Галина прожила с Виктором сорок лет. Терпела, молчала, варила борщ. А потом нашла в его куртке квитанцию и поняла: терпеть больше незачем.
Квитанция лежала в левом кармане его зимней куртки. Галина полезла туда за перчатками, потому что свои забыла на даче, а мороз стоял крепкий, минус двадцать два.
Она развернула бумажку, прочитала, сложила обратно по тем же сгибам и убрала в карман. Перчатки нашлись в правом.
Руки не дрожали. Пальцы были ледяные, но это от холода. Только от холода.
Сорок лет они прожили в одной квартире на Ткацкой. Двушка, пятый этаж, лифт ломался каждую весну. Виктор говорил: зато ноги качаем. И смеялся так, будто это была шутка, а не приговор для её коленей.
Галина готовила. Стирала. Гладила его рубашки, все двенадцать штук, по очереди, вешала на плечики в шкаф. Виктор работал на заводе, потом в охране торгового центра, потом на пенсию вышел и стал работать диванным экспертом по всему на свете.
— Галь, чай сделай.
— Только заварила.
— Покрепче.
Она переливала заварку. Он не благодарил. Это было нормально, как дыхание. Как включённый телевизор с утра до ночи.
Дочь Светлана жила в Калуге, звонила по воскресеньям. Разговоры были короткие: как здоровье, как давление, мама, пей таблетки. Потом гудки.
Внук Лёшка приезжал на каникулы, и тогда квартира оживала. Пахло блинами и мокрыми кроссовками, на полу валялись провода от зарядок, и Виктор ворчал тише обычного.
Но каникулы заканчивались. И всё возвращалось.
Квитанция была из ювелирного магазина. Кольцо с аметистом, размер шестнадцать с половиной. У Галины размер восемнадцать. У неё толстые, набухшие от воды и возраста пальцы. Она это знала точно, потому что в прошлом году меняла обручальное на размер побольше.
Шестнадцать с половиной.
Тонкие пальцы. Молодые, наверное.
Галина поставила чайник. Вода зашумела в трубах, потом в старом электрическом чайнике, потом закипела. Она достала его кружку, коричневую, со сколом на ручке, и налила кипяток. Пакетик чая повис на нитке, покачиваясь.
Она стояла и смотрела, как вода темнеет.
Сорок лет. Двое детей, один умер во младенчестве, об этом не говорили никогда. Светлана выросла, уехала. Квартира осталась. И они в ней, как два предмета мебели, расставленные давно и забытые.
Она знала, что Виктор ходит куда-то по вторникам и четвергам. Говорил: в гараж, к Петровичу. Она не проверяла. Не потому что верила. А потому что не хотела знать.
А тут квитанция. Не спрятал. Может, забыл. А может, ему было всё равно.
На следующий день Галина пошла в поликлинику. Не к врачу. К Зинаиде Павловне, которая сидела в регистратуре уже лет пятнадцать и знала про всех в районе больше, чем участковый.
— Зин, ты Ларису Ермакову знаешь? С Новой Басманной.
— Ермакову? Рыжая такая, худая? Она к нам на физиотерапию ходила осенью. А что?
— Ничего. Просто спрашиваю.
Зинаида Павловна посмотрела поверх очков. Очки были на цепочке, золотистой, потёртой.
— Галь, ты мне скажи нормально.
— Нечего говорить.
Галина взяла талон к терапевту, хотя терапевт ей был не нужен, и вышла на крыльцо. Снег падал мокрый, тяжёлый. Ступеньки были скользкие. Она схватилась за перила и почувствовала, как железо обожгло ладонь.
Лариса Ермакова. Рыжая, худая, пальцы шестнадцать с половиной. Она не была уверена в фамилии. Но имя Виктор однажды произнёс во сне, три года назад, и Галина запомнила. Записала даже в блокнот, который держала в ящике с нитками.
Три года.
Она стояла на крыльце поликлиники и считала. Три года Виктор ходил к Петровичу в гараж по вторникам и четвергам. Три года она варила ему суп на вторник и оставляла в холодильнике. Три года он возвращался в десять вечера и пах чужими духами, которые она сначала принимала за освежитель воздуха.
Снег таял на воротнике.
Дома она открыла шкаф в прихожей. Куртка висела на своём месте. Квитанция лежала в левом кармане, как вчера. Галина достала её, разгладила на кухонном столе и сфотографировала на телефон.
