Десять дней в Казани, и дома уже чужие тапочки у двери. Свекровь уверена, что всё сделано по закону. Она не знает, что в обложке паспорта невестки лежит сложенная вчетверо бумага с печатью нотариуса.
Паспорт не закрывался. В обложку, между корочкой и прозрачным кармашком, Ирина затолкала сложенный вчетверо лист с синей печатью, и теперь документ топорщился, как недожаренный блин.
Она прижала его ладонью к столешнице и подержала так, пока на кухне не щёлкнул чайник.
— Ты чего там колдуешь? — Глеб вышел из ванной, на шее полотенце, на щеке белая полоска пены, которую он не добрил.
— Паспорт собираю.
— Его не собирают. Его берут.
— А я собираю.
Он хмыкнул, налил себе кипятку в кружку с надписью «Лучший папа», которую Соня подарила ему ещё в третьем классе, и отбитую ручку которой он упорно не замечал уже пятый год. Глеб был высокий, сто восемьдесят шесть, и чуть сутулился, когда наклонялся к столу, будто квартира ему жала в плечах.
— Доверенность не выкидывай, — сказал он, не оборачиваясь. — Мало ли. Вдруг банк опять что-нибудь запросит.
Ирина посмотрела на его спину. На лопатке темнела родинка размером с гречку, она знала её наизусть.
— Банк уже всё получил. Перекредитовались же.
— Ну мало ли, говорю.
Она не ответила. Сунула паспорт в боковой карман сумки и застегнула молнию до самого конца, до упора, хотя обычно оставляла щёлку. Почему застегнула, сама не поняла. Руки сделали.
Из комнаты вышла Соня, четырнадцать лет, пижамные штаны с пингвинами и телефон у самого носа.
— Мам, ты десять дней?
— Десять.
— А бабушка будет приходить?
— Зачем?
— Ну, папа сказал, что бабушка будет приходить.
Ирина подняла глаза на мужа. Тот как раз полоскал кружку и очень внимательно смотрел на струю воды.
— Будет, наверное, — сказал он. — Суп сварит. Ты же знаешь, она без дела не может.
Зинаида Петровна действительно без дела не могла. Шестьдесят шесть лет, короткая седая стрижка, которую она каждые три недели подправляла у одной и той же парикмахерши на Красном Перекопе, и привычка вытирать пальцем пыль с любой горизонтальной поверхности, а потом молча показывать палец. Не тебе. Просто в воздух. Ирине хватало.
— Пусть приходит, — сказала Ирина. — Только пусть мои банки с крупой не пересыпает.
— Скажу.
— Ты в прошлый раз тоже говорил.
— Ир.
— Что?
— Ничего. Такси через сколько?
Такси было через двадцать минут. Ирина обулась, поцеловала Соню в макушку, пахнущую чужим, сладким шампунем, который та тайком таскала у матери, и вышла на площадку. Глеб вынес ей чемодан, вишнёвый, с заедающим колёсиком, и поставил у лифта.
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
Он хотел ещё что-то сказать. Она это видела: у него дёрнулся кадык, и он потёр подбородок, как делал, когда собирался попросить денег до зарплаты или сообщить, что мама приедет на выходные. Но лифт открылся, и он только махнул рукой.
В такси Ирина назвала не вокзал.
— Сначала на Свободы, к нотариусу. Там минут десять, подождёте?
Водитель кивнул, не отрываясь от навигатора.
Нотариальная контора была на первом этаже обычной пятиэтажки, между аптекой и цветочным ларьком, в котором с утра выставляли ведро с хризантемами. Людмила Аркадьевна, грузная, в очках на цепочке, узнала Ирину сразу.
— А, Николаева. По вашей генеральной?
— По ней.
— Отзываем?
— Отзываем.
— Правильно, — нотариус кивнула так, будто Ирина наконец-то выпила положенную таблетку. — Я же вам ещё в марте говорила. Кредит закрыли, рефинансирование прошло, а бумага гуляет. Генеральная доверенность на мужа на три года, это, знаете, как ключи от квартиры под ковриком оставить.
— Он же муж.
— Я ничего не говорю. Муж. Подпишите вот здесь и здесь. Распоряжение сегодня же внесу в реестр, с завтрашнего дня оно для всех видно. Мужу сообщите сами или мне уведомление отправить?
Ирина держала ручку над бумагой. Ручка была дешёвая, с обгрызенным колпачком, и пахла почему-то мандаринами.
— Я сама.
— Как хотите. Копию вам с собой.
На улице было сыро, апрель только делал вид, что весна. Ирина сложила копию вчетверо и вставила в обложку паспорта, потому что больше было некуда, а сумку в такси открывать не хотелось. Она собиралась сказать Глебу вечером, по телефону. Мимоходом. Мол, закрыла твою доверенность, она больше не нужна.
Не сказала. Сначала была пересадка в Москве, потом поезд опоздал на сорок минут, потом гостиница с окнами на стройку, и к ночи она просто написала «доехала» и уснула в одежде.
Казань встретила её ветром с Волги и бесконечными совещаниями на складе, где ящики пахли картоном и машинным маслом. Ирина работала в логистике двенадцатый год и умела по одному звуку погрузчика понять, что смена опять не успевает. Командировка была тяжёлая, но понятная: новый терминал, новые люди, старые проблемы.
На третий день позвонила Зинаида Петровна.
— Ирочка, здравствуй. Ты как там?
Голос был медовый. Ирина насторожилась сразу, как настораживаются от ласкового кота, который трётся о ногу возле миски.
— Нормально, Зинаида Петровна. Работаю.
— Работай, работай. Я тут у вас немножко похозяйничала, ты уж не сердись. Шторы на кухне постирала, а то они серые совсем были.
— Они бежевые.
— Были бежевые, стали серые. Теперь опять бежевые. И ещё, Ирочка. Фаечка у вас поживёт недельку. Ну, может, две.
— Какая Фаечка?
