Рита случайно услышала, как свёкор показывает риелтору квартиру невестки. «Тут никто не живёт», — сказал он уверенно. А за стеной стояла она с ребёнком на руках и не могла вдохнуть.
Рита услышала это в четверг, около одиннадцати утра. Стояла у плиты, помешивала кашу для Гриши и вдруг замерла с ложкой в руке.
Голос был знакомый. Низкий, чуть сиплый, с привычкой растягивать гласные. Геннадий Павлович. Свёкор.
Он говорил не ей. Он говорил кому-то в соседней квартире, через стену, которая в этом доме была тоньше, чем полагалось.
— Вот, смотрите. Двушка, пятьдесят три метра. Ремонт делали в позапрошлом году. Окна во двор.
Второй голос был незнакомый. Молодой мужчина, говорил быстро и деловито.
— А кто собственник?
— Я собственник. Квартира на мне. Тут никто не живёт.
Ложка дёрнулась. Каша булькнула и выплеснулась на конфорку. Запахло горелым молоком.
Рита выключила плиту. Пальцы были мокрые, и ручка проскользнула дважды, прежде чем газ щёлкнул.
Гриша сидел в стульчике и колотил пластмассовой ложкой по столику. Ему было одиннадцать месяцев. Он не понимал, почему мама стоит посреди кухни и не двигается.
Она жила в этой квартире четыре года. С того дня, как вышла за Костю.
Квартира принадлежала его отцу. Это знали все. Геннадий Павлович купил её в две тысячи восемнадцатом, когда вышел на пенсию и получил выходное пособие. Служил на таможне, и пособие было серьёзным. Двушка на Кавказском бульваре, третий этаж, потолки два семьдесят. По московским меркам не роскошь, но и не стыдно.
Когда Костя сделал предложение, Геннадий Павлович сам сказал: живите здесь. Я на даче круглый год, мне не нужно. А молодым нужно гнездо.
Рита тогда подумала: хороший свёкор. Не жадный, не мелочный. Уступил квартиру, даже не заикнулся про аренду.
Костя тоже был доволен. Привёз вещи, повесил карниз, купил новый смеситель на кухню. Через полгода Рита забеременела, и всё казалось правильным.
А потом Костя уехал.
Не сразу, конечно. Сначала были командировки. Он работал наладчиком промышленного оборудования, ездил по заводам. Неделя дома, две на выезде. Рита привыкла. Потом командировки стали длиннее, а звонки реже, и в какой-то момент она поняла, что не помнит, когда он последний раз ночевал в этой квартире.
Официально они не разводились. Костя просто жил в Калуге. У него там был контракт, съёмная комната и, как подозревала Рита, кто-то ещё. Но она не спрашивала. Боялась услышать ответ, после которого нельзя делать вид, что всё нормально.
Алименты он не платил. Не потому что отказывался, а потому что Рита не подавала. Костя иногда переводил деньги: три тысячи, пять, однажды десять. Без системы, без обязательств. Как подаяние, от которого нельзя отказаться и за которое стыдно благодарить.
Рита работала удалённо. Вела бухгалтерию для двух маленьких фирм. Денег хватало на еду, памперсы и оплату коммуналки. На остальное не хватало, но она научилась обходиться.
За стеной продолжали разговаривать.
— Балкон застеклён? — спросил риелтор.
— Застеклён. Всё по уму.
— А когда можно заехать? Клиенты торопятся, у них ипотека горит.
— Хоть завтра. Документы у меня готовы.
Рита прижала ладонь к стене. Обои под пальцами были чуть шершавые, с мелким рисунком. Она сама выбирала их в строительном магазине на Каширке. Бежевые, с еле заметными полосками. Костя сказал тогда: бери какие хочешь, мне без разницы. И она выбрала. Клеили вместе, в субботу, Костя стоял на стремянке, а она подавала полосы снизу.
— Тут никто не живёт, — повторил Геннадий Павлович. Видимо, риелтор переспросил.
— Точно? А соседи не будут…
— Какие соседи. Квартира пустая. Ключи у меня.
Гриша уронил ложку. Она стукнулась об пол, и звук был такой громкий, что Рита вздрогнула. Подхватила ложку, сунула в карман халата и подняла сына на руки. Он ткнулся носом ей в шею. От него пахло детским мылом и чуть-чуть кашей.
Она стояла в квартире, в которой никто не живёт.
