Вернувшись с дачи на три дня раньше, Нелли застала в своём доме незнакомку в махровом халате. Но самым страшным оказалось не это, а то, что муж даже не попытался объяснить.
Ключ повернулся со второго раза. Замок заедал с прошлой осени, и Нелли каждый раз обещала себе вызвать мастера.
Она толкнула дверь плечом, втянула в прихожую дорожную сумку и сразу почувствовала запах. Не свой. Что-то цветочное, приторное, с нотой ванили, от которой чуть сводило виски.
В коридоре горел свет. Нелли точно помнила: уезжая, выключила всё. Даже холодильник перевела в экономный режим.
— Гена? — позвала она негромко.
Тишина. А потом из кухни донёсся звук, от которого она замерла с расстёгнутой молнией на куртке. Кто-то помешивал чай в кружке. Ложечка стучала о стенки. Ритмично, спокойно, по-хозяйски.
Нелли стянула кроссовки, не развязывая шнурков, и пошла на звук. Пол в коридоре был тёплый. Значит, включили подогрев. Она никогда не включала подогрев в мае.
На кухне за столом сидела женщина.
Не девочка, не молодая любовница из дурного сериала. Женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, тёмной родинкой над верхней губой. И в сиреневом махровом халате, который Нелли купила себе два года назад в Калуге, на распродаже в торговом центре.
Женщина пила чай из белой кружки с надписью «Лучшей маме». Эту кружку Нелли подарила дочь на восьмое марта, когда ей было девять. Дочери сейчас шестнадцать.
— Вы кто? — спросила Нелли.
Голос не дрогнул. Руки дрогнули. Она убрала их за спину и сцепила пальцы.
Женщина подняла глаза. Не испугалась. Даже не вздрогнула. Отпила чай, поставила кружку и сказала:
— Вы, наверное, Нелли. Гена говорил, что вы на даче до пятницы.
До пятницы. Сегодня вторник. Нелли приехала раньше, потому что соседский кот разодрал москитную сетку, комары сожрали её за ночь, а новую сетку обещали привезти только через неделю. Мелочь. Глупость. Кот и москитная сетка.
— Где Гена? — спросила Нелли.
— В душе.
Из ванной действительно доносился шум воды. И Нелли вдруг поняла, что стоит на собственной кухне как гостья. Босая, в дорожной куртке, с пылью на джинсах. А эта женщина сидит в её халате, пьёт из её кружки и знает, когда она должна была вернуться.
Нелли села на табуретку у двери. Не за стол. За стол она не смогла бы. Между ней и этой женщиной стояла ваза с тюльпанами. Жёлтые, свежие, чуть раскрывшиеся. Нелли не покупала тюльпаны. Гена не покупал цветов с две тысячи девятнадцатого года.
— Давно вы тут? — спросила она.
— С воскресенья.
Три дня. Нелли уехала в субботу утром. Получается, женщина появилась на следующий день. С вещами или без, с ночёвкой или просто зашла и осталась.
— Вы можете мне объяснить, что происходит?
— Думаю, лучше пусть Гена.
Женщина произнесла его имя мягко, без запинки, как произносят имя человека, которого давно знают. Не «ваш муж», не «Геннадий». Просто «Гена». С лёгким выдохом на последнем слоге.
Вода в ванной перестала шуметь. Нелли услышала, как щёлкнул замок, как шлёпнули мокрые ноги по кафелю. Потом тишина. Потом шаги в коридоре.
Он появился в дверях кухни в полотенце на бёдрах и с мокрыми волосами. Увидел Нелли. И за три секунды на его лице сменилось всё: удивление, страх, злость и что-то похожее на усталость. Именно усталость осталась последней.
— Ты же в пятницу, — сказал он.
— Комары, — ответила Нелли. — Сетку порвал кот.
Он посмотрел на женщину в халате. Женщина посмотрела в кружку.
— Нелль, это не то, что ты думаешь.
Нелли почувствовала, как ногти впились в ладони. Она разжала пальцы по одному, медленно, потому что если бы не разжала, то ударила бы. Не его. Стену. Или табуретку. Что-нибудь.
— А что я думаю, Гена?
— Это Рита. Мы работаем вместе.
— В моём халате. На моей кухне. Из моей кружки.
Он провёл рукой по мокрым волосам. Капля скатилась по виску и упала на плечо.