— Ну Фаина, сестра моя. Ты её видела на юбилее у Глебушки, она в сиреневом была. С коленом у неё беда, ей в городе к врачу надо, а из Борисоглеба не наездишься, сама понимаешь, автобус два раза в день.
Ирина отошла к окну гостиничного коридора. За стеклом крутился жёлтый кран, и на его стреле сидела ворона, совершенно неподвижная.
— А почему не у вас? У вас же двушка.
— У меня ремонт в ванной, Ирочка, ты что. Там плитку сбили, ступить некуда. А у вас диван в зале простаивает. Глеб согласился.
— Глеб согласился.
— Ну конечно. Он же хозяин.
Последнее слово свекровь произнесла чуть твёрже, чем всё остальное. Как ставят штамп на конверт.
— Хорошо, — сказала Ирина. — Пусть поживёт. Я вернусь, разберёмся.
— Да что тут разбираться. Живёт тихонько, вяжет. Ты её и не заметишь.
Вечером она позвонила мужу. Глеб ответил не сразу, на пятом гудке, и на фоне у него шумел телевизор, какое-то ток-шоу, где все кричали одновременно.
— Твоя мама сказала, что у нас тётя Фаина.
— А, да. Временно.
— Ты мог бы мне сам сказать.
— Ир, ну ты там работаешь, я не хотел дёргать. Человеку к ортопеду надо. Что я, родную тётку на улицу?
— Я не говорю на улицу.
— Ну вот. Всё нормально.
— Глеб.
— М?
— Это точно всё?
Тишина в трубке длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы досчитать до трёх. Телевизор у него на фоне вдруг стих, будто он нажал на пульт.
— Конечно всё. Что ещё может быть?
Она положила телефон на тумбочку экраном вниз и долго лежала, глядя в потолок с жёлтым пятном от старой протечки. Что ещё может быть? Ничего, наверное. Тётка, колено, диван. Обычная родственная история. Зачем тогда он выключил телевизор?
Соня написала на шестой день, в половине двенадцатого ночи. Ирина как раз чистила зубы и прочитала сообщение с пеной во рту.
«мам а тётя фая теперь с нами навсегда?»
Она сплюнула, вытерла губы полотенцем, жёстким, как наждачка, и набрала:
«Почему навсегда?»
«бабушка сказала соседке тёте вале что теперь фаю никто не выпишет. я на лестнице слышала»
«Не выпишет откуда?»
«ну из квартиры. её прописали. мам это плохо?»
Ирина села на край ванны. Кафель под бедром был холодный, и этот холод пошёл вверх, к пояснице, к лопаткам, будто кто-то медленно лил на неё воду из ковшика.
«Ложись спать. Я завтра позвоню папе»
«ты злишься?»
«Нет. Спи»
«папа сказал тебе не говорить»
Вот это сообщение она перечитывала до тех пор, пока экран не погас сам.
Глеб ответил утром, в восемь, когда она стояла в очереди за кофе в автомат на первом этаже терминала. Автомат гудел и плевался паром, мужчина перед ней дважды уронил монету.
— Ты прописал Фаину?
— Кто тебе сказал?
— Это неважно. Прописал?
— Ир, давай не по телефону.
— Давай по телефону. Я стою в очереди за кофе, у меня есть ровно две минуты.
Он вздохнул так, что в динамике зашуршало.
— Ну прописал. Мама попросила. Фае нужна городская прописка, иначе её к нормальному хирургу не прикрепят. Там квоты, там очередь, без прописки никак. Это просто бумажка, Ир.
— Как ты прописал её без меня? Квартира наша общая. Нужно согласие обоих собственников.
— У меня была твоя доверенность.
Мужчина впереди наконец достал свой стаканчик. Ирина шагнула к автомату, не видя кнопок.
— Моя доверенность.
— Ну да. Генеральная. Там всё написано, я смотрел. Распоряжаться, давать согласие, представлять интересы. Мы в МФЦ сходили, женщина там всё приняла, сказала, через неделю будет готово. Уже готово, вчера звонили.
— Когда вы ходили?
— Да на второй день, как ты уехала. А что?
Ирина нажала на «капучино», хотя пила только чёрный. Автомат загудел.
— Ничего, — сказала она. — Я вернусь через четыре дня.
— Ты злишься.
— Нет.
— Ир, это же временно. Фае операцию сделают, и она выпишется. Мама обещала.
— Мама обещала, — повторила Ирина и отключилась.
Кофе был сладкий, приторный, с пенкой, от которой слипались губы. Она выпила его весь, до дна, стоя у окна, и смотрела, как фура задом сдаёт к пандусу и никак не может попасть.
На второй день. Она пересчитала в голове: отъезд в понедельник, утро, нотариус, такси, поезд. Во вторник они пошли в МФЦ. Людмила Аркадьевна сказала: с завтрашнего дня видно всем.
Она открыла сумку, достала паспорт. Сложенный лист лежал на месте. Ирина развернула его, посмотрела на дату, на печать, на свою подпись с длинным хвостом у буквы «Н», и сложила обратно. Аккуратно, по старым сгибам.
Муж об этом листе не знал. А свекровь тем более.
Домой она вернулась в субботу, в одиннадцатом часу вечера. Колёсико чемодана заело ещё на вокзале, и всю дорогу от остановки она тащила его, как упирающуюся собаку, мимо аптеки и через двор, где под фонарём курили двое подростков из соседнего подъезда.
В прихожей пахло лавровым листом и валокордином.
На коврике стояли тапочки. Коричневые, войлочные, с вытертыми задниками, тридцать седьмого размера. У Ирины был тридцать девятый. У Сони сорокой. Рядом, прислонившись к тумбе, стояла клетчатая хозяйственная сумка на колёсиках, из которой торчал пучок спиц.
— Мам! — Соня вылетела из комнаты и повисла на шее. — Наконец-то.
— Ну тихо, тихо, задушишь.
