— Машка, у тебя только своя мать в голове, а я будто и не свекровь тебе!
Тамара Игнатьевна отодвинула тарелку с салатом так, что вилка звякнула о бокал. За столом стало тихо.
Маша держала в руке половник. Она как раз накладывала второе — картошку с грибами, мамин рецепт, два часа у плиты. И вот стоит с половником над сковородой, а свекровь смотрит на неё через стол так, будто Маша только что украла у неё кошелёк.
— Ты Денису родная, а его мать — никто. Стыдно должно быть.
Гости отмечали два юбилея сразу. Так вышло, что обе матери родились в июле, с разницей в четыре дня — мама Маши, Нина Петровна, и Тамара Игнатьевна, обе по шестьдесят пять. Денис ещё весной сказал: давай вместе, экономно и по-родственному. Маша согласилась. Думала — по-родственному.
— Мама, ну что ты, — пробормотал Денис, не поднимая глаз от салата.
Муж умел вовремя найти что-нибудь интересное в своей тарелке.
— А что — я? — Тамара Игнатьевна повернулась к сыну всем корпусом. — Я молчать должна? Своей мамочке она путёвку в санаторий, целую путёвку, а мне? Открытку? Тортик за триста рублей с «Пятёрочки»? Я тебя растила, ночей не спала, а сноха меня в грош не ставит!
Рядом со свекровью сидела её сестра Алла. Тётя Алла кивала в такт каждому слову и подкладывала себе салат — третью порцию, Маша считала.
— Машенька, ну правда, — вставила Алла медовым голосом. — Несимметрично же. Люди увидят, что подумают.
«Люди» — это тётя Алла и был.
Маша поставила половник. Вытерла руки о фартук. В голове застучало — то самое, знакомое, когда хочется швырнуть сковородку в стену и заорать на всю квартиру. Она вдохнула. Тимоша, шесть лет, сидел на углу стола и таращился на бабушку огромными глазами.
— Тамара Игнатьевна, я вас не обижала, — сказала Маша.
Голос вышел не такой ровный, как хотелось. Дрогнул на «обижала».
— Не обижала она! — свекровь всплеснула руками. — Да я для этой семьи всё! А мне — шиш! Своя мать у неё святая, а я так, приживалка! Бога побойся, Машка!
— Святая? — Маша зачем-то повторила это слово.
— Святая-святая! Тридцать пять лет, видите ли, в больнице горшки таскала! А я что — не работала? Я тоже, между прочим!
И вот тут стало очень спокойно и очень холодно — как бывает за секунду до того, как сделаешь то, чего потом не отыграешь назад.
Она вышла из кухни.
В прихожей, в сумке, лежала папка. Маша носила её с собой уже три дня — с того вечера, как заглянула в свекровин телефон. Не специально. Тамара Игнатьевна оставила его на кухне разблокированным, экран горел, а сверху висел чат с сестрой. Маша хотела отложить телефон подальше, чтобы Тимоша не уронил. И прочитала.
«Алка, надо побольше у Дениса просить, он не считает. А Машка ему не подскажет, она у нас лопух».
Лопух.
Маша вернулась с папкой. Села. Достала листы — годовую выписку по счёту свекрови, которую сама же и вела последние полгода. Тамара Игнатьевна минувшей зимой объявила, что «не справляется со Сбером», что кнопки мелкие и всё путается, и попросила Машу войти как доверенное лицо. Маша вошла. Доступ остался.
Она положила выписку на стол. Сверху — стопку аптечных чеков. Сверху — распечатанный скриншот переписки.
— Это что ещё? — Тамара Игнатьевна прищурилась.
— Это ваш счёт. — Маша говорила тихо, чтобы голос опять не подвёл. — Денис в этом году перевёл вам триста восемьдесят четыре тысячи. С пометкой «на лекарства и продукты».
— И что? Сын матери помогает, это его долг!
— Я не про долг. Я про лекарства. — Маша подвинула к ней аптечные чеки. — Тут на восемнадцать тысяч за год. А остальное… — она провела пальцем по выписке, — девяносто две тысячи — курсы йоги. Семьдесят восемь — сертификат в спа. Восемьдесят шесть — путёвка в Анапу. Тёте Алле.
