В канун маминого дня рождения я полезла в ящик кухонного стола за конвертом, где мы с сестрой хранили деньги на подарок, и нашла только свои записи. Три листка из блокнота, сложенных пополам, с датами и суммами. На верхнем — прошлогодняя запись: ‘Ира — шесть тысяч, отдала три. Остаток три. Добавила свои’.
Я перевернула листок и на обороте прочла то, что написала годом ранее: ‘Ира — четыре пятьсот, не отдала ничего. Добавила свои’. И самый старый клочок, трёхлетней давности: ‘Ира — две восемьсот, отдала две. Остаток восемьсот. Простила’.
Я сложила листки стопкой и задвинула обратно под старые гарантийные талоны. В этом году Ира сказала мне по телефону в начале октября: ‘Наташ, давай ты купишь, а я потом отдам. У меня сейчас с клиентами провал, сама понимаешь, у всех отпуска закончились, на маникюр не ходят’.
Она говорила это третий октябрь подряд с небольшими вариациями. Первый раз — ‘я с отпуска выхожу’. Второй раз — ‘у мужа задержка зарплаты’. Теперь — ‘отпуска закончились’. Но суть одна: ‘Купи ты, я потом’.
Я ничего не ответила на её ‘потом’. Просто записала на календаре: ‘Подарок маме — 22 000’. И обвела сумму кружком. Двадцать две тысячи стоило ортопедическое кресло, которое мама присмотрела ещё летом в каталоге медицинской техники.
У неё последние два года сильно болела поясница, и врач посоветовал спать полусидя. Обычное кресло не подходило, нужно было с фиксацией спины.
До этого мы три года дарили ей то, что можно купить на восемь – двенадцать тысяч на двоих. Каждый раз я накидывала недостающее, а Ира говорила ‘потом отдам’. После первого раза — отдала через три месяца, когда я напомнила. После второго — не отдала ничего. После третьего — отдала через полгода.
Общая сумма её долга передо мной по этим подаркам составляла восемь тысяч три ста рублей. Я их не требовала, но записывала. У меня такая привычка — записывать.
Я инженер по эксплуатации жилого фонда в управляющей компании, двадцать шесть лет на одном месте, и если я не запишу, какой стояк перекрывали в пятом подъезде и сколько метров трубы заменили, у меня не сойдётся дефектная ведомость. Привычка перешла и на домашние дела.
Ира работала мастером по маникюру на дому. У неё было двое детей, муж-водитель в хлебопекарне и съёмная двушка в спальном районе. Я знала, что денег у неё негусто.
Но когда я видела, как она выкладывала в сеть фотографии новых гель-лаков или хвасталась, что купила младшему дорогие кроссовки, — моя готовность покрывать её долг таяла. Не сразу. Медленно.
В этом году я решила: хватит. Маме нужно кресло. Оно стоило двадцать две тысячи. Я не могла ждать, пока Ира найдёт половину, потому что акция в каталоге заканчивалась пятнадцатого ноября, а мамин день рождения — двадцатого. Я позвонила Ире десятого ноября и сказала прямо:
– Я заказываю кресло. Сама. Ты можешь не скидываться. Подарок будет от меня.
В трубке повисла пауза. Я слышала, как у неё на фоне гудит фен — видимо, сушила ногти клиентке.
– Наташ, я же сказала, я отдам, – обиженно произнесла Ира. – Ты чего? У меня просто сейчас правда денег нет, но к Новому году…
– Ира, кресло нужно заказать сейчас. Оно по акции. Я закажу и оплачу. Всё. Не вопрос.
– Ну так давай ты закажешь, а я тебе в декабре половину отдам? – её голос стал просящим, почти детским.
– Ира, – я вздохнула. – Ты мне за прошлый год не отдала. И за позапрошлый.
– Я отдам! Я всё отдам, ты что, мне не веришь?
Я промолчала. Она восприняла молчание как согласие.
– Вот и отлично, – бодро сказала Ира. – Ты заказывай, а я потом с тобой рассчитаюсь. Всё, у меня клиентка, пока.
И положила трубку.
Я постояла с телефоном в руке, потом открыла календарь и дописала под обведённой суммой: ‘Оплачено полностью мной. Ира обещала отдать — см. историю’. И подчеркнула слово ‘историю’ два раза.
Кресло привезли два грузчика в синих комбинезонах занесли коробку в мамину прихожую, распаковали, собрали механизм за пятнадцать минут и ушли. Мама, Валентина Сергеевна, стояла в дверях комнаты, прижав руки к груди, и смотрела на кресло так, будто это был не предмет мебели, а путёвка в санаторий.