Из зала донёсся шорох, и в дверях показалась Фаина Петровна. Маленькая, метр пятьдесят с небольшим, худая, в сиреневой вязаной кофте поверх ночной рубашки. На левой ноге у неё был эластичный бинт, и стояла она, перенеся весь вес на правую, держась за косяк.
— Здравствуйте, Ирочка, — сказала она тихо и как-то сразу виновато. — Вы уж простите, что я тут. Я разбудила кого?
— Нет. Никого.
— Я сейчас уйду в зал, не буду мешать. Там вам Зина котлет оставила, в холодильнике, на второй полке. С гречкой.
— Спасибо.
Фаина Петровна закивала, мелко-мелко, будто извиняясь за котлеты, за гречку, за себя, и ушла, придерживаясь за стену.
Глеб вышел из спальни в домашних штанах. Он не обнял её. Взял чемодан, покатил в угол, колёсико заскрежетало по ламинату.
— Как доехала?
— Нормально.
— Есть будешь?
— Нет.
— Мама котлеты…
— Я знаю про котлеты.
Он остановился посреди прихожей. Ирина стянула плащ и повесила на крючок, где обычно висела её куртка. Куртки там не было. Там висело чужое пальто, драповое, коричневое, с катышками на рукавах.
— Где моя куртка?
— Мама убрала в шкаф. Чтобы Фае было куда повесить.
Ирина ничего не сказала. Она сняла чужое пальто с крючка, аккуратно, держа за вешалку, переложила на соседний, где висел Сонин рюкзак, и повесила свой плащ обратно.
На кухне горел свет. Шторы и правда стали бежевыми. Банки с крупой стояли в другом порядке: рис слева, гречка справа, а пшено вообще куда-то исчезло. Ирина открыла шкафчик над плитой. Пшено нашлось там, пересыпанное в литровую стеклянную банку из-под огурцов, на которой ещё виднелся след от этикетки.
Она закрыла дверцу. Потом открыла снова и посмотрела на банку ещё раз, будто проверяя, не показалось ли.
Не показалось.
Зинаида Петровна приехала в воскресенье к девяти утра, со своим ключом. Ирина услышала, как поворачивается замок, и не сразу поняла, что это не Глеб, потому что Глеб спал рядом, отвернувшись к стене и обняв подушку.
— Ирочка! Вернулась!
Свекровь стояла в прихожей с двумя пакетами, в бордовом пальто, с накрученной, свежей укладкой. От неё пахло морозным воздухом и духами «Красная Москва», которые она где-то до сих пор доставала.
— Вернулась, — сказала Ирина. — Доброе утро.
— Я тут творожка взяла, сметанки. Фаечке надо кальций, врач сказал. Ты сырников нам сделаешь? У тебя хорошо получаются.
— Зинаида Петровна, давайте поговорим.
— Так давай. Только чайник поставлю.
Она прошла на кухню, как к себе, сразу к раковине, сразу к чайнику, и уже на ходу провела пальцем по краю подоконника. Посмотрела на палец. Ничего не сказала. Ирина сжала зубы так, что заныла скула.
— Вы прописали Фаину Петровну в нашей квартире.
— Не я. Глеб прописал. Это его квартира.
— Это наша квартира. Пополам.
— Ну пополам, — Зинаида Петровна махнула рукой, как отгоняют муху. — А кто вам на первый взнос двести тысяч дал? Я дала. С пенсии копила. Так что тут и моего немножко есть. Я, Ирочка, никогда не попрекала. Но раз ты сама начала.
— Я эти двести тысяч вам вернула через полтора года.
— Деньги вернула. А то, что я вас тогда выручила, это не вернёшь.
Чайник зашумел. Ирина смотрела на свекровь и думала: она ведь правда в это верит. Вот эта женщина в бордовом пальто, которое она даже не сняла, правда считает, что выручила и теперь может. Что-то вроде абонемента. Купила однажды, ходи всю жизнь.
— Вы меня не спросили.
— А что тебя спрашивать? Ты бы сказала нет.
— Конечно сказала бы.
— Вот видишь, — свекровь победно развела руками. — Ты бы сказала нет, а человеку к хирургу надо. У Фаи колено, она по ночам не спит. Ты слышала, как она ночью стонет? Нет, ты не слышала, ты в Казани была.
— И вы решили, пока меня нет.
— Мы решили по закону. У Глеба была твоя бумага. Там всё написано. Я не дура, Ирочка, я её всю прочитала, от первой строчки до последней. Давать согласие на регистрацию. Вот так и написано. И женщина в МФЦ всё проверила, паспорта, свидетельство, всё. Так что не надо тут.
— А когда Фаина Петровна выпишется?
Зинаида Петровна сняла наконец пальто и повесила его на спинку стула. Под пальто оказалось домашнее платье с белым воротничком, будто она собиралась тут остаться на весь день.
— Как операцию сделают, как восстановится. Куда ей торопиться? Ей семьдесят лет.
— Семьдесят, — повторила Ирина.
— Ну семьдесят будет в июле. Ты что, считать её будешь?
В дверях кухни появилась Фаина Петровна. Она переводила взгляд с сестры на Ирину, и пальцы её теребили край кофты, перебирая петли, будто она пересчитывала их.
— Зина, я, может, сырники сама?
— Сиди, Фая. Тебе стоять нельзя.
— Да я посижу и сделаю.
— Сиди, говорю.
Фаина Петровна послушно опустилась на табурет. На Ирину она не смотрела. Смотрела на свои руки.
Ирина вдруг поняла: тётка не хотела. Это читалось в том, как она сидела, сжав колени, как держала спину, как будто ждала, что сейчас попросят выйти. Её привезли сюда, как привозят мешок картошки с дачи. Поставили. Прописали.
— Я сделаю сырники, — сказала Ирина. — Творог давайте.
Свекровь просияла.
— Вот. Вот видишь. Можно же по-человечески.
Сырники подгорели с одного бока. Ирина стояла у плиты и смотрела, как масло шипит и плюётся мелкими брызгами, обжигая запястья, и не убирала руку.