Телефон у неё был старый, кнопочный, но с камерой. Светлана подарила на юбилей, сказала: мам, вдруг пригодится. Пригодился.
Фотография вышла мутная, но цифры читались. Сумма: одиннадцать тысяч четыреста рублей. Дата: четырнадцатое декабря. Название магазина: «Карат», Покровка, дом семь.
Галина убрала квитанцию обратно. Сложила по сгибам. Виктор пришёл в шесть, снял ботинки, прошёл в комнату.
— Есть что пожрать?
— Щи на плите.
— Опять щи.
— Можешь не есть.
Он посмотрел на неё. Она стояла у раковины, спиной к нему, и мыла картошку. Щётка скребла по кожуре, вода текла.
— Ты чего?
— Ничего.
Он пожал плечами. Нет. Он повернулся и ушёл в комнату. Через минуту загудел телевизор. Футбол или новости, она уже не различала.
Галина домыла картошку, порезала на четвертинки, сложила в кастрюлю. Руки работали сами. Голова была пустая и ясная, как после долгой болезни, когда температура наконец спала.
План у неё не было. Было ощущение. Как будто внутри что-то щёлкнуло, провернулось, встало на место. Сорок лет она смотрела в одну сторону. А теперь повернулась.
Утром, когда Виктор ушёл за хлебом, Галина достала из антресолей коробку с документами. Паспорта. Свидетельства. Страховые полисы. Выписка из Росреестра.
Квартира была оформлена на неё. Она оформляла в девяносто третьем, когда Виктор лежал в больнице с язвой, и приватизацию проводила сама. Он потом подписал что-то, она не помнила что. Но в выписке стояло: собственник, Галина Фёдоровна Сазонова.
Она сложила документы обратно, закрыла коробку, убрала на антресоли.
Когда он вернулся с хлебом, она сидела за столом и пила чай.
— Хлеб белый, нормальный, как ты любишь.
— Спасибо.
Он положил пакет на стол. Хлеб был чёрный, бородинский. Она любила бородинский. Он никогда не запоминал.
Галина отломила кусок, намазала маслом. Хлеб был мягкий, тёплый, с тмином. Она откусила и подумала: это последняя зима, когда я ем хлеб, который он приносит.
В среду она позвонила Светлане. Не в воскресенье, а в среду, что было необычно.
— Мам, что случилось? Давление?
— Давление в норме. Свет, мне нужно с тобой поговорить.
— О чём?
Галина замолчала. В трубке шуршало, дочь ждала. Где-то на фоне кричал Лёшка, требовал планшет.
— Мам?
— Я от отца ухожу.
Тишина. Долгая. Лёшка перестал кричать, или Светлана закрыла дверь.
— Ты серьёзно?
— Я серьёзно.
— Мам, тебе шестьдесят пять лет.
— Я в курсе.
— И куда ты пойдёшь?
— Никуда не пойду. Квартира моя. Это он пойдёт.
Опять тишина. Потом дочь выдохнула, и в этом выдохе было столько всего: страх, злость, облегчение, может быть. Галина не знала точно.
— Он что, загулял?
— Давно.
— Насколько давно?
— Три года. Может, больше.
— И ты молчала?
— Да.
— Почему?
— Потому что думала, пройдёт. Не прошло. Он ей кольцо купил.
Светлана замолчала. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Какое кольцо?
— С аметистом. За одиннадцать тысяч.
Светлана не ответила. Галина слышала, как дочь дышит, прерывисто, как будто поднимается по лестнице.
— Мам, я приеду.
— Не надо. Я сама.
— Я приеду в субботу.
— Хорошо.
Галина положила трубку. В комнате работал телевизор. Виктор смотрел передачу про рыбалку. Он никогда не рыбачил.
В четверг он ушёл, как всегда, в половине пятого. Сказал: к Петровичу, движок посмотреть. Галина кивнула из кухни.
Когда дверь закрылась, она подождала десять минут. Потом достала из шкафа свою старую сумку, рыжую, кожаную, с потёртой застёжкой, и пошла по адресу из квитанции. Покровка, дом семь. Магазин «Карат».
Магазин оказался маленький, на первом этаже жилого дома. Витрина с серебром и полудрагоценными камнями. За прилавком стояла девушка лет двадцати пяти, в чёрной водолазке, с серёжками-гвоздиками.
— Здравствуйте. Чем могу помочь?
— Мне нужно узнать про покупку. Вот квитанция.