Первый звонок она сделала Косте.
Номер долго гудел. Потом щёлкнуло, и голос был сонный, хотя на часах было уже двенадцать.
— Алё.
— Костя, твой отец показывает нашу квартиру риелтору.
— Какому риелтору?
— Обычному. С клиентами на ипотеке. Он говорит, что тут никто не живёт.
Молчание. Рита слышала, как он дышит. Потом скрип, будто он сел на кровати.
— Ты точно слышала?
— Они за стеной. Через стену слышно каждое слово. Ты же знаешь.
Он знал. Когда они только заехали, соседская бабушка справа кашляла по ночам так, что Рита просыпалась и не могла уснуть. Но бабушка умерла через год, и с тех пор соседняя квартира стояла пустой. До сегодняшнего дня Рита даже не задумывалась, кому она принадлежит.
— Я поговорю с отцом, — сказал Костя.
— Когда?
— Сегодня. Перезвоню.
Он не перезвонил.
К вечеру Рита уложила Гришу и села за ноутбук. Открыла сайт Росреестра. Ввела адрес.
Квартира, в которой она жила, была записана на Геннадия Павловича Хромова. Это она знала. Но теперь цифры на экране выглядели по-другому. Не как факт биографии, а как приговор.
Она не имела на эту квартиру никаких прав. Ни прописки, ни договора найма, ни устной договорённости, подтверждённой хоть чем-то. Свёкор мог продать квартиру в любой день, и единственное, что Рита могла сделать, это собрать вещи.
Пальцы стучали по клавишам быстрее, чем она думала. Искала в поисковике: «может ли собственник выселить если живёшь без договора». Ответы были одинаковые и безжалостные.
Ноутбук нагрелся. Рита захлопнула крышку и положила руки на стол. На столе стоял стакан с остывшим чаем и лежала салфетка, которую Гриша изжевал за ужином. Бумажная, в мелких дырках от детских зубов.
Она просидела так минут двадцать. Не плакала. Просто сидела и смотрела на стену, за которой утром свёкор продавал её жизнь.
На следующее утро в дверь позвонили.
Рита открыла, держа Гришу на левой руке. На пороге стоял Геннадий Павлович. Куртка расстёгнута, под ней клетчатая рубашка. Пахло табаком и чем-то сладким, похожим на карамель. Он всегда сосал карамельки, ещё с тех пор как бросил курить и не мог найти рукам и рту другое занятие.
— Маргарита, — сказал он. Так и сказал: Маргарита. Полное имя, как на суде.
— Здравствуйте, Геннадий Павлович.
— Можно войти?
Она посторонилась. Он вошёл, не разуваясь. Рита заметила и ничего не сказала. Раньше бы попросила. А сейчас подумала: его квартира, его грязь на полу.
Он прошёл на кухню, сел на табуретку и положил руки на стол. Руки у него были крупные, с короткими пальцами и жёлтыми ногтями. Обручальное кольцо давно вросло в палец, и казалось, что снять его можно только с кожей.
— Костя звонил, — начал он.
— Я просила его поговорить с вами.
— Он поговорил. Только не так, как ты думаешь.
Рита поставила Гришу в манеж. Тот сразу ухватился за бортик и начал подпрыгивать. Ноги в вязаных носках скользили по дну.
— Как?
— Он сказал, что вы с ним не живёте. Что он в Калуге и не планирует возвращаться.
В горле стало тесно. Рита сглотнула, но ком не сдвинулся.
— И что это меняет?
— Маргарита, я купил эту квартиру для сына. Не для тебя, пойми правильно. Для Кости. Чтобы у него была крыша. А он уехал. Живёт в Калуге, снимает комнату. Получается, квартира простаивает.
— Она не простаивает. Я тут живу. С вашим внуком.
Он посмотрел на Гришу. Мальчик как раз засунул кулак в рот и смотрел на деда круглыми тёмными глазами. Геннадий Павлович отвёл взгляд первым.
— Я не говорю, что завтра. Я не зверь. Но мне нужно решить вопрос. Квартира стоит денег, а я на пенсии. Дача требует вложений. Мне шестьдесят восемь лет, Маргарита. Мне надо думать о себе.
— А о внуке думать не надо?
— О внуке пусть его отец думает.
