Свёкор решил всё за неё. Прописал чужого человека в её комнате, даже не спросив. Галина не стала спорить. Но тишина бывает громче любого крика.
Галина узнала об этом в четверг, когда вернулась с работы и увидела на кухонном столе бумаги. Листы лежали ровной стопкой, придавленные солонкой, как будто кто-то позаботился, чтобы она точно заметила.
Свёкор сидел в кресле у телевизора. Звук был выкручен громче обычного.
— Анатолий Петрович, это что?
— А, ты пришла. Посмотри, я Димку прописал. Племянника. Ему негде жить, а у тебя комната пустует.
Она не сразу поняла. Стояла с пакетом из магазина в руке, и ручка врезалась в ладонь так, что потом остался красный след.
— Какую комнату?
— Твою бывшую. Ну где ты до этого жила. Там же никого нет.
Галина поставила пакет на пол. Молоко, хлеб, пачка гречки. Всё это вдруг показалось неважным.
Она жила в этой квартире четвёртый год. Переехала сюда после свадьбы с Костей, потому что так было «удобнее». Свёкор настоял: трёхкомнатная, рядом с его поликлиникой, а они молодые, перебьются. Костя тогда кивнул, и она кивнула тоже. Привычка соглашаться появилась у неё давно, ещё в родительском доме, где мать говорила: «Не спорь, Галя, хуже будет».
Костя вернулся поздно. Пахло от него сигаретами и чем-то сладковатым, то ли жвачкой, то ли чужими духами. Галина не стала принюхиваться. Она сидела на кухне и чистила картошку. Кожура падала в миску длинными спиралями.
— Ты знал?
Он повесил куртку, стянул ботинки. Левый шнурок развязался, и он наступил на него, чертыхнулся.
— О чём?
— Что твой отец прописал Диму в моей комнате.
Костя потёр переносицу. У него была такая привычка: когда не хотел отвечать, тёр переносицу двумя пальцами, будто снимал невидимые очки.
— Ну он же мне говорил что-то. Я не вникал.
— Не вникал.
— Галь, ну ты же знаешь отца. Он если решил, всё равно сделает. Какой смысл спорить?
Картофелина выскользнула из мокрых пальцев и упала в раковину. Звук был гулкий, как будто пустая.
— Смысл в том, что это моя комната.
— Технически она отцовская. Квартира же его.
— Я в ней жила. Мои вещи там.
— Ну перенеси вещи. Что за проблема?
Он открыл холодильник, достал кастрюлю с вчерашним супом. Налил себе тарелку, поставил в микроволновку. Всё спокойно, всё привычно, как будто они обсуждали, какой фильм посмотреть вечером.
Галина смотрела на его спину. Широкая, в синей футболке, между лопатками маленькая дырочка от моли. Она эту футболку хотела выбросить ещё месяц назад. Он не дал.
Дима приехал в воскресенье. Ему было двадцать четыре года, худой, с длинной шеей и привычкой щёлкать пальцами, когда молчал. Привёз с собой спортивную сумку и ноутбук.
— Здрасте, я ненадолго, пока не устроюсь.
Он говорил быстро, проглатывая окончания слов, и глаза у него бегали, как у человека, который привык, что его сейчас попросят уйти.
Анатолий Петрович хлопнул его по плечу.
— Располагайся. Галина тебе бельё даст.
Она стояла в дверях. Бельё. Её бельё. Из её шкафа. Для человека, которого она видела два раза в жизни.
— Конечно, дам.
Голос вышел ровным. Она сама удивилась.
В комнате, которая ещё три дня назад была её, Галина сложила на стул полотенце, простыню, наволочку. Руки двигались сами, привычно, как на автомате. На подоконнике ещё стоял её кактус в белом горшке. Она забрала его молча.
Дима зашёл, бросил сумку на кровать.
— Нормальная хата. Спасибо.
Хата. Её комната, где она четыре года засыпала, где читала по ночам, где однажды плакала три часа подряд после того, как увидела переписку Кости с бывшей однокурсницей. Нормальная хата.
Она вышла и закрыла дверь. Аккуратно, не хлопнув.