Девушка взяла бумажку, посмотрела.
— Кольцо с аметистом, да. А вы хотите вернуть?
— Нет. Я хочу знать, кто его забирал.
— Я не могу такую информацию давать.
— Его купил мой муж. Для другой женщины. Мне шестьдесят пять лет, и я стою тут в чужих перчатках. Так что давайте без формальностей.
Девушка посмотрела на неё. Галина стояла прямо, ростом метр шестьдесят два, в сером пуховике, в вязаной шапке цвета морской волны, которую связала сама. Сумка висела на плече, застёжка не закрывалась.
— Приходил мужчина, да. Пожилой. В тёмной куртке. С ним была женщина, рыжеволосая.
— Спасибо.
Галина забрала квитанцию и вышла. На улице шёл снег. Она стояла у витрины и рассматривала своё отражение в стекле: серый пуховик, шапка, сумка. Женщина, которая сорок лет варила щи.
Потом она пошла домой.
В пятницу утром Галина сделала то, чего не делала ни разу за всю совместную жизнь. Она пошла к юристу.
Контора была на Бауманской, второй этаж, дверь с табличкой «Юридическая консультация Р.Г. Атамян». Рубен Георгиевич оказался невысоким мужчиной с густыми усами и кофе на столе. Кофе пах сильно, горько, по-настоящему.
— Присаживайтесь. Что у вас?
— Мне нужно выписать мужа из квартиры.
— Квартира чья?
— Моя. Приватизация на меня.
— Он прописан?
— Прописан.
— Основания для выселения?
Галина положила на стол фотографию квитанции. Рубен Георгиевич посмотрел.
— Это квитанция из ювелирного.
— Мой муж купил кольцо для любовницы.
— Это не основание для выселения. Понимаете? Юридически измена не влияет на жилищные права.
Галина помолчала. В кабинете тикали часы, большие, настенные, с маятником. Маятник качался ровно, спокойно.
— Но я собственник.
— Да. Если он просто прописан, а не сособственник, можно подать иск о признании утратившим право пользования. Но нужны основания: он не проживает, не оплачивает, не ведёт совместное хозяйство.
— Он проживает.
— Тогда сложнее. Можно попробовать через расторжение брака и последующее выселение. Если квартира не совместно нажитая.
— Она не совместная. Я приватизировала в девяносто третьем, когда он не участвовал.
— Тогда у него есть бессрочное право пользования. Это сложная история. Но решаемая.
Галина сжала ручку сумки. Кожа скрипнула.
— Сколько времени?
— Полгода минимум. Может, год.
— Хорошо. Начинайте.
Она оставила паспортные данные, копию выписки и ушла. На лестнице пахло сыростью и чьим-то обедом. Она спустилась, вышла на улицу и глубоко вдохнула морозный воздух.
Год. Она подождёт.
Светлана приехала в субботу. Худая, бледная, с кругами под глазами. Лёшку оставила мужу.
— Мам, расскажи всё.
Галина рассказала. Без эмоций, по порядку: квитанция, имя, вторники и четверги, юрист. Светлана слушала, сидя на кухне, обхватив руками чашку.
— Ты уверена, что хочешь через суд?
— А как ещё?
— Поговори с ним. Может, он сам уйдёт.
— Он не уйдёт. Ему удобно. Щи на плите, рубашки в шкафу. Зачем ему уходить?
Светлана поставила чашку. Чай остыл.
— Мам, он тебе сорок лет жизни дал.
— Или забрал.
Галина сказала это спокойно. Без злости. Как факт: сегодня минус двадцать, вода замерзает при нуле, и сорок лет можно не дать, а забрать.
Светлана смотрела на мать. И видела то, чего раньше не замечала: прямая спина, острый подбородок, глаза серые, без слёз, без просьбы. Женщина, которая приняла решение.
— Ладно. Я тебе помогу.
— Не надо помогать. Приезжай иногда.
Виктор ничего не знал. Он ходил к Петровичу по вторникам и четвергам. Возвращался к десяти. Ел щи. Смотрел телевизор.
Галина тоже жила как обычно. Готовила, стирала, гладила двенадцать рубашек. Но внутри что-то сместилось. Она теперь замечала то, мимо чего проходила раньше.
Как он бросает носки рядом с корзиной, но не в неё. Как берёт последний кусок хлеба, не спрашивая. Как переключает канал, пока она смотрит. Как ни разу за последние пять лет не спросил, как у неё дела.