Рита встала. Подошла к окну и повернулась спиной. За окном во дворе тётка в зелёном пальто выгуливала таксу. Такса тянула поводок к луже, тётка тянула обратно. Обычный двор, обычное утро. Мир продолжал жить так, будто ничего не случилось.
— Сколько времени вы мне даёте? — спросила она, не оборачиваясь.
— Два месяца. Я думаю, этого достаточно.
Он ушёл. Рита вымыла табуретку, на которой он сидел. Вымыла стол, хотя он к нему ничего не ставил. Вымыла пол в коридоре, где остались следы его ботинок.
Гриша наблюдал из манежа и жевал резиновую уточку.
Она позвонила маме.
— Мам, ты можешь говорить?
— Ритуль, что случилось?
— Свёкор продаёт квартиру. Нам надо съезжать.
Тишина. Мама была в Туле, в однушке на пятом этаже без лифта. Работала медсестрой в поликлинике. Ей было пятьдесят четыре года, и она жила одна с тех пор, как Ритин отец ушёл к другой женщине девятнадцать лет назад.
— Как продаёт? А Костя?
— Костя в Калуге. Он знает.
— И что говорит?
— Ничего. Он ничего не говорит.
Мама помолчала. Рита слышала, как на заднем плане кто-то кашлял. Должно быть, пациент.
— Приезжай ко мне. Разместимся.
— Мам, у тебя тридцать два метра.
— Ничего. Гриша маленький, ему много не надо. Ты тоже худенькая.
— Я подумаю.
Она не хотела думать. Она хотела, чтобы кто-нибудь сказал ей, что делать, и чтобы это «делать» было простым и не требовало отдавать последнее.
На третий день после визита свёкра Рита пошла к юристу.
Юрист сидел в маленьком кабинете на первом этаже жилого дома. На двери табличка: «Правовая помощь. Климов А.С.». Внутри пахло кофе и бумагой. На столе стояла чашка с отколотым краем, и Рита почему-то подумала, что у этого человека тоже не всё в порядке с жизнью.
Климов был молодой, лет тридцати пяти. Худой, с залысинами и внимательными серыми глазами за круглыми очками.
— Прописка есть? — спросил он, выслушав.
— Нет. Я прописана у мамы в Туле.
— Договор найма?
— Нет.
— Какие-нибудь документы, подтверждающие, что собственник разрешил вам проживать?
— Нет. Он просто сказал: живите. При Косте сказал. И при свекрови, она тогда ещё жива была.
— Свекровь умерла?
— Три года назад. Рак.
Климов снял очки, протёр их краем рубашки и надел обратно. Жест, который он повторял, видимо, много раз в день, потому что на ткани у кармана осталось масляное пятно.
— Маргарита, юридически ваша позиция слабая. Собственник имеет право распоряжаться имуществом. Устное разрешение на проживание не создаёт права пользования. Вы не член семьи собственника, потому что не прописаны и не состоите с ним в родстве первой линии.
— Я жена его сына.
— Но прописаны в другом месте. А сын с вами фактически не проживает. Суд будет смотреть на это.
— И что мне делать?
— Есть варианты. Первый: подать на алименты. Не на свёкра, на мужа. Это не решит квартирный вопрос, но даст финансовую подушку. Второй: попробовать договориться. Если свёкор продаёт квартиру, можно попросить компенсацию на переезд или время для поиска жилья. Третий, самый сложный: доказать, что вы вкладывали в квартиру. Ремонт делали?
— Мы обои клеили. Смеситель покупали. Но чеки я не сохранила.
Он кивнул. Не сочувственно, а деловито, как человек, который слышит это каждый день.
— Попробуйте поговорить с ним ещё раз. Иногда люди в возрасте принимают решения на эмоциях. Возможно, он не до конца понимает, что делает.
Рита встала. Протянула купюру за консультацию. Климов взял и положил в ящик стола.
— Спасибо.
— Маргарита, ещё одно. Если он приведёт покупателей с договором, не подписывайте ничего. Вообще ничего. Звоните мне.
Она кивнула и вышла. На улице было солнечно и холодно, февральский ветер забирался под куртку. Гришу она оставила с соседкой сверху, тётей Валей, которая обожала детей и не задавала вопросов.
Вечером позвонил Костя.
— Рит, я поговорил с отцом.
— Я тоже. Он был у меня. Дал два месяца.
— Он мне сказал месяц.
— Мне сказал два.
— Значит, тебе поблажка.
