Лена закрыла ноутбук и потянулась — рабочий день закончен. Из кухни доносилось шипение сковородки и голос Валентины Петровны, объясняющей кому-то по телефону, как правильно солить огурцы. В третий раз за день.
— Лена! — раздался зычный окрик. — Иди сюда!
Она машинально глянула на телефон: 18:43. Еще час до прихода Андрея. Час — это двенадцать замечаний минимум.
Свекровь стояла у плиты, помешивая подливу деревянной лопаткой, телефон зажат между ухом и плечом.
— Да нет, Зиночка, я тебе говорю — на литр воды две ложки соли, не больше… — Валентина Петровна махнула рукой в сторону стола. — Ты почему творог не убрала? Сколько раз говорить — молочка на столе не держим!
Лена посмотрела на пачку творога, которую сама же и достала полчаса назад. Восемь лет назад она бы объяснила, что хотела сделать сырники. Пять лет назад — промолчала бы, но закатила глаза. Теперь просто молча убирала.
— Сырники? Из чего? У нас же котлеты на сегодня. Андрей котлеты любит, а не ваши выдумки.
— Да, Зиночка, я здесь… — снова заговорила свекровь в трубку. — Так вот, про соль. И укроп не забудь, много укропа.
Лена убрала творог в холодильник, встала рядом с банками варенья. Они были расставлены строго по росту — от малинового до яблочного. Она когда-то попробовала поставить по-другому, по цветам. Валентина Петровна переставила обратно, не сказав ни слова.
— Слушай, а зачем ты вчера в большой комнате окно открывала? Сквозняк же, я простужусь.— Проветривала. Там душно было.— Если тебе душно, иди на балкон подыши. А в доме порядки не твоими решениями определяются.
Андрей пришел уставший, молча поужинал котлетами — сырники так и остались в холодильнике. Лена села рядом, хотела рассказать про новый проект на работе.
— Андрей, я хотела…— Мам, а что это за грохот с верхнего этажа? — перебил он, даже не взглянув на жену. — Опять соседи ремонт затеяли?
Валентина Петровна оживилась — наконец-то благодарный слушатель:
— Да что ты говоришь! Уже неделю долбят. Я вчера поднималась, разговаривала с ними. Говорю — у меня сердце, а вы тут…
Лена встала и пошла мыть посуду. За спиной продолжался привычный дуэт — сын и мать обсуждали соседей, управляющую компанию, цены в магазинах.
В отражении ложки увидела свое лицо — выпуклое, искаженное. Интересно, когда она в последний раз смотрела в зеркало не для того, чтобы проверить, нет ли на лице следов раздражения?
Утром Лена проснулась первой — привычка восьми лет. Валентина Петровна любила свежий кофе к пробуждению, а Андрей — горячий душ без очереди.
На кухне она обнаружила вчерашние котлеты на столе. Прикрытые тарелкой, но не убранные в холодильник. Жирные разводы на клеенке.
— Валентина Петровна, котлеты всю ночь на столе простояли.
— А что, испортились? Ночь же прохладная была.
— Но их нужно было убрать…
— Нужно, нужно… Если тебе так нужно было, сама бы и убрала. Я что, прислуга здесь?
Лена молча поставила котлеты в холодильник. Банка малинового варенья мешала — пришлось переставить между смородиновым и абрикосовым. Секунда, не больше.
Валентина Петровна появилась в халате, прошла к холодильнику за молоком. Замерла, словно увидела что-то ужасное.
— Ты что творишь?
— Что?
— Зачем банки переставляла? У меня система, понимаешь? Система!
Лена посмотрела на три банки варенья. Одна стояла не там, где вчера. Одна банка из двенадцати.
— Я просто котлеты поставила…
— Не просто! Ты нарочно! Восемь лет живешь здесь, знаешь, что я не люблю, когда мои вещи трогают!
Голос свекрови становился все громче. Лена почувствовала знакомое сжатие в груди — сейчас начнется. Как всегда. Как каждый день. Как будет всегда.
— Валентина Петровна, я случайно…
— Случайно! Да ничего у тебя не случайно! Ты специально все делаешь мне назло! Думаешь, я не вижу? Думаешь, я дура?
Андрей вышел из ванной, услышав крики. Полотенце на плечах, недоуменное выражение лица.
— Что случилось?
— Спроси у своей жены, что случилось! Она мне всю жизнь портит! Нарочно все делает!
Лена стояла у плиты, держа в руках турку с кофе. Рука дрожала. Интересно, заметил ли Андрей, что она дрожит каждое утро?
— Мам, ну что ты кричишь с утра…
— Я кричу? Я КРИЧУ?! — Валентина Петровна развернулась к сыну. — Восемь лет терплю эту… эту особу в своем доме! Восемь лет она здесь хозяйничает, указания мне дает!
— Я не хозяйничаю, — услышала Лена свой голос. Тихий, но четкий. — Я просто живу.
— Живешь! На моей шее живешь! В моей квартире! И еще права качаешь!
Андрей стоял посередине кухни, переводя взгляд с матери на жену. Как восемь лет назад. Как вчера. Как завтра.