Ночью Галина лежала рядом с мужем и слушала, как он дышит. Тяжело, с присвистом, потому что нос у него всегда закладывало к ночи. За стеной было тихо. Дима, видимо, уснул быстро.
Потолок в спальне был неровным, с трещиной от угла до люстры. Она знала эту трещину наизусть, как карту чужой страны, в которой застряла.
Зачем она сюда переехала? Костя сказал: будет проще. Квартира большая, не надо снимать. А то, что свёкор считает каждую копейку за свет и воду, что контролирует температуру батарей и запирает балкон на ключ, потому что «сквозняки», что каждый вечер комментирует ужин: пересолила, недоварила, лука много, лука мало. Это всё мелочи, да?
На тумбочке тикали часы. Без четверти два.
Галина перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Подушка пахла стиральным порошком и немного затхлостью, как бывает, когда бельё сохнет в комнате, а не на воздухе. Свёкор не разрешал вешать на балконе: «некрасиво, соседи видят».
Утром она варила кашу на четверых. Раньше было на троих, и до этого она год привыкала к тому, что каша должна быть на воде, потому что Анатолий Петрович не переносит молочную.
Дима вышел в трусах и майке. Сел за стол, не поздоровавшись. Щёлкнул пальцами. Потом ещё раз.
— Доброе утро, — сказала Галина.
— Угу.
Свёкор уже сидел, читал что-то в телефоне. Подвинул Диме тарелку.
— Ешь. Галина хорошо готовит. Когда не пересаливает.
Он засмеялся. Дима тоже хмыкнул, но скорее из вежливости.
Галина стояла у плиты. Ложка в руке. Пар поднимался от кастрюли, и она смотрела, как он растворяется в воздухе. Просто стояла и смотрела.
— Галь, ну чего застыла? Неси уже.
Она поставила кастрюлю на стол. Молча.
Костя выбежал из ванной, на ходу застёгивая рубашку.
— Я опаздываю. Мне не накладывай.
— Опять без завтрака?
— Перехвачу на работе.
Он чмокнул её в макушку, быстро, формально, как ставят печать на документе. И ушёл.
Дверь хлопнула. Замок щёлкнул дважды.
Галина села на табуретку и подпёрла щёку рукой. Анатолий Петрович ел кашу и рассказывал Диме про водопроводчика, который третий месяц не мог починить кран в ванной. Дима кивал и жевал.
Никто не спросил, как она спала. Никто вообще не посмотрел в её сторону.
На работе было легче. Галина работала бухгалтером в маленькой строительной фирме. Кабинет на двоих, окно во двор, кофемашина, которая шумела как трактор, но варила сносный эспрессо.
Соседка по кабинету, Рита, женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и привычкой грызть колпачок ручки, посмотрела на неё поверх монитора.
— Ты чего бледная?
— Не выспалась.
— Костя храпит?
— И это тоже.
Рита хмыкнула, вытащила ручку изо рта.
— У меня бывший так храпел, что собака из комнаты уходила. А потом выяснилось, что храпел он не только дома.
Галина улыбнулась, но улыбка вышла кривая, как застёжка-молния, которая зацепилась за ткань.
— У нас другое. Свёкор племянника к нам поселил.
— Куда?
— В мою комнату.
Рита отложила ручку.
— Подожди. Прописал? Или просто поселил?
— Прописал.
— Без твоего согласия?
Галина потёрла глаза. Под ногтями было сухо, кожа на руках шершавая от частого мытья посуды.
— Квартира свёкра. Он собственник.
— Ты там зарегистрирована?
— Да.
— И он просто взял и прописал кого-то, даже не поставив тебя в известность?
— Он сообщил. Постфактум.
Рита постучала пальцами по столу. Ногти у неё были короткие, без лака, и стук получался сухой и деловитый.
— Галь, ты понимаешь, что собственник имеет право прописывать кого угодно без согласия жильцов? По закону он ничего не нарушил.
— Я знаю.
— Но по-человечески это свинство.
— Я знаю.
— И что ты будешь делать?
— Ничего.
Рита смотрела на неё несколько секунд. Потом покачала головой и вернулась к монитору. Но через минуту сказала, не отрываясь от экрана:
— Моя мать тоже говорила «ничего». Тридцать лет «ничего». А потом инфаркт в пятьдесят два.