За спиной Зинаида Петровна рассказывала Глебу, проснувшемуся и усевшемуся за стол в мятой футболке, про соседку Валентину, у которой зять пропил холодильник. Глеб кивал и ел, обжигаясь. Соня сидела в наушниках. Фаина Петровна ковыряла сырник вилкой и ела мелкими кусочками, как птица.
Это была обычная воскресная кухня. Абсолютно обычная. Если не знать.
Ирина положила лопатку на край сковороды и вспомнила, как они покупали эту квартиру. Девять лет назад. Однушка её матери в Дзержинском районе, проданная после похорон, и вся сумма до копейки ушла в первый взнос. Плюс те самые двести тысяч свекрови. Плюс ипотека на пятнадцать лет. Глеб тогда принёс домой шампанское и торт «Прага» из магазина у метро, и они ели его прямо из коробки, на полу, потому что мебели ещё не было, и он сказал:
— Ну всё. Теперь у нас свой угол. Никто не выгонит.
Никто не выгонит. Она перевернула сырник. Горелая сторона была чёрная, как асфальт после дождя.
— Ир, у тебя горит, — сказал Глеб.
— Вижу.
— Так сними.
— Сниму.
Она выключила конфорку и переложила сырники на тарелку. Горелые положила себе.
Вечером, когда свекровь уехала, а Фаина Петровна ушла в зал и включила там маленький телевизор, который привезла с собой, Ирина закрыла дверь спальни.
Глеб лежал на кровати с телефоном. Делал вид, что читает новости.
— Покажи мне документы из МФЦ.
— Зачем?
— Хочу посмотреть.
— Они у мамы.
— Почему у мамы?
— Ну она их забрала. Чтобы не потерялись.
— Глеб, — Ирина села на край кровати. — Почему ты мне не сказал?
Он отложил телефон. Потёр подбородок. Тот самый жест.
— Потому что ты бы начала вот это всё.
— Что «это всё»?
— Это, — он неопределённо помахал рукой в воздухе. — Разговоры. Ир, мама меня неделю пилила. Каждый день звонила. Фая плачет, Фая не спит, Фае нужен хирург, а ты сын, ты мужчина, у тебя квартира. Я что, должен был сказать «нет, у меня жена против»? Ты же знаешь маму.
— Знаю.
— Ну вот. Я подумал, что проще сделать, а потом объяснить. Ну пропишем, ну полечится, ну выпишется. Что тут такого?
— Ты взял мою доверенность и сделал это за моей спиной.
— Не за спиной. Ты в командировке была.
— А разница?
Он молчал. Потом сел, свесил ноги с кровати, и они оказались рядом, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Между ними было сантиметров десять. Ирина почему-то видела эти сантиметры, будто кто-то провёл по покрывалу мелом.
— Ир, ну прости. Правда. Я дурак. Надо было позвонить.
— Надо было.
— Давай так. Фае в мае операция, мама узнавала. Летом восстановится, и в сентябре она выпишется и уедет. Я тебе слово даю. Хочешь, я маме прямо так и скажу? При тебе?
Ирина смотрела на его руки. Большие, с короткими ногтями и белым шрамиком на большом пальце, который он получил, открывая консервную банку на их первом совместном Новом году. Эти руки она любила. Сейчас они лежали на коленях ладонями вверх, раскрытые, как у человека, который сдаётся.
— В сентябре, — сказала она.
— В сентябре. Обещаю.
— И документы ты у мамы заберёшь.
— Заберу.
— И ключ.
— Ир…
— Ключ, Глеб. У неё не должно быть ключа от нашей квартиры, если она в неё без спроса прописывает людей.
Он долго молчал. Потом кивнул.
— Заберу.
Она легла и отвернулась к стене. Глеб погасил свет. Минут через десять он осторожно положил руку ей на плечо. Она не пошевелилась, но и не сбросила.
Ну что, решили, подумала она. Сентябрь. Колено. Ключ. Можно же по-человечески, как сказала свекровь. Она повторила это себе дважды, пока не уснула, и почти поверила.
Паспорт лежал в сумке на стуле. Лист внутри него она так и не достала.
Неделя прошла тихо. Подозрительно тихо, как бывает на складе перед проверкой.
Фаина Петровна вставала раньше всех, в шесть, и к тому времени, как Ирина выходила на кухню, на плите уже стояла кастрюлька с овсянкой на всех. Ирина овсянку не ела. Но тётка варила всё равно, и однажды Ирина, чтобы не обидеть, съела полтарелки, и Фаина Петровна так обрадовалась, что у неё покраснели уши.
— Вы на работу далеко ездите? — спросила она в среду, подливая Ирине чай.
— На Промзону. Сорок минут.
— Ой, это ж далеко.
— Привыкла.
— Я вот тоже всю жизнь на ферме, в Борисоглебе. Сорок лет. Тоже далеко было, через поле. Зимой на лыжах ходила.
— На лыжах?
— А как ещё. Дорогу ж не чистили.
Она улыбнулась, и Ирина впервые заметила, что у неё не хватает верхнего бокового зуба, слева, и от этого улыбка получалась кривой, но очень живой. Совсем не похожей на улыбку сестры.
— Фаина Петровна, а вам правда прописка нужна была? Для врача?
Тётка сразу перестала улыбаться. Поставила чайник на подставку, ровно по центру.
— Так Зина сказала.
— А вы сами как думаете?
— Я, Ирочка, ничего в этом не понимаю. Зина у нас умная. Она всегда всё знает. Она сказала, без городской прописки к хорошему хирургу не попасть, я и поверила. А вы как думаете?
Ирина не ответила. Она смотрела на эту маленькую женщину с забинтованной ногой, которая сорок лет ходила на лыжах через поле, и думала о том, что, кажется, полис ОМС прикрепляет человека к поликлинике по заявлению, где угодно, а не по прописке. Она читала это когда-то, когда переводила Соню к другому педиатру. Но переспрашивать не стала. Не сейчас.