— Она снимала квартиру. Хозяйка выставила её за неделю до конца срока. Ей некуда было. Я сказал, что у нас есть место.
У нас. Нелли отметила это «у нас». Он сказал «у нас», имея в виду дом, из которого она уехала. Где он остался один.
— Ты мог позвонить, — сказала она.
— Ты бы не поняла.
— Я бы не поняла, что коллегу выселили и ей нужен угол?
— Ты бы начала задавать вопросы.
Он сказал это тихо, но Нелли услышала в его голосе знакомую ноту. Ту самую, которую она слышала последние два года всё чаще. Когда он устал объяснять, устал отчитываться, устал быть виноватым за вещи, в которых не виноват.
Но сейчас он был виноват. Или нет?
Рита встала из-за стола. Халат распахнулся у горла, и Нелли увидела тонкую цепочку с маленьким камнем. Недорогую. Такую носят женщины, которые сами себе покупают украшения.
— Я оденусь и уйду, — сказала Рита. — Простите, что так вышло.
— Куда уйдёте? — вдруг спросила Нелли. И сама удивилась вопросу.
— Найду что-нибудь. В хостел. Или к подруге.
Она говорила без драмы, без слёз, без заламывания рук. Собранно, как человек, привыкший решать проблемы в одиночку. И Нелли, не понимая почему, вдруг вспомнила себя в двадцать семь. Съёмная комната в Бирюлёво, хозяйка с запахом валокордина, чемодан у двери и ни одного человека, которому можно позвонить ночью.
— Подождите, — сказала Нелли. — Сядьте.
Рита посмотрела на неё. Потом на Гену. Потом снова на неё.
— Я серьёзно. Сядьте. Чайник ещё горячий?
Гена стоял в дверях и молчал. Полотенце на бёдрах чуть сползло, но он не поправлял. Смотрел на жену так, будто увидел её впервые.
Нелли налила себе чай в красную кружку с отколотым краем. Эта кружка пережила три переезда и два ремонта. У неё был вкус всех утр в этом доме.
Чай был с бергамотом. Нелли пила без бергамота. Значит, пачку купила Рита. Или Гена купил для Риты. Нелли отпила и ничего не сказала.
— Расскажи мне всё, — попросила она Гену. — Нормально. Без этого «не то, что ты думаешь».
Он сел напротив. Уже в футболке и шортах, переоделся за минуту. Руки положил на стол, пальцы сцепил. Нелли знала эту позу. Так он сидел, когда звонил матери, чтобы сообщить, что они берут ипотеку.
— Рита работает со мной в отделе. Полтора года. Мы не спим, Нелль. Мы вообще не… Она просто осталась без жилья. Хозяйка продала квартиру, покупатель захотел въехать раньше. Рита платила исправно, но договор был устный. Никакой бумаги.
— И ты не сказал мне.
— Ты уехала. Я подумал, три дня, ты вернёшься, она к тому времени найдёт что-то.
— А халат?
— Она приехала с одной сумкой. Я дал, что было.
Нелли посмотрела на халат. Сиреневый, с катышками на рукавах, с пятном от кофе на кармане, которое не отстирывалось. Она любила этот халат. И почему-то то, что его надела другая женщина, было больнее, чем если бы она надела её платье.
— Она стирала полотенца, — вдруг сказал Гена. — Приготовила борщ. Вымыла окно в спальне. Я не просил.
— Прекрасно. Значит, у тебя была жена получше.
Она сказала это и тут же пожалела. Не потому что неправда. Потому что правда прозвучала мелко. Как будто дело в борще и полотенцах.
Гена опустил голову.
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду, Гена?
Он молчал. За окном загудела машина. Кто-то во дворе позвал ребёнка. Обычный майский вечер. В этом доме, где всё стало необычным.
Рита вышла из комнаты в джинсах и серой водолазке. Волосы влажные, короткая стрижка легла набок. Халат она аккуратно сложила и положила на спинку стула.
— Сумка собрана, — сказала она. — Спасибо вам за приют, Геннадий Павлович.
Геннадий Павлович. На работе она называла его по имени-отчеству. Нелли это зафиксировала. Маленькая деталь, которая могла ничего не значить. Или значить всё.
— Рита, — Нелли повернулась к ней. — Вы обедали?
— Что?
— Я спрашиваю, вы ели сегодня.
— Да, я… Да.