Дима прожил неделю. За эту неделю Галина узнала, что он не моет за собой кружку. Что он включает музыку в одиннадцать вечера, глухой бас через стену, от которого на тумбочке вибрировал будильник. Что он ест её йогурт из холодильника и не считает нужным покупать новый.
Она попробовала поговорить с ним один раз.
— Дима, не мог бы ты после одиннадцати потише?
Он сидел на кухне и листал телефон. Посмотрел на неё, как смотрят на муху, которая жужжит рядом, но пока не мешает.
— Ладно. Извини.
Вечером музыка играла так же. Может, чуть тише. А может, ей показалось.
Анатолий Петрович был доволен. Галина видела это по тому, как он держался: расправил плечи, стал больше говорить за ужином, рассказывал Диме про молодость, про завод, про то, как однажды поймал щуку на девять килограммов. Дима слушал или делал вид. Свёкру хватало.
Костя приходил поздно и уходил рано. С Димой он перебрасывался парой фраз, с отцом кивал, с Галиной разговаривал только о бытовом: хлеб купи, счёт оплати, кран снова течёт.
Однажды вечером, когда все разошлись по комнатам, Галина мыла посуду. Тарелок было восемь. Четыре глубоких, четыре мелких. Раньше было шесть. Она стояла над раковиной и считала тарелки, и это почему-то казалось ей самым важным наблюдением за весь день.
На второй неделе Дима привёл девушку. Тонкую, в короткой юбке, с запахом сладких духов, который заполнил весь коридор. Они закрылись в комнате, и оттуда доносился смех.
Анатолий Петрович сидел на кухне и прислушивался. На лице у него было странное выражение: не то гордость, не то тревога.
— Молодёжь, — сказал он, ни к кому не обращаясь.
Галина стирала. Машинка гудела, и этот звук был почти успокаивающим. Ритмичный, предсказуемый. В отличие от всего остального.
Вечером она позвонила маме.
— Мам, можно я приеду на выходные?
— Что случилось?
— Ничего. Просто хочу.
Мать жила в Калуге. Два часа на электричке. Маленькая квартира, запах пирогов с капустой и телевизор, который работает с утра до ночи. Галина ездила туда раз в два месяца, и каждый раз мать говорила одно и то же: «Терпи, дочка, семья, это работа».
— Приезжай. Я блинов напеку.
— Спасибо, мам.
Она положила трубку. Из комнаты за стеной донёсся женский визг, потом тишина, потом снова музыка. Галина выключила свет и легла в кровать. Костя ещё не вернулся. Часы на тумбочке показывали половину одиннадцатого.
Подушка пахла по-прежнему: порошок и затхлость. Галина закрыла глаза и представила себе пустую комнату. Белые стены. Тишина. Ничего чужого. Только кактус на подоконнике.
В субботу она поехала к матери. Электричка качалась, за окном мелькали голые деревья и серое небо. Март, но весной не пахло. Земля ещё была мёрзлой, и лужи покрывались к утру тонкой коркой льда.
Мать открыла дверь, обняла, потащила на кухню.
— Худая ты. Совсем не ешь?
— Ем, мам. Просто не толстею.
— Костя-то как?
— Нормально. Работает.
Мать достала сковороду. Блины были уже готовы, стопкой, накрытые полотенцем. Галина села за стол и развернула верхний блин. Тёплый, с рваным краем, чуть подгоревший с одной стороны. Она откусила, и внутри что-то дрогнуло. Не в горле, глубже.
— Мам, у нас племянник Кости теперь живёт. В моей бывшей комнате.
— Это как?
— Свёкор прописал. Без спроса.
Мать помешала чай. Ложка стукнула о стенку чашки дважды.
— Ну, квартира-то его.
— Я знаю, что его.
— Тогда чего ты хочешь?
— Не знаю, мам. Может, чтобы спросили.
Мать посмотрела на неё. У матери были глаза цвета выцветшего чая, карие когда-то, теперь почти серые. И морщины у рта, глубокие, как будто вырезанные ножом.
— Галя, я тебе скажу. Мой отец, твой дед, привёл в наш дом свою сестру с тремя детьми. Мне было шестнадцать. Я спала на раскладушке в кухне полтора года. И ничего, выжила.