Тётя Алла перестала жевать.
— Шестьдесят четыре тысячи — предоплата вот этого ресторана. Вашего юбилея. — Маша подняла глаза. — На лекарства не хватило, а на собственный юбилей нашлось.
— Ты… ты в моём телефоне рылась?! — Тамара Игнатьевна привстала, опираясь костяшками о стол. — Воровка! Денис, ты слышишь?! Она в моём банке роется!
— Я ваше доверенное лицо. Вы сами меня просили. — Маша положила ладонь на скриншот. — А вот это вы Алле писали. Что я лопух. Что у Дениса надо побольше просить, пока он не считает.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как у соседей за стеной включили чайник.
Денис наконец поднял голову. Долго смотрел на листы. На «триста восемьдесят четыре тысячи». На «восемнадцать тысяч лекарств».
— Мам, — сказал он странным голосом. — Это правда?
— Это… это она всё подстроила! — Тамара Игнатьевна задышала чаще. — Бумажки какие-то напечатала! Денис, она нас рассорить хочет, ты что, не видишь?!
— Я ничего не подстраивала. — Маша встала. Руки всё-таки тряслись, и она спрятала их под фартук. — Тамара Игнатьевна, я не забыла ваш юбилей. Денис перевёл вам триста восемьдесят четыре тысячи — этого хватило бы на десять подарков. А моя мама за тридцать пять лет в больнице не получила от государства даже путёвки. Я ей купила. В «Старую Руссу». Извините, что несимметрично.
Она помолчала.
— И доступ к вашему онлайн-банку я сегодня закрою. Справляйтесь сами. Я больше не лопух.
Тамара Игнатьевна открыла рот. Закрыла. На лице её привычное возмущение спорило с чем-то новым — с тем, что бумажки лежали на столе и не исчезали, сколько на них ни кричи.
Она сделала единственное, что умела. Сгребла со стола свою сумку, задела при этом бокал — вино пролилось на скатерть, поползло красным к выписке, — и пошла к двери. Тётя Алла подхватилась следом, бормоча, что «ноги её здесь больше не будет», и забыла на тарелке третью порцию салата.
Дверь хлопнула.
Денис сидел, глядя в пятно от вина. Тимоша слез со стула и подошёл к Маше, прижался к ноге. Картошка с грибами остывала на плите нетронутая.
— Я не знал, — сказал Денис тихо. — Я думал, она правда на лекарства.
— Знаю, что не знал.
Маша села обратно. Она выиграла, а внутри было пусто, как в той сковородке, которую так и не донесли до стола.
Через неделю Тамара Игнатьевна позвонила Денису. Жаловалась сорок минут — на сноху, на здоровье, на неблагодарность. Денис слушал, а потом сказал, что переводить будет под конкретные траты и с чеками. Свекровь бросила трубку. Перезвонила через день.
Тётя Алла исчезла с горизонта первой — анапская путёвка кончилась, новых не предвиделось, и помогать «вести подсчёты» стало незачем. Об этом Маше рассказала соседка свекрови по подъезду, тётя Валя, с которой они столкнулись в «Магните»: Алла, мол, теперь к сестре «по делу не ходит».
Мама вернулась из санатория в августе, помолодевшая лет на десять. Целый вечер рассказывала про грязевые ванны — как лежала в тёплом, и впервые за всю жизнь лечили её, а не она. Маша слушала и думала, что ради одного этого вечера стоило выложить документы на стол.
Денис теперь звонил матери сам, раз в неделю, по графику; Тамара Игнатьевна попросила прощения — у него, не у Маши. Маше она при встрече кивала сухо, как малознакомой. Один раз, правда, на Тимошин день рождения принесла торт, купленный за свои. Но за столом, когда речь зашла о деньгах, опять поджала губы: «Хорошо вам, молодым, считать чужое». Маша услышала. И поняла, что ничего не кончилось — просто переменился счёт, а игра та же.
Маша вынесла на лестничную клетку мешок с мусором — туда же, к мусоропроводу, отправилась и распечатка, которую она зачем-то хранила в папке всю эту неделю.