Она чуть не швырнула телефон. Удержала. Поставила на стол, включила громкую связь и стала убирать посуду. Тарелки звенели друг о друга.
— Костя, это твоя квартира. Точнее, его. Но ты обещал, что мы тут будем жить.
— Я не обещал. Отец предложил, я согласился. Это разные вещи.
— Для меня одинаковые.
— Рит, я сейчас не в той ситуации, чтобы спорить с отцом. Он мне тоже помогает. Деньгами, иногда.
— Ты берёшь деньги у отца, который выселяет твоего сына?
Молчание. Посуда закончилась. Рита вытерла руки полотенцем и села за стол.
— Я не знаю, что тебе сказать, — произнёс Костя.
— Скажи, что приедешь. Что поговоришь с ним нормально. Что встанешь и скажешь: это мой ребёнок, он тут живёт.
— Рит…
— Или скажи, что тебе всё равно. Хоть что-нибудь скажи по-честному.
— Мне не всё равно. Но я не могу влиять на отца. Он упёртый.
— А ты нет?
Он вздохнул. Длинно, с присвистом, как человек, который устал от разговора ещё до того, как он начался.
— Я пришлю денег на переезд.
— Мне не нужны деньги на переезд. Мне нужна крыша.
— Тогда я не знаю.
Он положил трубку. Рита сидела и смотрела на экран телефона. Заставка: Гриша в жёлтой панамке, лето, парк, качели. Фотография была сделана четыре месяца назад, и на ней Гриша улыбался так, будто мир принадлежал ему.
Неделю Рита жила как обычно. Вставала в семь, кормила Гришу, садилась за ноутбук, разносила цифры по таблицам. К обеду гуляла, если не было дождя. Покупала продукты в «Пятёрочке» через дорогу. Готовила суп, кашу, иногда оладьи. Гриша любил оладьи, хватал их двумя руками и запихивал в рот целиком, так что щёки раздувались.
Но внутри что-то сместилось. Как мебель после землетрясения: вроде всё на месте, а ходишь и задеваешь углы.
Она стала замечать вещи, которых раньше не замечала. Плинтус в коридоре, который они с Костей приклеили криво и так и не переделали. Пятно на потолке в ванной, похожее на профиль старика. Дверной замок, который заедал, и надо было дёрнуть дверь на себя, прежде чем повернуть ключ. Четыре года она дёргала эту дверь каждый день, и рука запомнила движение лучше, чем голова.
Всё это было не её. Плинтус, замок, потолок, стены, трубы, батареи. Всё принадлежало человеку, который сказал риелтору: тут никто не живёт.
Она лежала ночью и думала: а что моё? Ноутбук. Одежда. Гришины вещи. Кастрюля, которую купила на распродаже. Книги, семнадцать штук, на полке в спальне.
Всё остальное можно забрать, отобрать, продать.
Через десять дней снова пришёл Геннадий Павлович. На этот раз не один. С ним была женщина лет сорока пяти, в длинном сером пальто и с папкой в руках.
— Маргарита, это Ольга Витальевна. Она оценщик.
— Оценщик?
— Нужно оценить квартиру для продажи. Это формальность.
Рита стояла в дверях и не двигалась. Гриша спал в комнате. На плите грелся суп. Из ванной тянуло сыростью, потому что она утром стирала и развесила бельё над ванной.
— Геннадий Павлович, мы договорились на два месяца. Прошло десять дней.
— Оценка не значит, что завтра продам. Просто надо знать цену.
— А мне надо знать, когда мне собирать вещи. Это тоже формальность?
Ольга Витальевна переминалась с ноги на ногу. Ей было неловко. Это читалось по тому, как она прижимала папку к груди, будто щит.
— Может, я в другой раз приду, — сказала она.
— Нет, — Геннадий Павлович сказал это жёстко. Без злости, но с нажимом. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают. — Маргарита, пусти нас, пожалуйста. Это моя квартира.
Три слова. Моя квартира. Точка.
Рита отступила. Они вошли. Ольга Витальевна достала рулетку и стала измерять комнату. Геннадий Павлович стоял у окна и смотрел во двор.
Рита взяла Гришу из кроватки. Он проснулся и захныкал. Она прижала его к себе и вышла в коридор. Стояла там, покачивая сына, пока чужие люди считали метры её жизни.
Вечером она написала Косте. Не позвонила, а написала. Так было проще. Голос мог дрогнуть, а буквы стояли ровно.