— Мам, это не про выживание.
— А про что?
— Про уважение.
Мать замолчала. Потом придвинула тарелку с блинами ближе.
— Ешь. Стынут.
Галина ела. Блин был солёный от слёз, которые она не заметила.
В понедельник на работе Рита сказала:
— Я тебе кое-что нашла.
Она повернула монитор. На экране был сайт с объявлениями об аренде.
— Вот, смотри. Однушка, двадцать минут от работы. Двадцать восемь тысяч. С мебелью.
— Рит, я замужем.
— И что? Замужем, не в тюрьме.
— Костя не поймёт.
— А он понимает сейчас?
Галина смотрела на экран. Фотографии были обычные: маленькая кухня, окно без штор, линолеум на полу. Но было в этих фотографиях что-то, от чего у неё заболели ладони, как будто она очень долго сжимала что-то тяжёлое и только сейчас разжала пальцы.
— Я подумаю.
— Подумай. Но быстро. Такие уходят за день.
Она записала номер на салфетку. Салфетка была бумажная, тонкая, и цифры расплылись от влажных пальцев. Пришлось записать второй раз на стикер.
Вечером дома пахло жареной рыбой. Дима готовил. Это было впервые, и Галина остановилась в коридоре, не веря своим глазам. На кухне было облако дыма, вентилятор гудел на полную мощность, а парень стоял у плиты в фартуке Анатолия Петровича и переворачивал куски минтая длинной вилкой.
— О, Галина! Я тут решил приготовить. Как извинение, типа.
— За что?
— Ну, за музыку. И за йогурт. Мне дядь Толя сказал, что ты расстроилась.
Она прислонилась к дверному косяку. Фартук был клетчатый, коричнево-бежевый, с пятном от борща на кармане. Галина стирала этот фартук сто раз и всегда думала, что пятно уже не отстирать.
— Спасибо, Дима.
— Садись. Почти готово.
Она села. Рыба оказалась пережаренной, с горелой корочкой, но внутри мягкой. Дима положил ей порцию, себе, потом крикнул в комнату:
— Дядь Толя, идите есть!
Свёкор вышел. Посмотрел на стол, на рыбу, на Диму в фартуке. На лице его мелькнуло удивление, потом довольство.
— О, это по-нашему. Мужик должен уметь готовить.
Он сел и стал есть. Не поблагодарил. Не посмотрел на Галину.
Костя пришёл, когда они уже заканчивали.
— Рыба? Кто готовил?
— Дима.
— Серьёзно?
Он сел, попробовал. Пожал плечами.
— Нормально. Только пересолил.
Галина встала из-за стола. Вышла в коридор. Достала из кармана куртки стикер с номером. Цифры были чёткие, ровные. Она набрала их в телефон и сохранила контакт. Без имени. Просто номер.
В среду она позвонила. Женщина на том конце говорила деловито и быстро.
— Квартира свободна с первого апреля. Залог, первый, последний. Восемьдесят четыре тысячи на входе. Паспорт, справка о доходах.
Восемьдесят четыре тысячи. У Галины на карте было сто семь. Зарплата за два месяца плюс то, что она откладывала по чуть-чуть, по три, по пять тысяч, прятала на отдельный счёт, который не показывала Косте. Не потому что планировала уходить. Просто на всякий случай. Мать научила: «Всегда имей заначку, Галя. Всегда».
— Можно посмотреть?
— Завтра в шесть вечера.
— Приду.
Она положила трубку и почувствовала, как колени стали ватными. Пришлось сесть прямо на пол в коридоре, между обувной полкой и вешалкой, среди курток и шарфов. Рука легла на свой ботинок. Кожа была холодной.
Квартира оказалась на пятом этаже без лифта. Подъезд пах краской и кошками. Но внутри было чисто. Маленькая кухня с газовой плитой, одна комната с окном во двор, совмещённый санузел. На стене в комнате были обои с мелким цветочным рисунком, чуть выцветшие у окна.
Галина стояла посередине и молчала. Хозяйка, женщина лет пятидесяти в очках на цепочке, ждала.
— Ну как? Нравится?
— Тихо тут.