— Тогда сядьте и выпейте чай. Нормальный, не из-за стола убегая.
Гена поднял голову и посмотрел на жену. В его глазах было что-то, чего она не видела давно. Не благодарность. Скорее растерянность. Как будто он готовился к скандалу и не знал, что делать с тем, что скандала нет.
А Нелли и сама не знала, зачем так поступает. Внутри всё горело. Каждая клетка кричала: выгони её, закрой дверь, разбей эту кружку с надписью «Лучшей маме». Но вместо этого она разрезала батон, достала масло из холодильника и поставила тарелку.
Масло было не её. Другая марка, в жёлтой упаковке с ромашкой.
Нелли намазала хлеб и откусила. Нормальное масло.
Они сидели втроём на кухне, и это было, наверное, самое странное чаепитие в жизни Нелли. Рита держала кружку обеими руками, грела ладони, хотя в квартире было тепло. Гена смотрел в стол. Нелли смотрела на тюльпаны.
— Кто купил цветы? — спросила она.
— Я, — ответила Рита. — Они стояли у метро по сто пятьдесят. Мне показалось, что на кухне пусто.
Пусто. На кухне, где Нелли прожила одиннадцать лет, кому-то показалось пусто. И этот кто-то купил тюльпаны.
Нелли вдруг почувствовала, как что-то острое прошло от горла к животу. Не обида. Не злость. Что-то другое. Как будто ей показали фотографию её дома чужими глазами, и на этой фотографии дом выглядел запущенным.
— У вас есть кто-нибудь? — спросила Нелли. — Муж, семья?
— Был. Ушёл четыре года назад. Детей нет.
— Родители?
— Мама в Саратове. Папы нет.
Рита отвечала коротко, без жалобы, без истории. Факты. Как заполняешь анкету. И Нелли поняла: она привыкла. Привыкла отвечать на эти вопросы, привыкла к тому, что за ними следует молчание или «ну ничего, всё наладится».
— Когда вам нужно съехать?
— Уже съехала. Хозяйка поменяла замки в субботу.
— А вещи?
— Две коробки у подруги в гараже. Остальное продала или раздала.
Две коробки. Вся жизнь в двух коробках. Нелли посмотрела на свою кухню: шкафы, набитые посудой, три набора кастрюль, сервиз из Чехии, который достают раз в год. Фарфоровая сахарница, которую подарила свекровь и которую Нелли тихо ненавидела двенадцать лет.
Гена ушёл курить на балкон. Нелли видела его спину через стекло. Он стоял, упершись локтями в перила, и дым уходил вверх, в сиреневое небо.
Они остались на кухне вдвоём.
— Вы злитесь? — спросила Рита.
— Не знаю.
— Я бы злилась.
Нелли посмотрела на неё. Прямо. В глаза. У Риты были серые глаза с зелёными крапинками у зрачка. Ресницы короткие, без туши. Лоб высокий, чистый. Обычное лицо. Не красивое, не некрасивое. Лицо женщины, которая устала, но держит спину прямо.
— Между вами правда ничего? — спросила Нелли.
— Правда.
— Почему я должна вам верить?
— Не должны. Но это правда.
Рита допила чай. Перевернула кружку на блюдце, как делают в кофейнях, когда гадают. Привычка или жест, Нелли не поняла.
— Он хороший человек, ваш муж, — сказала Рита. — Когда я сказала, что мне некуда, он даже не раздумывал. Сказал: приезжай, жена на даче, комната свободна. Как будто это нормально.
— Для него это нормально, — ответила Нелли. — Он кому угодно отдаст последнее. Кроме мне.
Она сказала «мне» вместо «мне объяснит» или «мне позвонит», и фраза повисла, неоконченная. Но обе поняли.
В десять вечера Нелли постелила в дочкиной комнате. Дочь, Алиса, жила у бабушки до конца мая, готовилась к экзаменам. Комната пахла подростком: сладкие духи, пластик от наушников, забытое яблоко на подоконнике.
Нелли поменяла бельё, вытерла пыль и открыла форточку.
— Здесь будете спать, — сказала она Рите. — Полотенце чистое в ванной, на верхней полке.
— Вы серьёзно?
— Я не буду выгонять человека на улицу в десять вечера. А завтра разберёмся.