Она записывала. В тот самый блокнот из ящика с нитками. Не для суда. Для себя. Чтобы не передумать.
Третьего января она написала: «Он сегодня назвал меня дурой при соседке. Я подавала ему пакет с мусором, и он сказал: ты что, дура, не видишь, руки заняты. Соседка Валентина Ильинична отвернулась».
Седьмого января: «Рождество. Я приготовила утку. Он съел крыло и ушёл звонить. Говорил тихо, в ванной. Вода шумела, но я слышала, как он смеётся».
Десятого: «Пришёл пьяный. Не от Петровича. От Петровича он приходит трезвый. Лёг на диван в ботинках. Я сняла ботинки. Зачем?»
В феврале пришло письмо из суда. Галина ждала его и всё равно вздрогнула, когда увидела конверт в почтовом ящике. Руки стали влажными, она вытерла их о пальто.
Виктор был дома. Она спрятала конверт в карман, зашла в подъезд, поднялась на пятый этаж и прочитала на лестничной площадке, у окна. Свет был тусклый, буквы мелкие. Она надела очки.
Предварительное заседание. Двенадцатое марта. Зал четыре.
Она сложила письмо и спрятала обратно.
В квартире работал телевизор. Пахло жареной рыбой, потому что она с утра поставила минтай размораживаться.
— Галь, рыба когда будет?
— Через полчаса.
— Я голодный.
— Через полчаса.
Он замолчал. Она прошла на кухню, достала сковородку и стала разогревать масло. Минтай лежал на тарелке, бледный, мокрый. Она обваляла его в муке. Мука прилипла к пальцам, белая, как снег на подоконнике.
В марте Галина подала на развод.
Это было отдельное заявление, в другой суд. Рубен Георгиевич сказал: делайте параллельно, одно другому не мешает.
Она пришла в мировой суд на Бакунинской, заполнила заявление, отдала в окошко. Девушка за стеклом приняла без вопросов. Поставила штамп. Всё.
Галина вышла на улицу. Март, но холодно, ветер с реки пробирал до костей. Она застегнула пуховик до подбородка и пошла пешком. Не домой. Просто шла.
По Бакунинской до Садового, потом вниз, мимо магазинов, аптек, банков. Люди шли навстречу, и ни один из них не знал, что эта женщина в сером пуховике только что подала на развод после сорока лет.
Она дошла до парка. Скамейки были мокрые, но она села. Достала из сумки бутерброд, который приготовила утром: бородинский хлеб, масло, сыр. Откусила. Хлеб был вчерашний, чуть подсохший.
Хорошо.
Виктор узнал в апреле. Повестка пришла по почте, и он был дома первый.
Галина вернулась из магазина с двумя пакетами. Молоко, гречка, лук, сметана. Он стоял в прихожей с конвертом в руке. Лицо красное, жилка на виске пульсировала.
— Это что?
— Повестка.
— Я вижу, что повестка. Ты подала на развод?
— Да.
Он шагнул к ней. Она не отступила. Пакеты оттягивали руки, но она не поставила их.
— Ты с ума сошла?
— Нет.
— Сорок лет прожили! Что на тебя нашло?
Галина поставила пакеты. Медленно, аккуратно, чтобы молоко не опрокинулось.
— Виктор, я знаю про Ларису.
Он замолчал. Челюсть дёрнулась. Рука с конвертом опустилась.
— Какую Ларису?
— Ермакову. Рыжую. Тонкие пальцы. Кольцо с аметистом за одиннадцать тысяч четыреста рублей.
Тишина. Телевизор в комнате бубнил что-то про погоду. Завтра обещали потепление.
— Галь, послушай…
— Нет. Я три месяца слушала. Теперь ты послушай. Квартира моя. Я подала на выселение и на развод. У тебя будет время найти жильё.
Он побледнел. Не покраснел, а именно побледнел, как будто кровь отхлынула от лица разом.
— Ты не можешь.
— Могу. Рубен Георгиевич говорит, что могу. И суд говорит.
— Какой ещё Рубен Георгиевич?
— Мой юрист.
Виктор прислонился к стене. Обои за его спиной были старые, в мелкий цветочек, выгоревшие у окна. Они клеили их вместе, лет пятнадцать назад. Она держала рулон, он мазал клеем.
— Галина, мне некуда идти.
— К Ларисе.