«Костя, твой отец привёл оценщика. Квартира будет на продаже. Мне некуда идти. У мамы тридцать два метра в Туле. Я не могу туда с ребёнком, там нет работы, нет места, нет будущего. Скажи мне прямо: ты что-нибудь будешь делать или мне рассчитывать только на себя?»
Ответ пришёл через три часа. Четыре слова.
«Рассчитывай на себя».
Она прочитала. Закрыла телефон. Положила его экраном вниз на тумбочку.
Потом встала, пошла на кухню и заварила чай. Пакетик она окунула в кипяток ровно пять раз. Привычка из студенческих лет, когда чай был один, а кружек пять, и каждому доставалось по пять движений.
На следующий день Рита позвонила Климову.
— Алексей Сергеевич, он привёл оценщика. Десять дней прошло.
— Оценка не нарушает ваши права. Он имеет право оценивать своё имущество.
— А я имею право тут находиться?
— Пока он не подал в суд на выселение или не заключил договор купли-продажи, вы физически здесь. Но юридически, я вам уже говорил.
— Что мне делать? Конкретно. Пошагово.
— Подавайте на алименты. Сегодня. Это первый шаг. Второй: напишите свёкру письмо, лучше через почту, заказным, с просьбой предоставить разумный срок для поиска жилья. Это создаст бумажный след. Третий: начните искать жильё. Не потому что сдаётесь. А потому что запасной план должен быть.
Рита записала. На обратной стороне квитанции за электричество, потому что блокнот остался в комнате, а вставать не хотелось.
— Сколько я вам должна?
— Этот разговор бесплатно. Первый раз заплатили.
Она положила трубку и посмотрела на квитанцию. Электричество за январь: тысяча двести рублей. Столько стоит месяц света в квартире, в которой никто не живёт.
Алименты она подала в тот же день. Через «Госуслуги», электронно. Заполнила форму, приложила свидетельство о рождении Гриши, свидетельство о браке. Руки не дрожали. Она делала это так, как заполняла бухгалтерские таблицы: строчка за строчкой, графа за графой.
Костя узнал через неделю. Позвонил.
— Ты серьёзно?
— Ты мне сам сказал: рассчитывай на себя. Я рассчитываю.
— Это удар ниже пояса.
— Нет. Удар ниже пояса, это когда твой отец говорит чужому человеку, что в квартире, где живёт твой сын, никого нет.
Он замолчал. Рита ждала. В трубке шумел ветер, должно быть, он стоял на улице.
— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно.
И положил трубку.
Прошёл месяц.
Геннадий Павлович больше не приходил. Не звонил. Риелтор тоже не появлялся. Рита не знала, что это значит: передумал, ждёт, готовит документы?
Она жила. Каждый день был похож на предыдущий и не похож одновременно, потому что Гриша менялся. Он начал вставать, держась за мебель. Первые шаги от дивана к столу, четыре штуки, с падением в конце. Рита подхватила его и засмеялась, и Гриша засмеялся тоже, хотя не понял почему.
Она нашла комнату. В коммуналке на Варшавке, двенадцать минут на автобусе. Хозяйка, женщина лет шестидесяти по имени Зинаида, попросила двадцать тысяч в месяц. Комната была маленькая, четырнадцать метров, с одним окном во двор. На подоконнике стоял горшок с засохшей фиалкой.
— Ребёнок маленький, не шумный? — спросила Зинаида.
— Не шумный. Засыпает рано.
— Ладно. Давайте попробуем.
Рита внесла залог. Десять тысяч, которые она копила две недели, отказывая себе во всём, что не было едой или памперсами. Вернулась домой, уложила Гришу и стала складывать вещи.
Сложила ноутбук в чехол. Книги в пакет. Одежду Гриши в чемодан. Свою одежду в сумку. Кастрюлю завернула в полотенце.
Всё уместилось в коридоре. Одна стопка, один чемодан, одна сумка, один пакет. Четыре года жизни в трёх квадратных метрах прихожей.
За два дня до переезда в дверь позвонили.
Геннадий Павлович. Один, без оценщиков и риелторов. В руке он держал пакет, из которого торчал хвост зелёного лука.
— Маргарита.
— Проходите.
Он вошёл. На этот раз разулся. Увидел вещи в коридоре. Остановился.
— Ты уже собралась?
— Через два дня уезжаю.
— Куда?