Рита кивнула. Она стояла в дверях с сумкой в руке и выглядела так, как выглядят люди, которым неловко принимать помощь. Плечи чуть приподняты, голова наклонена, пальцы сжимают ремень сумки, будто это единственное, за что можно держаться.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
Нелли закрыла дверь и пошла в свою спальню. Гена уже лежал. Не спал, но лежал с закрытыми глазами, как делал всегда, когда хотел избежать разговора.
Она села на край кровати. Не легла рядом. Села.
— Гена.
— М?
— Открой глаза.
Он открыл. Потолок, стены, её лицо в полутьме. Она не включала верхний свет. Только ночник на тумбочке, оранжевый, похожий на маленькую луну.
— Ты должен был мне сказать.
— Знаю.
— Не «знаю». Ты должен был набрать мой номер и сказать: Нелль, тут ситуация, коллеге некуда деться, я пустил её на три дня. Я бы сказала «ладно». Может, задала бы вопросы. Но сказала бы «ладно».
— Ты уверена?
Она замолчала. Потому что нет, не уверена. Потому что в последние два года между ними стало столько невысказанного, что любой новый разговор мог стать тем самым, последним. И оба это знали.
— Я не хотел, чтобы ты подумала плохое, — сказал он.
— И вместо этого я приехала и увидела чужую женщину в своём халате.
— Да. Вышло хуже.
— Вышло хуже.
Она легла рядом, но не повернулась к нему. Лежала на спине и смотрела на потолок. Там было пятно от протечки, которую устранили три года назад, но след остался. Как напоминание.
Утром Нелли проснулась от запаха кофе. Не растворимого, который пила она, а зернового, сваренного в турке. У них была турка. Медная, подаренная кем-то на новоселье. Нелли не пользовалась ей ни разу.
На кухне Рита стояла у плиты. На ней были джинсы и белая майка. Халат висел на крючке у двери ванной, Нелли это заметила сразу.
— Доброе утро, — сказала Рита. — Я сварила кофе. Хотите?
— Хочу.
Они пили кофе молча. За окном орали воробьи. Солнце лежало на полу квадратами, и пылинки кружились в свете, как будто им совершенно всё равно, что происходит между людьми.
— Я обзвонила пять вариантов, — сказала Рита, глядя в телефон. — Два можно смотреть сегодня. Один в Медведково, другой ближе, на Свиблово.
— Далеко от работы?
— Медведково далековато. Свиблово нормально.
— Берите Свиблово, если подойдёт.
Рита подняла глаза. В них мелькнуло что-то, что Нелли прочитала как удивление. Или благодарность. Или то и другое.
— Почему вы мне помогаете? — спросила Рита. — Вы меня не знаете. Я сидела в вашем доме, в вашем халате.
Нелли обхватила кружку ладонями. Кофе из турки оказался крепким, с горчинкой, с осадком на дне. Непривычный вкус. Но хороший.
— Потому что я знаю, как это бывает, — сказала она. — Когда некуда и не к кому. Когда единственный, кто помог, это мужчина, и все вокруг сразу думают одно.
— Так и есть.
— Знаю. Поэтому я не хочу быть одной из тех, кто думает.
Рита кивнула. И впервые за всё время улыбнулась. Не широко, не ярко. Просто уголки губ дрогнули и чуть приподнялись. Улыбка человека, который отвык.
Гена ушёл на работу, не позавтракав. Поцеловал Нелли в макушку, как делал каждое утро. Она не отстранилась, но и не повернулась.
Когда дверь за ним закрылась, Нелли вымыла кружки и села за стол. Тюльпаны в вазе раскрылись ещё больше. Один лепесток лежал на столе, жёлтый, с прожилками, как маленькая ладонь.
Она достала телефон и набрала подруге.
— Зин, ты не поверишь, что было вчера.
— Что?
— Приехала с дачи, а дома баба. В моём халате. С чаем.
— Это что, шутка?
— Коллега Генина. Выселили из съёмной. Он пустил, мне не сказал.
— И ты что?
— Постелила ей в Алискиной комнате.
Пауза. Долгая. Нелли слышала, как Зинаида дышит в трубку. Потом голос, осторожный, как будто ступает по тонкому льду:
— Нелль, ты дура или святая?
— Ни то, ни другое. Просто устала быть злой.
Она сказала это и почувствовала, что это правда. Не красивая правда для подруг. Настоящая. Она устала. Устала подозревать. Устала проверять телефон, который не проверяла, но хотела. Устала от разговоров, которые заканчиваются «ладно» и молчанием.