— Да при чём тут Лариса!
— При том. При всём.
Она подняла пакеты и прошла на кухню. Поставила молоко в холодильник. Гречку в шкаф. Лук в корзину у плиты.
Виктор стоял в прихожей ещё минут пять. Она слышала, как он дышит. Тяжело, с присвистом. Астма у него была с молодости.
Потом хлопнула дверь.
Он вернулся в одиннадцать. Лёг на диван, не раздеваясь. Утром встал, как ни в чём не бывало.
— Чай есть?
— Есть.
Она налила. Он пил, глядя в стену. Потом сказал:
— Я не уйду никуда.
— Суд решит.
— Какой суд, Галина? Мне шестьдесят семь лет. Куда мне идти?
— Это не мой вопрос. Сорок лет это был мой вопрос: куда мне деваться, что мне делать, как мне жить. А теперь это твой.
Он поставил кружку. Та самая, коричневая, со сколом.
— Ты отомстить хочешь?
— Нет. Я жить хочу.
Он посмотрел на неё так, будто видел впервые. И, может быть, это было правдой. Сорок лет он смотрел мимо.
Апрель тянулся медленно. Виктор ходил по квартире тихий, как тень. Перестал ездить к Петровичу. По вторникам сидел на кухне и молчал. По четвергам тоже.
Галина не злорадствовала. Ей было пусто внутри, и эта пустота была чистой, как вымытый пол.
Она стала выходить из дома. Каждый день, в десять утра, в своём сером пуховике и вязаной шапке. Шла в парк, потом в библиотеку, потом в кафе на Покровке, где наливали большую чашку капучино за сто девяносто рублей. Она сидела у окна, смотрела на людей и ничего не ждала.
В кафе работала официантка Маша, молодая, с косой через плечо. Она запомнила Галину на третий день.
— Вам как обычно?
— Да, спасибо.
— С сахаром?
— Без.
Маша приносила капучино, и Галина грела руки о чашку. Керамика была гладкая, тёплая. Пена пахла молоком.
Однажды Маша села напротив, в перерыве. У неё был свой кофе, маленький, эспрессо.
— Вы каждый день приходите. Вам тут нравится?
— Мне тут спокойно.
— Понимаю.
Они помолчали. За окном проехал трамвай, стекло задребезжало.
— Я от мужа ухожу, Маш.
— О. Давно вместе?
— Сорок лет.
Маша не сказала «ого» и не сказала «зачем». Она просто кивнула и допила свой кофе. И это было именно то, что Галине было нужно: молчание без осуждения.
В мае было заседание по разводу. Виктор пришёл в костюме. Она не помнила, когда видела его в костюме в последний раз. На свадьбе у Светланы, наверное, лет пятнадцать назад.
Костюм сидел плохо. Пиджак тянул в плечах, брюки были коротковаты. Виктор похудел за последние месяцы, но не там, где нужно.
Судья была женщина лет пятидесяти, сухая, с короткой стрижкой. Она читала заявление, не поднимая глаз.
— Истица, вы подтверждаете желание расторгнуть брак?
— Да.
— Ответчик, ваша позиция?
— Я не согласен.
— Основания?
— Мы сорок лет вместе.
Судья подняла глаза. Посмотрела на него, потом на Галину.
— Суд предоставляет срок для примирения. Три месяца.
Галина кивнула. Она знала, что так будет. Рубен Георгиевич предупредил.
На выходе из суда Виктор догнал её.
— Галь, давай поговорим нормально.
— Мы и говорим нормально.
— Я всё закончу. С Ларисой. Уже закончил.
— Это не про Ларису, Витя.
Он остановился. Она шла дальше. Ступеньки, тротуар, переход, светофор. Зелёный. Она перешла дорогу.
— Тогда про что? – крикнул он вслед.
Она не обернулась.
Летом стало легче. Не потому что что-то решилось, а потому что жара расплавила напряжение.
Виктор переехал на диван в гостиной. Они почти не разговаривали. Утром он уходил рано, вечером возвращался поздно. Куда ходил, она не спрашивала.
Галина красила окна. Давно хотела, руки не доходили. Купила белую эмаль, кисточку, малярный скотч. Открыла окно на кухне и красила раму, стоя на табуретке.
Запах краски мешался с запахом нагретого асфальта и лип во дворе. Кисть скользила по дереву ровно, оставляя белую полосу.
