тела, как у солдата на смотре.
— Витя.
— Да.
— Она на тебя похожа. Нос твой. И руки.
Он повернулся к ней в темноте. Она не видела его лица, только контур.
— Ты злишься?
— Не знаю. Наверное, должна. Но я смотрю на эту девочку и понимаю: она не виновата. И Тамара… Тамара тоже выбрала как умела.
— А я?
— А ты виноват. Тогда. В девяносто восьмом.
— Да.
— И эти три дня, когда молчал, тоже виноват.
— Да.
Она повернулась на бок, лицом к стене. Обои в спальне были бежевые, с тиснением. Они клеили их семь лет назад. Виктор мазал клей, она прикладывала полотна, и Андрюша, уже взрослый, смеялся, что они всё делают криво.
— Я не уйду, Витя. Но мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты больше не молчал. Ни о чём. Никогда.
— Хорошо.
— И Андрею надо сказать.
— Знаю.
— Не через три дня. Завтра.
Он ничего не ответил. Но через минуту его рука нашла её руку поверх одеяла. Галина не убрала. Не сжала. Просто позволила ей лежать рядом.
Андрей приехал в субботу. Тридцать лет, худой, с отцовским носом и материнской привычкой хмуриться, когда думает. Он работал программистом в Москве, приезжал раз в месяц, привозил продукты и чинил всё, что сломалось.
— Пап. Что случилось? Мама сказала, важный разговор.
Виктор сидел за кухонным столом. Галина стояла у окна, сложив руки на груди.
— Сядь, сын.
Андрей сел. Посмотрел на мать, на отца, и между его бровями залегла морщина. Та самая, материнская.
Виктор рассказал. Коротко, без деталей, которые не нужны сыну. Тамара. Девяносто восьмой. Полина. Конверт.
Андрей слушал молча. Потом встал, налил себе воды из-под крана и выпил залпом.
— И ты двадцать четыре года не знал?
— Не знал.
— А мама?
— Мама узнала неделю назад.
Он посмотрел на Галину. Она кивнула.
— У меня есть сестра.
— Да.
— Которая выросла без отца. Потому что ты.
— Потому что я.
Андрей поставил стакан на стол. Стакан звякнул о столешницу. Тишина.
— Я хочу с ней встретиться.
Галина не ожидала этого. Она ожидала крика, упрёков, хлопанья дверью. Но Андрей был не таким. Он всегда сначала думал, потом говорил. И он сказал то, что она не решалась сказать себе.
— Она не виновата. И ей, наверное, тяжелее всех.
Полина приехала через две недели. Галина открыла дверь и впустила её в квартиру, в которой прожила двадцать семь лет с человеком, который оказался сложнее, чем она думала.
Девушка стояла в прихожей, прижимая к себе сумку. На ней был серый свитер, немного великоватый, и джинсы с потёртыми коленями. Волосы собраны в хвост. Без макияжа. Она была похожа на Виктора так сильно, что Галина на секунду задержала дыхание.
Тот же нос. Те же брови, тяжёлые, почти сросшиеся на переносице. И руки, крупные для такого тонкого тела.
— Проходи, Полина. Разувайся.
— Спасибо.
Виктор вышел из кухни. Они стояли друг напротив друга, отец и дочь, и не знали, что делать. Полина первая шагнула вперёд и протянула руку. Не для объятий. Для рукопожатия. Как будто они заключали договор.
Он взял её руку обеими своими и сжал. И держал так несколько секунд, глядя куда-то мимо неё, в стену, на вешалку, на что угодно, только не на неё, потому что иначе заплакал бы опять.
— Чай, пирожки, борщ. Выбирай, что хочешь.
Это сказала Галина. Она сама не поняла, как у неё вырвалось, но Полина посмотрела на неё и впервые улыбнулась. Улыбка была кривая, одним уголком рта. Точно как у Виктора.
Они сидели за столом все вместе. Андрей приехал утренним поездом, и теперь их было четверо на кухне, где двадцать семь лет помещались только двое. Потом трое, когда Андрюша рос. Теперь четверо.
Полина рассказывала о маме. Тамара работала медсестрой до последнего, пока ноги держали. Любила вязать. Каждую зиму вязала Полине шарф, и каждый был длиннее предыдущего. Последний, связанный за месяц до смерти, был два с половиной метра.
— Она говорила: шарф должен обнимать, как тот, кого нет рядом.
Виктор опустил взгляд в тарелку.
Андрей спросил Полину, где она работает. Оказалось, ветеринарный техник. Лечит кошек и собак в клинике на окраине Нижнего. Зарплата маленькая, квартиру снимает.
— Тебе помощь нужна? Финансовая. С жильём, может?