— Нашла комнату. На Варшавке.
— Комнату.
— Да. Четырнадцать метров.
Он поставил пакет на пол. Лук вывалился и покатился по плитке. Рита подобрала.
— Зачем вы пришли?
— Костя мне сказал про алименты.
— И?
— Он злится.
— На меня?
— На всех. На тебя, на меня, на себя. На мир.
Рита прислонилась к стене. Гриша сидел на полу в комнате и строил башню из пластиковых стаканчиков. Башня падала, он строил снова. Падала, строил.
— Геннадий Павлович, мне не нужно, чтобы он злился. Мне нужно, чтобы он платил. Гришке памперсы нужны каждый день. Каша, молоко, витамины. Зимние ботинки, он вырос из старых. Это не прихоть.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы пришли?
Он сел на табуретку. Ту самую. Помолчал. Потёр ладонью затылок, и Рита заметила, что рука у него чуть дрожит.
— Я не думал, что ты так быстро уедешь, — сказал он тихо.
— А чего вы ждали? Что я буду цепляться?
— Не знаю. Может, что Костя приедет. Что вы разберётесь.
— Мы разобрались. Он в Калуге, я в Москве. Он живёт, я выживаю.
Геннадий Павлович посмотрел на неё. Долго, как смотрят люди, которые пытаются увидеть что-то за словами.
— Я могу подождать с продажей.
— Не нужно. Я уже нашла жильё.
— Маргарита.
— Что?
— Мне семьдесят скоро. Жена умерла. Сын уехал. Внука я вижу раз в полгода. Я не хотел так.
Гриша в комнате уронил башню. Стаканчики разлетелись с весёлым стуком. Он засмеялся.
— Никто не хотел, — сказала Рита.
Она переехала в субботу.
Тётя Валя помогла спустить вещи. Вызвали такси с большим багажником. Гриша сидел в автокресле и смотрел в окно. Деревья мелькали за стеклом, серые, февральские, с голыми ветками.
Комната на Варшавке оказалась меньше, чем в объявлении. Но окно было чистое, и свет падал на пол широкой полосой, и засохшая фиалка на подоконнике, если присмотреться, пустила один зелёный росток.
Рита поставила чемодан. Расстелила Гришке одеяло на полу. Он тут же пополз к углу, где батарея была тёплой и гудела.
Она села на подоконник и набрала маму.
— Мам, я переехала.
— Как там?
— Тесно. Но чисто. И свет хороший.
— Ритуль, ты справишься.
— Я знаю.
Она не плакала. Просто сидела и смотрела, как Гриша трогает батарею ладонью и удивляется теплу.
Через месяц пришло уведомление из суда. Алименты назначили. Двадцать пять процентов от дохода Кости. Он не оспаривал.
Первый перевод пришёл в марте. Одиннадцать тысяч четыреста рублей. Рита посмотрела на цифру и посчитала: это сорок пачек памперсов. Или два месяца молока. Или одна пара зимних ботинок.
Она купила ботинки. Красные, с белой подошвой, на два размера больше. Гриша к зиме дорастёт.
А ещё через неделю позвонил Геннадий Павлович. Голос был другой. Не жёсткий, не деловой. Тихий.
— Маргарита, можно я к вам приеду? К Грише.
— Зачем?
— Я дед. Хочу видеть внука.
Она помолчала. За окном по Варшавке ехал трамвай, и стёкла мелко дрожали.
— Приезжайте в воскресенье. К десяти.
— Спасибо.
Он приехал с пакетом. В пакете были бананы, пачка детского печенья и маленький плюшевый медведь с оторванным ухом.
— Это Костин, — сказал Геннадий Павлович, протягивая медведя. — Нашёл на даче в коробке.
Рита взяла. Медведь был старый, потёртый, пах чердаком и пылью. Гриша схватил его двумя руками и сунул нос медведю в живот.
Геннадий Павлович смотрел на внука. Рита смотрела на свёкра.
Никто ничего не сказал.
Прошёл ещё месяц. Апрель, тепло, тополя за окном выпустили первые клейкие листья. Гриша научился ходить по-настоящему, без опоры. Шёл от двери к окну, семь шагов, и каждый раз, дойдя до подоконника, хлопал ладонью по стеклу и оглядывался на Риту, чтобы убедиться, что она видит.
Она видела.