— Соседи спокойные. Сверху пенсионерка, снизу семья, но они на даче до лета.
Тихо. Это слово звучало как обещание. Галина подошла к окну. Во дворе мальчишка катался на самокате по кругу, раз за разом, и колёса стучали по стыкам плитки. Мерный, спокойный стук.
— Я беру.
Она не сказала Косте сразу. Ещё три дня ходила на работу, готовила ужин, стирала, мыла восемь тарелок. Дима перестал включать музыку после одиннадцати. Но его девушка стала приходить чаще, и в коридоре теперь стояли её кроссовки, розовые, с блёстками, сорок первого размера.
В пятницу вечером Костя сидел на диване и смотрел что-то в телефоне. Лицо освещалось экраном снизу, и тени под глазами казались глубже, чем были.
— Кость.
— М?
— Мне надо с тобой поговорить.
Он не отложил телефон. Просто повернул голову, как поворачивают, когда ждут, что сейчас попросят вынести мусор.
— Я сняла квартиру.
Пауза. Экран телефона погас, и его лицо стало тёмным.
— Что?
— Однокомнатную. Рядом с работой. Перееду первого числа.
— Ты шутишь?
— Нет.
Он сел прямо. Телефон выпал из руки на подушку дивана.
— Подожди. Ты хочешь уйти? Ты уходишь от меня?
— Я ухожу из этой квартиры.
— Это одно и то же!
— Нет, Костя. Не одно.
Он встал. Прошёлся по комнате, руки в карманах. Потом остановился у шкафа и уставился на дверцу, как будто там было написано, что делать.
— Из-за Димки, что ли? Я поговорю с отцом. Скажу, чтобы он съехал.
— Дело не в Диме.
— А в чём тогда?
Галина сидела на краю кровати. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены. Она заметила, что ноготь на указательном пальце обломан, и это почему-то мешало ей сосредоточиться.
— В том, что твой отец прописал в моей комнате чужого человека. И ты не сказал ни слова. Не ему. Не мне. Тебе было всё равно.
— Мне не было всё равно!
— Тогда почему ты не пришёл и не сказал: «Отец, так нельзя»?
Он молчал. За стеной Дима что-то смотрел на ноутбуке, приглушённые голоса из динамика.
— Потому что я знал, что он не послушает.
— Вот именно.
Она произнесла это тихо. Без злости. Без упрёка. Как констатацию.
— Костя, я четыре года живу в чужой квартире, по чужим правилам. Не вешаю бельё на балконе. Варю кашу на воде. Выслушиваю про соль и лук. И ни разу за четыре года ты не встал между мной и своим отцом.
Он повернулся к ней.
— Я не знал, что тебе настолько плохо.
— Потому что не спрашивал.
Тишина длилась долго. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Ветер качнул форточку, и в комнату потянуло холодом.
— А если я поговорю с отцом? Если Дима уедет?
— Дело не в Диме. Я уже сказала.
— Тогда скажи, в чём.
— В том, что я перестала чувствовать себя человеком в этом доме. А ты этого не заметил.
Анатолий Петрович узнал на следующий день. Костя, видимо, рассказал. Свёкор подошёл к ней утром, когда она собиралась на работу. Стоял в коридоре, загораживая дверь. Не специально, просто так получилось. Он был крупный мужчина, рост метр восемьдесят два, широкие плечи, руки как лопаты. В молодости работал на заводе, и руки до сих пор выдавали.
— Значит, уходишь.
— Да.
— Из-за Димки?
— Нет.
— А из-за чего?
Она застегнула куртку. Молния заела на полпути, и она дёрнула её, но осторожно, чтобы не сломать.
— Анатолий Петрович, вы прописали в моей комнате человека, не спросив меня.
— Моя квартира.
— Я знаю, что ваша.
— Тогда какие претензии?
— Никаких.
Он нахмурился. Ему было шестьдесят два года, и привычка командовать въелась так глубоко, что он не отличал её от заботы.
— Я же о семье забочусь. Димке негде жить. Что, на улицу его выгнать?
— Вы могли обсудить это со мной.
— Зачем? Решение моё. Квартира моя.
Молния наконец поддалась. Галина застегнулась до конца, взяла сумку.
— По этой причине я ухожу.