Она красила и думала, что сорок лет не красила эти рамы сама. Виктор делал, криво, с потёками, но делал. А теперь она стоит на табуретке и красит, и рама выходит ровная.
Светлана звонила каждую неделю. Разговоры стали длиннее.
— Мам, как ты?
— Окна крашу.
— Зачем?
— Потому что хочу.
Светлана помолчала.
— Ты звучишь по-другому.
— Как?
— Не знаю. Моложе.
В августе Виктор сделал то, чего Галина не ожидала. Он принёс цветы.
Не розы. Астры. Простые, фиолетовые, из тех, что продают бабушки у метро.
Положил на кухонный стол, рядом с хлебницей.
— Это тебе.
Галина смотрела на астры. Лепестки были чуть помятые, стебли длинные, с листьями.
— Витя, цветы ничего не изменят.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Потому что за сорок лет ни разу не приносил.
Она не ответила. Он ушёл в комнату. Галина нашла банку, налила воды, поставила астры. Они простояли неделю. Она не выбросила, пока лепестки не начали осыпаться.
Когда выбрасывала, подумала: он прав. Ни разу за сорок лет.
Осенью суд развёл их. Срок примирения истёк, Виктор не подал возражений. Судья зачитала решение. Галина слушала и смотрела в окно. За окном желтел клён.
Второе дело, о выселении, тянулось дольше. Рубен Георгиевич спорил с юристом Виктора, которого тот нанял в последний момент. Молодой парень, нервный, с папкой документов.
Но закон был на стороне Галины. Квартира приватизирована без участия супруга. После расторжения брака бывший муж утрачивает право пользования жилым помещением собственника. Так сказал судья. Мужчина лет шестидесяти, с седыми висками, уставший.
Виктору дали месяц на выселение.
Он съехал в ноябре. Собрал вещи в два чемодана и три пакета. Галина не помогала и не мешала. Сидела на кухне, пила чай.
Он вошёл перед уходом. Стоял в дверном проёме, большой, сутулый, в той самой тёмной куртке.
— Галь.
— Что?
— Ты правда ни о чём не жалеешь?
Она подумала. Чай остывал. Пар поднимался тонкой струйкой.
— Жалею, что не сделала это раньше.
Он кивнул. Повернулся. Ушёл. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Галина допила чай. Вымыла кружку. Его кружку, коричневую, со сколом, она достала из шкафа, постояла с ней над мусорным ведром и поставила обратно.
Потом передумала. Достала. Завернула в газету и убрала в пакет. Вынесла к подъезду.
Зима пришла быстро, без предупреждения. Первый снег в конце ноября, мокрый, тяжёлый.
Галина стояла у окна. Квартира была тихая. Телевизор не работал. Она его не включала вторую неделю.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которую она купила вчера в цветочном на Бауманской. Маленькая, с лиловыми лепестками, бархатистыми на ощупь.
Тихо. Так тихо, что слышно, как тикают часы в прихожей. Старые, ещё от матери. Она их завела впервые за пять лет.
Светлана позвонила вечером.
— Мам, как квартира?
— Пустая.
— Грустно?
— Нет. Просторно.
Она не врала. Впервые за сорок лет в квартире пахло только тем, чем она хотела: фиалками, корицей от булочки, которую она разогрела к чаю, и свежей краской от рам, которые подкрасила на прошлой неделе.
В декабре, ровно через год после квитанции, Галина зашла в ювелирный на Покровке. Тот самый. «Карат», дом семь.
Девушка в чёрной водолазке узнала её.
— Здравствуйте. Вы к нам приходили зимой.
— Приходила.
— Нашли, что искали?
— Нашла. Теперь хочу купить.
Девушка удивлённо подняла брови.
— Кольцо. Для себя. Серебряное, с бирюзой, если есть. Размер восемнадцать.
Бирюза нашлась. Тонкое кольцо, простое, с маленьким камнем цвета её шапки.
Галина надела его на правую руку. Камень лёг ровно, холодный, гладкий.
Она вышла из магазина. Снег падал крупными хлопьями. Перчатки были свои, не чужие. Пальцы в них помещались удобно.
Она шла по Покровке и не спешила. Впервые за год, за десять лет, за сорок, может быть, ей некуда было торопиться и не перед кем отчитываться.
На безымянном пальце левой руки осталась белая полоска от обручального кольца. Она побледнеет к весне. Или не побледнеет.
В любом случае Галина больше не смотрела на эту руку.