– Наташенька, – выдохнула она, – ты с ума сошла. Оно же дорогущее.
– По акции, мам, – я обняла её. – Работает — посмотри. Вот тут рычаг, спинка откидывается, а здесь подставка для ног выдвигается. Садись.
Мама села. Осторожно, как в лодку. Потянула рычаг — спинка плавно ушла назад, ноги приподнялись. Она закрыла глаза и улыбнулась.
– Отлично, – тихо сказала она.
Я стояла рядом и думала, что двадцать две тысячи — не такая уж большая цена за это ‘отлично’. И что хорошо, что я не стала ждать Иру.
Мама, конечно, спросила про сестру.
– А Ирочка знает? Вы же обычно вместе…
– Знает, – сказала я. – Я ей звонила.
Это было правдой. Я звонила. А про деньги решила не рассказывать. Маме не нужно знать, кто сколько скидывал и кто кому должен. Ей нужно кресло, в котором не болит спина.
Ира узнала, что кресло уже у мамы, вечером того же дня. Я отправила ей фотографию: мама сидит в кресле, ноги вытянуты, на коленях — плед. Ира перезвонила через минуту. Голос был ледяной.
– Ты уже купила? Без меня?
– Я же тебе звонила. Сказала, что заказываю.
– Ты сказала — заказываешь. Ты не сказала, что подарок будет только от тебя!
– Ир, – я села на кухонный табурет, – а как ещё? Ты деньги не перевела. Я оплатила со своей карты.
– Я же сказала — отдам потом!
– Ты уже три года говоришь ‘потом’, – произнесла я и почувствовала, как внутри что-то натянулось.
Ира замолчала.
– Ир, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – пойми. Три года ты обещаешь и не делаешь. Я устала быть бухгалтером при родной сестре. Я хочу просто купить маме подарок и не думать, кто сколько должен. Я купила. Всё.
– Ты меня просто вычеркнула, – повторила она. – Ладно. Поздравлю маму сама. Без твоей открытки.
И бросила трубку.
Я отодвинула телефон и долго смотрела на стену напротив. Там висел старый, ещё советских времён, барометр, доставшийся мне от отца. Стрелка стояла на ‘переменно’. Я постучала пальцем по стеклу — стрелка не шелохнулась. Барометр не работал уже лет десять, но рука не поднималась выбросить. Привыкла.
На следующий день мама позвонила мне и спросила, почему Ирочка какая-то расстроенная.
– Она поздравила меня, всё хорошо, но голос был такой… как будто плакала, – мама волновалась. – Вы не поссорились?
– Нет, мам, – соврала я. – Просто у неё работы много.
Мама не поверила. Она у нас всегда чувствовала такие вещи. Когда мы были детьми, она определяла, кто разбил банку с вареньем, просто посмотрев на наши лица с порога. Но расспрашивать не стала — знала, что взрослые дочери сами разберутся.
А мы не разбирались. Ира не звонила мне неделю. Потом ещё неделю. Мамин день рождения прошёл, мы встретились у неё, сидели за столом, ели торт, и Ира держалась так, будто я была пустым местом.
Она говорила с мамой, смеялась, рассказывала про школу младшего, а на меня смотрела сквозь. Я тоже не начинала разговор — не хотела портить маме праздник.
Вечером, когда я уже собиралась уходить, Ира вышла за мной в коридор.
– Наташ, – сказала она, не глядя на меня, застёгивая молнию на сапоге. – Ты всё-таки могла бы меня подождать.
– Чего подождать, Ир? Денег, которых нет уже три года?
– Не в деньгах дело, – она подняла глаза. – Ты даже не представляешь, каково это — когда у тебя вечно не хватает. Когда ты крутишься, а всё равно должен. Всем. Мужу — что зарплата маленькая. Детям — что кроссовки не те. Маме — что подарок нормальный не можешь купить.
Тебе — что опять не отдала. Я живу с этим каждый день, понимаешь? Каждый день просыпаюсь и думаю, кому я сегодня должна. А тут ты берёшь и просто… убираешь меня. Как будто я не имею права участвовать, пока не заплачу.
Она говорила это спокойно, без крика, и от этого её слова звучали тяжелее.
– Ира, – я прислонилась спиной к дверному косяку. – Дело не в деньгах. Дело в обещаниях. Ты каждый год говоришь ‘я отдам’ и не отдаёшь. Не потому что ты плохая. А потому что ты сама веришь, что отдашь. А потом не выходит. И я оказываюсь в некрасивом положении: либо напоминать и выглядеть бездушной, либо молчать и копить обиду. Я три года копила. На четвёртый — не захотела.