В пятницу Глеб сказал, что поговорил с мамой.
— И что?
— Нормально. Она поняла. Сентябрь.
— А ключ?
— Ключ потом. Она обиделась, Ир. Не сразу же.
— А документы?
— Ну я забыл. В следующий раз.
Ирина кивнула и пошла мыть посуду. Вода из крана шла слишком горячая, и она держала под ней тарелку, пока пальцы не покраснели.
В субботу утром Ирина пошла за хлебом. Магазин был в соседнем доме, внизу, и чтобы туда попасть, нужно было пройти через их подъезд и мимо лавочки, на которой с весны до глубокой осени сидела Валентина Сергеевна с третьего этажа. Та самая соседка, у которой зять пропил холодильник.
Ирина уже вышла, уже свернула за угол, когда вспомнила, что забыла пакет. Вернулась. И остановилась у двери подъезда, потому что на лавочке, рядом с Валентиной Сергеевной, сидела свекровь.
Они сидели спиной. Ирина видела только бордовое пальто и пёструю косынку соседки.
— …а я ей говорю: Фая, ты не бойся. Теперь тебя никто не выпишет, по закону не имеют права. Прописали постоянно, на всю жизнь. Это не временная, это я специально узнавала. Временную-то можно снять, а постоянную только через суд, а какой суд пожилого человека на улицу выкинет?
— Ой, Зина, а невестка-то что?
— А что невестка? Невестка проглотит. Куда она денется? Квартира наполовину сына, он хозяин. А я, Валя, уже о себе думаю. Мне шестьдесят шесть, у меня давление. Сегодня Фаю пропишем, она тут обживётся, а там, глядишь, и меня. Сын-то мать не бросит. А свою двушку я сдавать буду, мне на лекарства. Чтобы всё по-умному.
— А Глеб знает?
— Глеб всё знает. Он у меня послушный. Это невестка его вечно тянет куда-то. В командировки свои мотается, а ребёнок сам по себе. Ну ничего. Поживём, посмотрим, кто тут хозяйка.
Ирина стояла у двери. Металлическая ручка в ладони была холодная, липкая от утренней сырости, и она сжимала её, пока пальцы не онемели.
Глеб всё знает.
Она отпустила ручку и пошла в магазин. Через двор. Мимо лавочки. Свекровь увидела её, вздрогнула, на долю секунды у неё вытянулось лицо, и тут же расплылась улыбка.
— Ирочка! За хлебушком?
— За хлебушком, — сказала Ирина и не остановилась.
В магазине она взяла батон, половинку бородинского и зачем-то пачку пельменей, которые никто в их семье не ел. Расплатилась. Вышла. Лавочка была пуста.
Глеб сидел на кухне и пил кофе. Фаина Петровна была в зале, оттуда доносилось бормотание телевизора и тихое пощёлкивание спиц.
Ирина положила пакет на стол. Достала батон, бородинский. Пельмени убрала в морозилку. Закрыла дверцу.
— Прописка постоянная или временная?
Он поставил кружку. Не сразу. Сначала донёс до губ, отпил, потом поставил.
— А какая разница?
— Постоянная или временная, Глеб?
— Ну постоянная. Временную надо каждый год продлевать, мама сказала, это морока.
— Ты мне в спальне обещал, что в сентябре она выпишется.
— Ну и выпишется. Постоянную тоже снимают.
— Только через суд. Если она сама не захочет.
— Почему не захочет? Фая захочет. Она же не враг.
— А твоя мама?
Он замолчал. Взял ложку и начал мешать кофе, в котором ничего не было.
— Я сейчас слышала её у подъезда. Она рассказывала Валентине Сергеевне, что после Фаины пропишет здесь себя. А свою квартиру будет сдавать. И что ты всё знаешь. Это правда?
— Ир, мама много чего говорит.
— Это правда?
— Ну… она что-то такое говорила. Давно. Я не воспринял серьёзно.
— Ты не воспринял серьёзно.
— Она пожилой человек, у неё давление, она боится одна остаться. Ну что я должен был ей сказать?
— Правду. Что у тебя есть жена. И дочь. И что эта квартира куплена на деньги от маминой однушки, моей мамы, Глеб, которая умерла и ничего мне больше не оставила, кроме этих денег.
Он поднял на неё глаза. В них было что-то загнанное, детское, и Ирине на секунду стало его жалко, по-настоящему, до тянущей боли под рёбрами. Сорок один год, мужчина ростом под потолок, а смотрит, как Соня в первом классе, когда разбила бабушкину вазу.
— Я не хотел ссориться с мамой.
— Поэтому решил поссориться со мной.
— Я не ссорился.
— Ты просто сделал.
Из зала стихло щёлканье спиц. Потом снова началось, но медленнее.
— Завтра воскресенье, — сказала Ирина. — Пригласи маму на обед. К двум часам.
— Зачем?
— Поговорить. Всем вместе. И Фаина Петровна пусть тоже будет.
— Ир, давай без скандала.
— Скандала не будет.
— Обещаешь?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты же обещал. Почему я не могу?
Ночью она не спала. Лежала, слушала, как сопит Глеб, как гудит холодильник на кухне, как скрипит диван в зале, когда Фаина Петровна поворачивается на другой бок, и тихо охает, наступая на больную ногу по пути в туалет.
В три часа Ирина встала и вышла на кухню. Не включила свет. Достала из сумки паспорт, раскрыла обложку и вынула лист.
Распоряжение об отмене доверенности. Номер в реестре. Дата: понедельник, тот самый, утро её отъезда. Печать Людмилы Аркадьевны, круглая, синяя, чуть смазанная с одного края.
Она разгладила лист ладонью на столе. В темноте его почти не было видно, только белый прямоугольник на тёмной столешнице, рядом с кольцом от чьей-то кружки, которое никто не вытер.