Это спросил Андрей. Галина посмотрела на сына. Он спросил это так, как спрашивают у своих. Не из вежливости.
Полина покачала головой.
— Мне ничего не нужно. Правда. Я не за этим приехала.
— А зачем?
— Мама просила. И мне нужно было увидеть, кто мой отец.
Она посмотрела на Виктора. Он поднял глаза.
— Увидела?
— Увидела.
— И как?
— Борщ вкусный.
Все четверо молчали секунду. А потом Андрей фыркнул. И Полина засмеялась. И Галина почувствовала, как что-то внутри, между рёбрами, в том месте, где неделю было холодно и тесно, чуть-чуть отпустило.
Виктор не смеялся. Он сидел и смотрел на двух своих детей, на жену, на стол, за которым они ели его борщ, и по его щеке текла одна полоска. Он вытер её тыльной стороной ладони и потянулся за хлебом.
Вечером, когда Андрей уехал на вокзал, а Полина ушла в гостиницу, Галина мыла посуду. Четыре тарелки, четыре ложки, четыре кружки.
Двадцать семь лет она мыла посуду на двоих. Потом на троих, пока сын жил с ними. Потом опять на двоих. Сегодня на четверых.
Она поставила последнюю кружку на сушилку. Посмотрела на свои руки. Кольцо по-прежнему не двигалось с пальца. Она и не пыталась его снять.
За спиной скрипнул стул. Виктор подошёл, встал рядом. Не обнял. Просто встал.
— Галь.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не выгнала.
Она закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было старое, с вышитым подсолнухом, который давно выцвел и стал похож на что-то среднее между цветком и кляксой.
— Я не ради тебя осталась, Витя. Я ради себя. И ради неё. Эта девочка двадцать четыре года жила без семьи. Мне пятьдесят два года, и я могу злиться на тебя сколько хочу. Но ей двадцать четыре, и у неё никого.
— У неё теперь есть.
Галина повесила полотенце на крючок. Расправила. Подвинула.
— Есть.
Виктор стоял рядом. Пар от горячей воды ещё плыл над раковиной. За окном фонарь качался на ветру, и тень его ходила по потолку туда-сюда, туда-сюда.
Она не простила его. Ещё нет. Может быть, не скоро. Но она стояла рядом, и это было больше, чем прощение. Это было решение.
Полина звонила каждое воскресенье. Виктор брал трубку и говорил с ней по пятнадцать минут, иногда по двадцать. Голос у него менялся: становился тише, мягче, и он начинал задавать вопросы, которые никогда не задавал Андрею. Как спала. Что ела. Не болеет ли кот.
Галина слушала из кухни и ничего не говорила.
В январе Полина прислала фотографию: она и рыжий кот на подоконнике. Виктор поставил её на тумбочку рядом со школьной фотографией Андрея. Галина увидела, промолчала. Потом, когда он ушёл на работу, подвинула рамку чуть левее, чтобы стояла ровнее.
В феврале Андрей позвонил и сказал, что пригласил Полину на свой день рождения.
— Мам, ты не против?
— Нет, Андрюш. Не против.
— Она нормальная. Правда. Мы с ней созваниваемся.
— Я знаю.
Он не спросил, откуда она знает. Некоторые вещи матери просто знают.
В марте Галина сделала то, чего от себя не ожидала. Она позвонила Полине сама.
— Полина, это Галина Сергеевна.
— Здравствуйте!
— У меня к тебе вопрос. Ты вяжешь?
Пауза.
— Нет. Мама вязала, а я не научилась. Не успела.
— Приезжай на майские. Я научу.
Она не знала, зачем это сказала. Может быть, потому что представила, как Тамара вязала шарфы длиной в два с половиной метра, чтобы обнять дочь на расстоянии. И подумала: кто-то должен продолжить.
Полина молчала секунд пять. Потом сказала:
— Приеду. Спасибо, Галина Сергеевна.
— Галина. Без Сергеевны.
Она положила трубку и посмотрела на кухонный стол. Четыре табуретки вокруг, как солдаты в карауле. На подоконнике фиалка, которую она забывала поливать, но которая почему-то не умирала.
Виктор сидел в комнате, читал газету. Андрей был в Москве. Полина в Нижнем.
А она стояла на своей кухне, в своём доме, и думала о том, что двадцать семь лет назад вышла замуж за человека, которого, как ей казалось, знала целиком. Каждую привычку. Каждый звук.
Она ошиблась. Но ошибка привела к человеку, который вяжет шарфы на расстоянии. К девочке с отцовским носом и материнской привычкой протягивать руку первой. К столу, за которым теперь четыре тарелки.
На стене тикали часы. Фиалка на подоконнике стояла, чуть наклонившись к свету.
Галина включила чайник.