— Мам, успокойся…
— Не успокоюсь! Надоело! — Валентина Петровна ткнула пальцем в сторону Лены. — Проваливай из моего дома! Чтобы духу твоего тут не было через пять минут!
Тишина. Турка выскользнула из рук Лены, кофе разлился по плите, зашипел.
— Валентина Петровна…
— Через пять минут! Слышишь?!
Лена посмотрела на Андрея. Он стоял, опустив голову, изучая трещинку в линолеуме.
— Андрей?
Он поднял глаза — усталые, виноватые, знакомые. И промолчал.
Что-то щелкнуло у Лены внутри. Не сломалось — именно щелкнуло, как выключатель.
Лена пошла в спальню. Достала из шкафа сумку — ту самую, дорожную, которую не открывала три года. Молния заедала, но потом поддалась.
Андрей появился в дверях:
— Лен, ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Да брось ты… Мать остынет, забудет.
— А я не забуду.
Он сел на кровать, потер лицо руками:
— Ну что ты как маленькая… Подожди хоть день.
— Восемь лет ждала.
Лена складывала вещи медленно, аккуратно. Удивительно — казалось, что у нее так много всего, а в сумку помещалось легко. Как будто восемь лет жизни весили не больше пяти килограммов.
Из кухни доносился звук — Валентина Петровна демонстративно громко мыла посуду, бряцая тарелками.
— Лен, ну поговори со мной…
— О чем?
Андрей молчал. Действительно, о чем?
Лена закрыла дверь квартиры тихо, почти бесшумно. Не хлопнула, не грохнула — просто закрыла. Восемь лет назад она вошла в этот дом с двумя чемоданами и букетом роз от Андрея. Теперь выходила с одной сумкой и странным чувством легкости.
В подъезде пахло кошками и хлоркой. Как всегда. Только раньше это был запах дома, а теперь — просто запах чужого подъезда.
Месяц пролетел удивительно быстро. Лена сняла однокомнатную квартиру в другом районе, купила белое постельное белье вместо привычного бежевого, поставила на подоконник фиалку. Работать стало проще — никто не заглядывал через плечо, не спрашивал, с кем она разговаривает по телефону служебному.
Вечерами тишина. Не гнетущая, а… пустая. Хорошо пустая.
Андрей звонил каждый день первую неделю. Потом через день. Потом раз в неделю.
— Лен, мать совсем… того. Плачет постоянно, говорит, что виновата.— Понятно.— Спрашивает, когда ты домой вернешься.— Я дома.— Лен, ну не будь как ребенок…
Она клала трубку. Все чаще на полуслове. Все спокойнее.
Через полтора месяца Андрей пришел сам. Стоял у двери, мялся, как школьник перед кабинетом директора.
— Можно войти?— Зачем?— Поговорить нужно.
Он сел на край дивана, огляделся. Квартира была маленькая, но… уютная. Не его слово, но другого не находилось.
— Неплохо устроилась…— Я слушаю.
— Лен, мать в больнице. Давление подскочило, сердце… Врачи говорят, от нервов.— Понятно.— Она просила передать… извинения.— Хорошо.
Андрей потер лицо руками — знакомый жест. Раньше Лена бы подошла, обняла, спросила, что случилось. Теперь просто ждала.
— Лен, ну что ты как стенка? Я же не виноват, что мать такая…— Конечно, не виноват.— Тогда зачем ты меня наказываешь?
Лена встала, подошла к окну. Во дворе женщина лет сорока учила дочку кататься на велосипеде. Девочка падала, вставала, снова садилась. Мать не подбегала, не охала — просто говорила: «Еще раз попробуй».
— Я тебя не наказываю.— Тогда что?— Живу.
— Лен, ну вернись. Мать обещала… она поняла, что перегнула палку.— За восемь лет поняла?— Лен…
Она обернулась. Андрей сидел, опустив голову, изучая свои руки. Так он сидел восемь лет назад в загсе, пока она подписывала документы. Так сидел каждый раз, когда мать устраивала сцены.
— Знаешь, что я поняла? Что восемь лет ждала, когда ты скажешь «хватит». Хоть раз. Хоть однажды встанешь на мою сторону.— Я не могу с матерью ругаться…— А со мной можешь.
Тишина. Девочка во дворе наконец поехала сама, мать засмеялась, захлопала в ладоши.
— Лен, ну дай шанс…— Какой шанс? Девятый год?
Андрей встал, подошел к двери:
— Значит, все?— Да.— И ты не вернешься? Даже если мать…— Нет.
Он постоял в дверях, будто хотел что-то сказать. Потом просто ушел. Как всегда — без громких слов, без борьбы.
Вечером Лена получила сообщение: «Мать в реанимации. Если что-то случится, будешь знать, что это из-за тебя».
Она прочитала первую строчку и заблокировала экран. Полила фиалку — та дала новые листики. Приготовила пельмени — те самые, которые Валентина Петровна считала «не едой, а баловством».
Сообщение так и осталось непрочитанным.
А девочка во дворе каждый день училась кататься на велосипеде. Падала, вставала, ехала дальше. Мать не бежала на каждый всхлип.
Лена смотрела в окно и думала: а что, если все восемь лет она просто забыла, как это — вставать и ехать дальше?