Рита подала документы на субсидию. Получила. Четыре тысячи в месяц на оплату жилья, немного, но и это было подпоркой. Нашла третьего клиента на бухгалтерию, небольшой цветочный магазин, хозяйка которого путала дебет с кредитом и была за это благодарна.
Комната стала обжитой. На стене появились фотографии: Гриша на качелях, Гриша с бананом, Гриша и медведь с оторванным ухом. Книги выстроились на подоконнике, потому что полки не было. Кастрюля стояла на общей кухне, и Зинаида, хозяйка, иногда пробовала Ритин суп и говорила: «Неплохо, но перцу мало».
Геннадий Павлович приезжал по воскресеньям. Привозил продукты, играл с Гришей, один раз починил ручку на окне, которая болталась. Уходя, оставлял на столе конверт. Рита первые два раза не открывала. На третий открыла: пять тысяч.
Она позвонила ему вечером.
— Геннадий Павлович, не надо денег.
— Это не тебе. Это внуку.
— Внуку алименты идут.
— Алименты от Кости. А это от меня. Разные деньги.
Она не стала спорить. Убрала конверт в ящик тумбочки.
В мае Костя позвонил сам. Впервые за два с лишним месяца.
— Рит, я хочу приехать. Гришу увидеть.
— Приезжай.
— Когда удобно?
— В выходные. Утром.
Он приехал в субботу. Рита открыла дверь и увидела, что он похудел. Скулы стали острее, рубашка висела свободно. В руках пакет с игрушками, новыми, в упаковке.
Гриша не узнал отца. Смотрел настороженно, прижимая к себе плюшевого медведя.
— Привет, сын, — сказал Костя и присел на корточки.
Гриша попятился.
— Он отвыкнет, подожди, — Рита подняла Гришу и посадила на колени. — Это папа. Помнишь?
Гриша смотрел. Серьёзно, как маленький судья, который выносит решение.
Потом протянул Косте медведя.
— Это что?
— Твой медведь. Твой отец принёс.
Костя взял игрушку. Повертел. Провёл пальцем по оторванному уху.
— Помню. Мама подарила на пять лет.
Он сел на пол. Гриша, осмелев, подошёл и потянул за шнурок на Костиной куртке. Костя не шевелился, будто боялся спугнуть.
Рита стояла у двери и смотрела.
Чайник на общей кухне свистнул. Зинаида крикнула через стену:
— Маргарита, чайник твой или мой?
— Мой.
Она пошла на кухню. Сняла чайник с плиты. Достала две кружки. Подумала. Достала третью.
Они сидели втроём в четырнадцати метрах, пили чай и молчали. Гриша ел печенье, крошки сыпались на пол, и никто не вытирал.
— Ты злишься? — спросил Костя.
— Нет.
— Правда?
— Я устала злиться. Это дорого стоит.
Он кивнул. Повернул кружку в руках. Кружка была Ритина, белая, с трещиной по ободку.
— Отец квартиру так и не продал, — сказал он.
— Знаю. Он мне говорил.
— Он сказал, что передумал.
— Он сказал, что подождёт.
— Нет. Передумал. Он вчера мне звонил. Сказал: не буду продавать. Пусть стоит.
Рита поставила кружку на стол. Чай был горячий, и пальцы горели, но она не сразу это заметила.
— Почему?
— Не знаю. Он не объяснил. Сказал: пусть стоит.
Она посмотрела в окно. Тополь за стеклом шевелил листьями, и тени на полу двигались как живые.
— Мне не нужна его квартира, — сказала она.
— Что тебе нужно?
— Определённость. Чтобы кто-нибудь сказал правду и не забрал её обратно через два месяца.
Костя поставил кружку рядом с её кружкой. Две белые кружки на столе. Одна с трещиной, другая без.
— Я не знаю, как это исправить, — сказал он.
— Я тоже.
Гриша доел печенье и потянулся к медведю. Схватил, прижал к груди. Потом посмотрел на Костю и сказал первое в своей жизни сознательное слово, которое не было «мама» и не было «дай».
— Мись.
Медведь. Мись. Медведь с оторванным ухом, пахнущий чердаком и чужим прошлым.
Костя улыбнулся. Рита отвернулась к окну, потому что где-то за грудиной стало тесно и горячо, и она не хотела, чтобы это увидели.
Тополь за окном шелестел. Гриша тряс медведя и смеялся.
Чай остывал.
Никто не ушёл первым.