— А если они всё-таки…
— Зин.
— Что?
— Если бы они, он бы не пустил её в дом. Он бы снял ей номер в гостинице и сказал мне, что задерживается на работе. Гена не дурак.
— Гена как раз дурак, — сказала Зинаида. — Но честный дурак. Это хуже.
Нелли рассмеялась. Впервые за сутки. Короткий смех, больше похожий на выдох, но настоящий.
Рита уехала смотреть квартиру в одиннадцать. Нелли осталась одна.
Она прошлась по дому, как проходят после ремонта: всё то же самое, но что-то изменилось. В ванной на полке стояли чужие баночки, маленькие, дорожного размера. Шампунь, крем, зубная паста. Аккуратно, в ряд, как солдатики.
В дочкиной комнате кровать была застелена идеально. Подушка взбита, плед сложен квадратом. Нелли так не заправляла даже в лучшие дни.
На кухонном столе лежала записка. Почерк мелкий, ровный, с наклоном влево:
«Нелли, борщ в холодильнике, там на два дня хватит. Тюльпаны если подрезать, простоят ещё неделю. Спасибо за всё. Рита.»
Нелли перечитала записку дважды. Потом сложила и убрала в карман. Не выбросила. Не знала, зачем оставила.
Она открыла холодильник. Кастрюля стояла на второй полке, накрытая белой тарелкой. Нелли подняла крышку. Борщ. Густой, тёмно-красный, с поплавком лаврового листа. Пахнуло так, как пахнет в доме, где кого-то ждут.
Нелли последний раз варила борщ в феврале. Для Алисы. Гена борщ не ел, говорил, что от свёклы изжога. Но кастрюля была большая. На семью.
Вечером позвонила Рита. Голос ровный, чуть приглушённый, как будто говорит в метро.
— Квартира подошла. Однушка, маленькая, но чистая. Хозяйка нормальная, с договором.
— Когда заезжаете?
— Завтра. Сегодня внесу залог.
— Хорошо.
Пауза. Шум вагона, чьи-то голоса, объявление станции.
— Нелли, я хочу сказать. То, что вы сделали вчера, это было… Мне давно никто так.
— Рита.
— Да?
— Не надо. Всё нормально.
Она повесила трубку и посмотрела на Гену. Он сидел в кресле с ноутбуком на коленях. Экран бросал голубой свет на его лицо, и в этом свете он выглядел старше. Морщины у глаз, залысины, которых не было ещё пять лет назад. Ему сорок четыре. Нелли сорок два. Они женаты пятнадцать лет, и она до сих пор не знает, как он поступит в следующий момент.
— Она нашла квартиру, — сказала Нелли.
— Хорошо.
— Завтра съедет.
— Хорошо.
Он не поднял глаза от экрана. И Нелли вдруг поняла, что злится. Не на Риту, не на халат, не на тюльпаны. На это «хорошо». На то, как легко он принимает любой исход, как будто ему всё равно, бушует ли она или молчит, уходит или остаётся.
— Гена, посмотри на меня.
Он закрыл ноутбук. Положил на столик. Посмотрел.
— Ты понимаешь, что произошло?
— Понимаю.
— Что?
— Я впустил в наш дом чужого человека, не спросив тебя. Это было неправильно.
— И?
— И ты не устроила скандал. Хотя имела полное право.
Нелли подтянула ноги к себе и обхватила колени руками. Диван был мягкий, продавленный, с пятном от виноградного сока на подлокотнике. Их диван. На котором Алиса делала уроки, Гена смотрел футбол, а она читала книги, которые никогда не успевала дочитать.
— Я не устроила скандал не потому что добрая, — сказала она. — Я просто посмотрела на неё и увидела себя. Пятнадцать лет назад. Когда мне было некуда.
— Ты мне это никогда не рассказывала.
— Ты не спрашивал.
Он опустил взгляд. Потом встал, подошёл и сел рядом. Не обнял. Просто сел. Их плечи соприкасались, и Нелли чувствовала его тепло через ткань футболки.
— Расскажи, — попросил он.
— Что именно?
— Про тогда. Когда тебе было некуда.