Она обошла его и вышла. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
На лестнице было холодно, и она постояла несколько секунд, прижавшись спиной к стене. Штукатурка была шершавой даже через куртку. Где-то наверху капала вода, мерно, как метроном.
Последнюю неделю она собирала вещи. Не было много: одежда, книги, кактус в белом горшке, кружка, которую привезла из поездки в Суздаль пять лет назад, ещё до замужества. Кружка была глиняная, тяжёлая, с корявой надписью «Суздаль» синей глазурью.
Костя не помогал и не мешал. Сидел в другой комнате, работал за ноутбуком или делал вид. Иногда выходил, смотрел, как она складывает вещи в коробки, и уходил обратно.
Один раз спросил:
— Тебе помочь?
— Не надо.
И ушёл.
Дима вёл себя тише. Кажется, ему рассказали. Он перестал щёлкать пальцами при ней и стал мыть свою кружку. Маленький жест, который опоздал на три недели.
Анатолий Петрович делал вид, что ничего не происходит. Смотрел телевизор, читал газету, рассказывал за ужином про погоду. Только один раз, когда Галина проходила мимо кухни, она услышала, как он сказал Косте:
— Перебесится. Вернётся.
Костя ничего не ответил.
Первого апреля она перевезла вещи. Такси, пять коробок, два пакета. Водитель помог донести до пятого этажа, потому что она дала ему сверху пятьсот рублей и потому что он видел её лицо.
Квартира была пустой и чужой. Обои с цветочками, линолеум, газовая плита с одной нерабочей конфоркой. Она поставила кактус на подоконник, и он сразу стал своим. Белый горшок на фоне выцветших цветов.
Галина села на пол, потому что стул был только один, а на нём стояла коробка. Вытянула ноги. Линолеум был холодным через джинсы.
Тихо.
Так тихо, что она слышала, как гудит холодильник, как за стеной кто-то включил воду, как во дворе залаяла собака и тут же замолкла.
Никто не скажет, что пересолила. Никто не придёт в трусах на кухню и не возьмёт её йогурт. Никто не прочтёт нотацию про балкон и сквозняки. Никто не чмокнет в макушку как печать на конверт.
Никто.
Она достала из коробки кружку. Суздальскую, глиняную, тяжёлую. Налила воды из-под крана. Вода была тёплой и чуть ржавой, как бывает в старых домах, когда долго не включали.
Выпила всю.
Потом встала, открыла окно. Воздух был холодный, мартовский, с запахом мокрой земли и чем-то ещё, чему она не знала названия. Может, так пахнет, когда ты наконец перестаёшь быть тихой.
Костя позвонил через два дня.
— Как ты?
— Нормально.
— Мне приехать?
— Зачем?
— Не знаю. Поговорить?
— О чём?
— Галь, я не понимаю. Объясни мне.
Она сидела у окна. Во дворе мальчишка снова катался на самокате. Или другой мальчишка, похожий. Колёса стучали по стыкам.
— Костя, помнишь, когда я нашла ту переписку? Три года назад.
— Это другое. Мы же поговорили тогда.
— Мы поговорили. Ты сказал, что это ничего не значит. Я согласилась.
— И что?
— А то, что я каждый раз соглашалась. С квартирой. С кашей на воде. С тем, что бельё нельзя на балкон. С тем, что отец главный. С тем, что я просто прилагаюсь.
— Ты не прилагаешься!
— Тогда почему ты ни разу не сказал ему «нет»?
Тишина в трубке. Длинная, шуршащая.
— Я не знал, что это для тебя так важно.
— Вот это и есть проблема, Костя.
Она не положила трубку первая. Ждала. Он дышал, и она слышала этот знакомый присвист, который раньше мешал ей спать, а сейчас просто был звуком.
— Можно я приеду в выходные?
— Приезжай.
Он приехал в субботу. Принёс пакет с продуктами: молоко, хлеб, сыр. Стоял в дверях и оглядывался, как будто попал в чужую страну.
— Маленькая.
— Зато тихая.
Он разулся. Поставил ботинки ровно, носками к двери. Привычка свёкра, передавшаяся через поколение.