Ира замерла, не дотянув молнию до верха.
– То есть ты на меня копила? – переспросила она.
– Не на тебя. Обиду на ситуацию.
– Это одно и то же.
Мы замолчали. В коридоре пахло маминым супом и чем-то сладким — кажется, ванилью от её любимого крема для рук, который я купила ей в прошлом году.
Ира стояла передо мной — уставшая женщина сорока восьми лет, с морщинками вокруг глаз, с руками, на которых ногти были идеально накрашены. Я смотрела на неё и видела младшую сестру, с которой мы когда-то делили одну комнату, а теперь не могли поделить подарок матери.
– Знаешь, – сказала я, – я записывала. Если бы ты просто сказала: ‘Наташ, давай в этом году ты одна, а я — как смогу’, я бы не обиделась. Но ты каждый раз говорила ‘потом отдам’, и я каждый раз верила. Или делала вид, что верю. А теперь всё.
Ира опустила глаза. Молча натянула второй сапог, взяла с тумбочки ключи.
– Я не думала, что ты считаешь.
– Я не считаю в смысле ‘требую’. Я считаю в смысле ‘помню’.
Она кивнула и вышла, не попрощавшись.
Я вернулась к себе. Разогрела в микроволновке вчерашние макароны, села за стол и открыла тот самый ящик. Достала три листка. Перечитала. И вдруг поняла, что меня мучило больше всего: не то, что Ира не отдавала деньги, а то, что она воспринимала моё молчание как нечто само собой разумеющееся.
Я порвала листки и выкинула в ведро.
На следующий день я поехала на работу.
После работы я заехала в супермаркет, купила продуктов на неделю, и на кассе увидела Иру. Она стояла с корзинкой, в которой лежали молоко, хлеб и упаковка недорогих шоколадных конфет — видимо, детям к чаю. Увидела меня, дёрнулась, но потом взяла себя в руки.
– Привет, – сказала я.
– Привет, – ответила она.
Мы вышли вместе. На улице моросил ноябрьский дождь. Я катила тележку к машине, Ира шла с пакетом к остановке. Ей нужно было на автобус, мне — за руль. Моя машина — девятилетняя недорогая иномарка, купленная три года назад на сэкономленные премиальные, — стояла ближе.
– Подвезти? – спросила я.
Ира покачала головой.
– Не надо. Я сама.
– Ир.
Она обернулась.
– Я не хочу, чтобы мы ссорились из-за денег, – сказала я. – Денег всё равно на всё не хватит. Но давай договоримся: больше никаких ‘я потом отдам’. Хочешь — скидывайся сразу. Не можешь — говори как есть. А ‘потом’ я больше не принимаю. Ни от тебя, ни от кого.
Она стояла, переминаясь с ноги на ногу. Пакет оттягивал руку.
– А если я не могу сразу? – спросила она тихо. – Вообще никак? Мне что, тогда и не участвовать?
– Тогда ты участвуешь как можешь, – сказала я. – Приезжаешь к маме, помогаешь убраться перед днём рождения. Печёшь её любимый пирог, который у тебя получается лучше, чем у меня. Звонишь ей по вечерам. Это тоже участие. Подарок — не только деньги.
Ира молчала. Потом кивнула.
– Ладно. Я поняла.
Она пошла к остановке. Я села в машину, завела двигатель, и вдруг услышала, как она постучала в окно. Я опустила стекло.
– Наташ, – сказала она, – я правда хотела отдать. Каждый раз хотела.
– Я знаю, – ответила я.
Она резко развернулась и ушла.
Вечером я позвонила маме — просто спросить, как спина, удобно ли в кресле. Мама сказала, что спит теперь сидя, и боль почти прошла.
– Ты моя спасительница, – сказала она. – И Ирочку поблагодари. Я ей звонила сегодня, сказала спасибо за подарок. Она почему-то замолчала, а потом сказала: ‘Мама, это всё Наташа’.
Я помолчала. Потом сказала:
– Да, мам.
Положила трубку, подошла к кухонному столу, достала из ящика новый листок блокнота. Написала: ‘Ира — ноль. Долг закрыт’. И размашисто перечеркнула крест-накрест.
В мусорном ведре, под смятыми чеками и упаковкой от масла, лежали клочки трёх старых записок.
А вопрос у меня остался — и я до сих пор не знаю на него ответа. Когда человек раз за разом говорит ‘потом’, он обманывает того, кому обещает, — или прежде всего самого себя?