А ведь она тогда могла и не пойти к нотариусу. Опаздывала. Таксист нервничал. Могла махнуть рукой: потом, после командировки, какая разница. Почему пошла? Нутром почуяла, что ли? Нет. Просто Людмила Аркадьевна в марте сказала: ключи под ковриком. И эта фраза застряла, как заноза, и не давала покоя. Ирина не любила оставлять ключи под ковриком. Никогда не любила.
А Глеб, значит, пошёл в МФЦ во вторник. С бумагой, которая к тому времени уже ничего не стоила.
Она не ощущала торжества. Совсем. Это было странно. Казалось, должна радоваться: вот же, вот оно, всё, они ничего не могут. Но внутри было пусто и холодно, как в кастрюле, из которой давно вылили суп.
Утром, пока все спали, она отправила сообщение своей бывшей однокурснице Ксении, которая лет десять работала юристом в жилищном отделе районной администрации.
«Ксюш, вопрос. Муж по моей генеральной доверенности дал согласие на прописку родственницы. Но доверенность я отменила у нотариуса за день до этого. В реестр внесли. Что с пропиской?»
Ответ пришёл через двадцать минут.
«Ирка, это подарок судьбы. Отменённая доверенность ничего не стоит. Отмена в реестре нотариата публичная, со следующего дня считается, что все знают. Значит, твоего согласия как сособственника нет. Регистрация без согласия всех собственников незаконная. Пиши заявление в МВД, в отдел по вопросам миграции, прикладывай распоряжение об отмене. Будут разбираться. Если упрутся, через суд, но там шансы почти сто процентов. А лучше пусть сама выпишется добровольно, быстрее всего, в МФЦ или на Госуслугах. Только это в её паспорте, сама решать должна»
Ирина прочитала дважды. Потом ещё раз, медленно, по словам.
«Спасибо»
«Держись. Свекровь?»
«Свекровь»
«Ох. Держись вдвойне»
Зинаида Петровна пришла ровно в два. С тортом. «Прага», из магазина у метро.
Ирина взяла коробку у неё из рук и замерла на секунду, потому что это был тот самый торт. Девятилетней давности. Шампанское, пустая квартира, коробка на полу. Свекровь, конечно, не могла знать. Просто «Прага» продавалась везде.
— Ну что, Ирочка, — свекровь сняла пальто и сразу прошла на кухню. — Глеб сказал, ты поговорить хочешь. Я так и думала. Давно пора по-семейному.
— Давно пора, — согласилась Ирина.
Стол был накрыт. Ирина сварила борщ, по маминому рецепту, со свёклой, натёртой на крупной тёрке, и с ложкой уксуса в самом конце, от которой по кухне шёл кисловатый, щекочущий нос запах. Нарезала бородинский. Поставила сметану, ту, которую свекровь принесла неделю назад.
Фаина Петровна вышла из зала в нарядной блузке, белой, с вышивкой на воротнике. Видно было, что блузку она берегла, потому что на ней ещё оставались складки от долгого лежания в чемодане.
— Ой, Ирочка, борщ. Как пахнет-то.
— Садитесь, Фаина Петровна.
Соня сидела без наушников. Ирина попросила. Сказала: сегодня надо, чтобы ты была здесь. Дочь посмотрела на неё внимательно, по-взрослому, и кивнула.
Глеб сел последним. Он был бледный, и под глазами у него залегли тени.
Первые десять минут ели молча. Зинаида Петровна похвалила борщ, сказала, что свёклы можно было и побольше, что у неё борщ всегда малиновый, а у Ирочки бордовый, но это ничего, тоже вкусно. Фаина Петровна ела, наклонившись над тарелкой, и время от времени косилась на сестру.
Потом Ирина положила ложку.
— Зинаида Петровна. Я хочу, чтобы Фаина Петровна выписалась из нашей квартиры.
Свекровь медленно вытерла губы салфеткой. Сложила её вдвое. Положила рядом с тарелкой.
— Мы же договорились. В сентябре.
— Мы договорились, пока я думала, что это временно. Это постоянная регистрация. И после Фаины Петровны вы собирались прописать сюда себя.
— Кто тебе такое сказал?
— Вы. Вчера. Валентине Сергеевне на лавочке.
Зинаида Петровна сжала губы. Посмотрела на сына. Глеб смотрел в тарелку.
— Ну и что? — голос свекрови стал твёрдым, совсем без мёда. — Ну и сказала. Я мать. Я о своём сыне думаю. И о сестре. А ты, Ирочка, только о себе. Фаина больной человек, а ты её из дома гонишь.
— Это не её дом.
— Теперь её. Она здесь прописана. По закону. И выписать ты её не можешь, даже не мечтай. Глеб твоё согласие дал, у него бумага была с печатью. Я всё проверила, и женщина в МФЦ проверила. Хочешь в суд, иди в суд. Только позору наберёшься: пожилую больную тётку на улицу. Какой судья тебя поддержит?
Соня перестала жевать. Глеб положил вилку.
— Мам…
— Помолчи, Глеб. Я с ней говорю.
Ирина встала. Подошла к подоконнику, где лежала её сумка. Расстегнула молнию. Достала паспорт.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как в зале тикают часы, которые Фаина Петровна привезла с собой вместе с телевизором, старые, с кукушкой, которая не куковала.
Ирина вынула из обложки сложенный лист, развернула и положила на стол. Перед свекровью. Рядом с её сложенной салфеткой.
— Что это? — Зинаида Петровна смотрела на бумагу и не трогала её.
— Распоряжение об отмене доверенности. Той самой, по которой Глеб давал согласие. Посмотрите на дату.
Свекровь надела очки. Достала их из кармана платья, долго разворачивала дужки, надела. Наклонилась над листом.
— Понедельник, — сказала Ирина. — Утро. Я заехала к нотариусу по дороге на вокзал. Распоряжение внесли в реестр в тот же день. А в МФЦ вы пошли во вторник.
— И что?