Галина сделала чай. В суздальской кружке ему, в обычной стеклянной себе. Сели за стол, который она купила на барахолке за тысячу двести: круглый, деревянный, с царапиной на столешнице.
— Отец злится, — сказал Костя.
— На меня?
— На ситуацию. Говорит, ты неблагодарная. Что он тебя четыре года содержал.
— Содержал?
— Его слова.
— Я платила за коммуналку. Покупала продукты. Готовила, стирала, убирала.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты мне это передаёшь?
Он обхватил кружку двумя руками. Руки у него были Костины: длинные пальцы, узкие запястья. Не отцовские лопаты.
— Потому что не знаю, что ещё сказать. Галь, я правда не понимал. Я думал, тебе нормально.
— Четыре года. Ты думал, мне нормально четыре года.
— Ты же не говорила.
— А ты не видел.
Он поднял глаза. Карие, с жёлтыми крапинками у зрачка. Она когда-то любила эти крапинки. Сейчас просто смотрела на них, как на часть лица.
— Что мне сделать?
— Не знаю. Может, начать с того, чтобы научиться видеть.
Он кивнул. Маленький кивок, почти незаметный. Но честный.
Чай остыл. Никто не выпил.
Прошёл месяц. Галина привыкала к тишине. Сначала она пугала: пустая квартира вечером, ни одного голоса, ни одного шага за стеной. Потом стала привычной. А потом необходимой.
Она стала готовить кашу на молоке. Вешала бельё на балконе. Засыпала с открытым окном. Мелочи, которые были запрещены четыре года, и от которых теперь становилось тепло где-то в районе рёбер.
Костя приезжал по субботам. Привозил продукты, иногда цветы. Сидели, пили чай, разговаривали. Он стал слушать. Не как раньше, вполуха, а по-настоящему, с паузами, с вопросами, с молчанием, когда нечего было ответить.
— Отец спрашивает, когда ты вернёшься.
— Я не вернусь, Костя.
— Совсем?
— В ту квартиру, нет.
Он не спорил. Сидел и крутил в пальцах ложку. Потом сказал:
— Я могу снять квартиру. Для нас. Отдельную.
Она посмотрела на него. Долго, внимательно, как смотрят на человека, которого знали давно, но видят впервые.
— Ты серьёзно?
— Да.
— А отец?
— Отец взрослый человек. У него Дима. Справится.
Галина встала, подошла к окну. Мальчишка на самокате снова был во дворе. Или всё тот же мальчишка, просто вырос немного за месяц. Колёса стучали по стыкам, и этот звук стал привычным, почти родным.
— Давай попробуем.
Она сказала это не как согласие. Не как уступка. Как решение, которое приняла она, а не кто-то за неё.
В мае они переехали. Двухкомнатная, на другом конце города, далеко от поликлиники Анатолия Петровича и далеко от заводского района. Окна выходили на парк, и по утрам было слышно, как поют птицы. Обычные воробьи, ничего особенного. Но Галина открывала окно и слушала.
Она привезла кактус. Поставила на подоконник в кухне. Белый горшок, колючий шар, сухая земля. Он выглядел так же, как в квартире свёкра. Но теперь стоял там, где она решила.
Костя повесил бельё на балконе. Долго возился с верёвкой, прищепки падали, он чертыхался.
— Кто вообще это придумал?
— Люди, которые хотят, чтобы бельё пахло воздухом.
Он посмотрел на неё и улыбнулся. Не привычной, быстрой, а медленной, которую она давно не видела.
Вечером она варила кашу. На молоке. Соли ровно столько, сколько хотела. Никто не скажет: много. Никто не скажет: мало.
Положила две тарелки на стол. Две. Не четыре, не шесть, не восемь.
Села.
За окном парк темнел, и фонарь во дворе загорелся с задержкой, как будто думал, стоит ли.
Костя сел напротив.
— Вкусно?
— Очень.
Он ел и не комментировал. Просто ел. И Галина поймала себя на том, что это, может быть, впервые за пять лет ей не нужно ждать оценки.
Тарелки она вымыла сама. Две тарелки, две ложки, две кружки. Поставила сушиться.
На подоконнике кактус стоял тихо. Белый горшок. Сухая земля. Всё на месте.
Галина выключила свет на кухне и не вернулась проверять.