Нелли закрыла глаза. Там, за закрытыми веками, стояла комната в Бирюлёво: обои в полоску, батарея, которая еле грела, и соседка за стеной, которая каждый вечер смотрела «Поле чудес» на полной громкости. Нелли было двадцать семь. Она только уволилась из аптеки, потому что заведующая кричала так, что звенело в ушах. Денег хватало на две недели. Хозяйка комнаты пила и забывала, что уже брала плату. Или не забывала, а врала.
— Я жила в чужой комнате, — начала Нелли. — Ходила на собеседования в одном и том же свитере, потому что второго не было. Покупала батон и пачку творога на три дня. И однажды хозяйка пришла пьяная и сказала, что завтра ко мне заедет племянник. Ночевать. Просто ляжет рядом, не переживай.
Гена повернул голову. Нелли видела это боковым зрением, не открывая глаз.
— Я ушла в тот же вечер. С сумкой. Было минус двенадцать. Я сидела на вокзале до утра, потому что в метро нельзя было оставаться на ночь. А утром поехала к единственному человеку, который мог помочь.
— К кому?
— К бывшему однокурснику. Он пустил меня на неделю. Его девушка не знала. Потом узнала и устроила скандал. Он выбрал девушку. Я бы тоже выбрала.
— И что ты сделала?
— Нашла работу за два дня. Регистратура в поликлинике. С общежитием. Общежитие было хуже комнаты в Бирюлёво, но своё. Без племянников.
Она открыла глаза. Гена сидел рядом и смотрел на неё. Его лицо в свете ночника казалось мягким, каким она помнила его в первый год.
— Почему ты никогда не рассказывала?
— Потому что это было до тебя. Другая жизнь. Другая я.
— Та же.
— Нет. Другая. Та Нелли не постелила бы чужой женщине в дочкиной комнате. Та Нелли швырнула бы кружку.
Он взял её руку. Просто взял, не сжал, не переплёл пальцы. Положил свою ладонь на её. Его рука была сухая и тёплая.
Рита уехала на следующий день. Собрала сумку, вымыла за собой ванну, сложила полотенце и поставила тапки у двери.
Нелли проводила её до порога.
— Если что-то будет нужно, — сказала она. И не закончила, потому что не знала, что именно предложить.
— Спасибо, — ответила Рита. — Правда.
Она ушла. Дверь закрылась. Нелли повернула замок, который заедал со второго раза, и постояла в прихожей.
Пахло ванилью. Этот запах будет держаться ещё два дня, потом выветрится. Но Нелли запомнит его надолго.
Вечером Нелли достала халат с крючка. Сиреневый, с катышками. Понюхала. Он пах стиральным порошком. Рита его постирала перед уходом.
Нелли надела халат и затянула пояс. Ткань села привычно, по фигуре, и она подумала, что это странное чувство: носить вещь, которую носил кто-то другой. Вещь та же, а ощущение новое.
Она вышла на кухню. На столе стояла ваза с тюльпанами. Подрезанные, как написала Рита. Лепестки чуть отогнулись, но держались.
Нелли достала медную турку из шкафа. Повертела в руках. Насыпала кофе, залила водой и поставила на огонь.
Гена пришёл с работы в семь. Разулся в прихожей, повесил куртку и остановился.
— Кофе? — спросил он, потянув носом.
— Из турки.
— Ты же не пьёшь из турки.
— Теперь пью.
Он посмотрел на неё. Она стояла в сиреневом халате, с кружкой в руках, и за её спиной в вазе светились жёлтые тюльпаны.
— Нелль.
— Что?
— Ничего. Просто так.
Он подошёл и обнял. Не крепко, не напоказ. Просто руки вокруг неё и подбородок на макушке. Нелли стояла и чувствовала его дыхание в своих волосах.
Турка на плите начала подниматься. Кофе запахло сильнее, горько и густо, как обещание, которое ещё не дали, но уже знают, что сдержат.
Нелли не шевелилась. Пусть убежит. Она сварит новый.
Через неделю Рита прислала фотографию. Маленькая комната с белыми стенами, подоконник, на подоконнике горшок с фиалкой. Подпись: «Обживаюсь».
Нелли ответила: «Красиво. Нужны шторы. У меня есть лишние, бежевые, могу привезти».
Рита написала: «Спасибо. Приезжайте».
Нелли отложила телефон и посмотрела на замок входной двери. Он по-прежнему заедал.
Она набрала номер мастера.
— Здравствуйте. Мне нужно поменять замок. Нет, не сломан. Просто пора.