— А то, что во вторник моя доверенность уже не действовала. Отмена в реестре нотариата открытая, с следующего дня она считается известной всем. Моего согласия как собственника половины квартиры нет. Значит, регистрация сделана незаконно. Её снимут. Я уже консультировалась.
Зинаида Петровна сняла очки. Руки у неё не дрожали, но она сложила дужки так резко, что одна из них щёлкнула.
— Глеб, — сказала она, не поворачивая головы. — Ты знал?
Глеб смотрел на лист. Лицо у него было такое, будто он увидел собственную фотографию в чужом паспорте.
— Нет, — сказал он. — Ир. Почему ты мне не сказала?
Ирина посмотрела на мужа. Долго. И он, кажется, впервые за все эти дни услышал свой собственный вопрос со стороны, потому что покраснел, начиная с шеи, и отвёл взгляд.
— Хотела сказать, — ответила она. — Вечером, по телефону. Не успела. Думала, это неважно. Мне в голову не приходило, что ты пойдёшь в МФЦ на второй день после моего отъезда.
— Я не…
— Ты пошёл.
Зинаида Петровна вдруг ударила ладонью по столу. Подпрыгнула ложка в сметане.
— Это подлость! Ты специально! Ты знала, ты всё заранее подстроила, чтобы сына перед матерью опозорить!
— Зинаида Петровна, я отменила доверенность, потому что рефинансирование закончилось и она была больше не нужна. Нотариус мне это ещё в марте советовала. Я понятия не имела, что вы задумали.
— Не ври мне!
— Я не вру.
— Ты всегда…
— Зина.
Это сказала Фаина Петровна. Тихо, но так, что свекровь осеклась на полуслове.
Тётка сидела очень прямо, сложив руки на коленях поверх белой блузки. Она смотрела на сестру, и в лице её было что-то такое, чего Ирина раньше не видела. Не испуг. Усталость. Огромная, многолетняя, как поле, через которое сорок лет ходишь на лыжах.
— Зина, я тебе говорила. Ещё в Борисоглебе говорила. Не надо мне этой прописки. Я ж не просила.
— Фая, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю. Ты мне сказала: к хирургу без прописки нельзя. Я поверила. А потом ты Вале на лавке… я ж в окно слышала, Зина. У них окно в зале на лавку выходит. Ты меня как… как прицеп сюда. Чтобы потом самой.
— Я о тебе заботилась!
— Обо мне, — Фаина Петровна покачала головой. — Ты, Зина, всю жизнь обо мне заботишься. С тех пор как мама умерла и ты меня, девчонку, к себе взяла. Я тебе за то благодарна до гроба. Но я в чужой дом не хочу. Ирочка мне овсянку ест, которую терпеть не может, лишь бы меня не обидеть. Я что, слепая?
Ирина почувствовала, как у неё горят уши. Соня тихо, почти беззвучно хмыкнула.
— Я выпишусь, — сказала Фаина Петровна. — Сама. В понедельник. Ирочка, вы мне покажете, куда идти?
— Покажу.
— Вот и ладно.
Зинаида Петровна встала. Стул проехал по ламинату с противным визгом. Она стояла посреди кухни, в своём платье с белым воротничком, и вдруг показалась Ирине очень маленькой. Не ростом. Чем-то другим.
— Глеб, — сказала она. — Проводи меня.
Глеб поднялся. Посмотрел на Ирину. Она не отвела глаз. Он постоял секунду, будто ждал, что она что-то скажет, разрешит или запретит, и пошёл в прихожую следом за матерью.
Дверь хлопнула. Не громко. Но стекло в двери на кухню звякнуло.
Торт «Прага» так и остался стоять на столе, не развязанный.
Фаина Петровна выписалась в понедельник. МФЦ был в двух остановках, в новом торговом центре на втором этаже, и Ирина отпросилась с работы на полдня.
Тётка шла медленно, опираясь на палку, которую Ирина купила ей в аптеке внизу, складную, с резиновым наконечником. Всю дорогу Фаина Петровна молчала, а в автобусе вдруг сказала:
— Я вас подвела, Ирочка.
— Вы-то при чём?
— Я ж согласилась. Могла сказать нет.
— Зинаиде Петровне?
Тётка улыбнулась своей кривой улыбкой без бокового зуба.
— Ну да. Вы правы. Ей не скажешь.
В МФЦ было душно и пахло пластиком от новых кресел. Девушка в окошке, с длинными ногтями цвета фуксии, приняла заявление о снятии с регистрации за пять минут.
— А мне куда теперь? — спросила Фаина Петровна. — Обратно в Борисоглеб прописываться?
— Вы же оттуда не выписывались? — удивилась девушка.
— Не знаю. Зина всё делала.
Девушка постучала по клавиатуре.
— Вы были зарегистрированы в Борисоглебе. Вас там сняли автоматически, когда здесь прописали. Сейчас вы будете без регистрации, вам надо там заново встать. Или по месту пребывания где-то оформить.
Фаина Петровна растерянно посмотрела на Ирину. Ирина почувствовала, как у неё сводит челюсть. Об этом она не подумала.
— Пойдёмте к врачу, — сказала она. — Сначала к врачу. Потом решим с Борисоглебом.
— Так меня же без прописки…
— Пойдёмте.
Поликлиника была в трёх кварталах. Ирина знала её, сама туда ходила. В регистратуре стояла очередь из пяти человек, и пахло хлоркой и чьим-то мокрым зонтом.
— Здравствуйте, — сказала Ирина, когда подошла их очередь. — Мы хотим прикрепиться. По полису.
— Заявление пишите. Паспорт, полис, СНИЛС.
— А регистрация нужна?
Медсестра в окошке подняла на неё глаза поверх очков, как на ребёнка, который спрашивает, нужен ли билет в трамвай, если у тебя проездной.
— Женщина, по полису ОМС можно прикрепиться к любой поликлинике. Раз в год. Регистрация не нужна. Только заявление.
Фаина Петровна стояла рядом и держалась за палку обеими руками.
— Это как же, — сказала она тихо. — А Зина говорила…
— Зинаида Петровна, наверное, не знала, — сказала Ирина.
И сама не поверила. И тётка, кажется, тоже.
Заявление писали вместе. Фаина Петровна выводила буквы крупно, старательно, как на школьном диктанте, и дважды переспрашивала, как правильно написать название поликлиники. Через неделю ей назначили приём у хирурга. Через три недели дали направление на квоту.
Глеб вернулся в среду вечером. Три дня он ночевал у матери.
Он стоял в прихожей, не разуваясь, большой, неловкий, в куртке, застёгнутой не на ту пуговицу. Ирина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Привет.
— Привет.
— Фая где?
— В зале. Смотрит сериал.
— Она выписалась?
— Выписалась. И к врачу прикрепилась. Без всякой прописки. По полису можно.
Он помолчал. Потом опустил глаза на тапочки на коврике, коричневые, войлочные, тридцать седьмого размера.
— Мама сказала, что я тряпка.
— А ты что сказал?
— Ничего. Забрал ключ.
Он полез в карман куртки и вытащил связку. Один ключ, с красной пластиковой головкой, Ирина узнала сразу: она сама его делала в мастерской возле рынка, когда они только въехали, и попросила покрасить в красный, чтобы свекровь не путала его со своими.
Глеб протянул ключ ей. Она не взяла. Он постоял с вытянутой рукой и положил ключ на тумбочку у зеркала.
— И документы из МФЦ, — сказал он. — Они тоже у меня.
— Хорошо.
— Ир.
— Что?
— Я ведь правда не знал про доверенность.
— Я знаю.
— И если бы знал…
— Ты бы всё равно пошёл, — сказала Ирина. — Просто по-другому. Попросил бы меня подписать. А я бы не подписала. И мы бы поругались. А мама бы тебя опять пилила неделю. И ты бы опять придумал, как обойти.
Он молчал. Это молчание было ответом.
— Иди ешь, — сказала она. — Борщ остался.
Он разулся. Повесил куртку на крючок. Её плащ, его куртка, Сонин рюкзак. Пальто Фаины Петровны висело теперь на вешалке в шкафу.
На кухне он сел за стол и ел молча, низко наклонившись над тарелкой, и Ирина видела, как напряжена его шея. Она поставила перед ним хлеб, сметану. Налила чай в кружку с надписью «Лучший папа». Посмотрела на отбитую ручку. Подумала, что ведь давно надо было выбросить эту кружку. Не выбросила.
Операцию Фаине Петровне сделали в конце мая. Колено ей заменили на титановое, и хирург, молодой, рыжий, с веснушками даже на запястьях, сказал, что через два месяца она будет бегать.
— Бегать не надо, — сказала тётка. — Мне бы на лыжах.
Ирина навещала её в больнице каждый второй день, после работы. Носила кефир, яблоки, свежую газету с кроссвордами. Зинаида Петровна тоже приходила, по утрам, когда Ирина была на складе. Они ни разу не пересеклись. Тётка рассказывала про сестру скупо, глядя в окно на больничный тополь.
— Плачет она, Ирочка. Говорит, все её бросили.
— А вы что?
— А я говорю: Зина, тебя никто не бросал. Ты сама от всех отгородилась. Она не слышит. Она всю жизнь не слышит.
В июле Фаина Петровна уехала в Борисоглеб. Встала там на учёт заново, в своём старом доме с синими наличниками, который Зинаида Петровна уже собиралась продавать, но не успела, потому что дом по документам был Фаины, а не её. Ирина отвезла её на своей машине, три часа по трассе, мимо полей, где цвёл иван-чай и стояли в лужах белые цапли.
На прощание тётка сунула ей в руки свёрток.
— Это вам. Я в больнице вязала.
Дома Ирина развернула. Там были носки. Толстые, шерстяные, серые с сиреневой полоской. Тридцать девятого размера. Как тётка угадала размер, Ирина так и не спросила.
Осенью Ирину снова отправили в командировку. На этот раз в Самару, на неделю.
Она собиралась в понедельник утром. Глеб стоял в дверях спальни, с полотенцем на шее, и смотрел, как она складывает вещи в вишнёвый чемодан, колёсико которого он ещё летом починил, поменял на новое.
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
Она взяла паспорт со стола. Раскрыла обложку. Пусто. Только прозрачный кармашек и её фотография десятилетней давности, на которой она ещё носила длинные волосы.
Сложенный вчетверо лист лежал теперь в другом месте, в папке с документами на квартиру, между выпиской из ЕГРН и договором ипотеки. Она убрала его туда в тот же вечер, когда Фаина Петровна уехала, и с тех пор ни разу не доставала.
— Ир, — сказал Глеб. — Можно я спрошу?
— Спроси.
— Ты бы правда пошла в суд? Если бы Фая не выписалась сама?
Ирина застегнула молнию на сумке. До самого конца. Потом подумала и оттянула бегунок обратно на сантиметр, оставив маленькую щёлку.
— Не знаю, — сказала она. — Наверное, пошла бы.
Он кивнул. Подошёл, взял чемодан и покатил к двери. Новое колёсико катилось тихо, почти бесшумно.
На тумбочке у зеркала лежал ключ с красной пластиковой головкой. Он пролежал там с весны, и никто его не трогал, ни Глеб, ни Соня, ни она сама. Будто ждал чего-то.
Ирина взяла его. Подержала на ладони. Пластик был тёплый от солнца, которое по утрам заглядывало в прихожую через кухонную дверь.
Потом положила обратно.
Лифт открылся. Глеб поставил чемодан внутрь, и в этот раз, когда у него дёрнулся кадык и рука потянулась к подбородку, Ирина подождала.
— Я маме не дам ключ, — сказал он. — Даже если будет просить.
— А она просит?
— Каждую неделю.
Двери лифта начали закрываться. Ирина придержала их рукой.
— Тогда пусть просит у меня, — сказала она.
И отпустила двери.
