В четверг Елизавета Петровна вернулась с работы пораньше. В заводоуправлении меняли вентиляцию, дышать в конструкторском бюро было нечем, и начальник отпустил всех по домам. Она сняла плащ, переобулась в домашние тапки и прошла на кухню.
Пять пропущенных вызовов от Кристины. И голосовое на четыре минуты.
Елизавета Петровна вздохнула и нажала ‘воспроизвести’. Племянница говорила быстро, с теми интонациями, которые за последний год Елизавета Петровна научилась распознавать безошибочно: Кристине опять требовались деньги.
‘Тёть Лиз, привет! Такое дело… Короче, нам задержали зарплату, сказали, только двадцатого. А Тёмке надо за секцию платить, тренер сказал – если до понедельника не внесём, исключает, там очередь. Выручи до двадцатого, а? Пять тысяч. Я сразу отдам, ты же знаешь!’
Елизавета Петровна заварила чай и села к столу. Пять тысяч. Секция. До понедельника.
Она открыла банковское приложение, посмотрела остаток. С зарплаты часть сразу ушла на депозит – тот самый, ремонтный, который она пополняла уже четвёртый год. На текущем счёте лежало тридцать с небольшим. Можно перевести.
Перевела. Написала: ‘Отправила. Вернёшь, когда сможешь’.
Кристина отозвалась мгновенно: ‘Спасибо, тёть Лиз! Ты лучшая!’ – и добавила ряд сердечек.
Елизавета Петровна отложила телефон, взяла кружку. За окном ветер раскачивал голые ветки тополя – дерево росло прямо напротив её окна на третьем этаже хрущёвки, и каждую осень дворники ругались на листву.
Ей этот тополь нравился. Она жила здесь много лет, и привыкла к каждому скрипу. Муж тогда уже ушёл. Брак вышел недолгим, детей не нажили, имущество не делили – квартира осталась за ней.
Супруг уехал к себе в Тверь и больше не объявлялся. Никаких претензий – просто два человека поняли, что ошиблись. С тех пор Елизавета Петровна жила одна.
Брат, Аркадий, был младше на четыре года. Он женился рано, в двадцать два, на однокурснице, и через год родилась Кристина. Жили они в соседнем квартале, часто виделись, пока Аркадий не решил перебраться в область – взял участок, построил дом, завёл хозяйство.
Елизавета Петровна ездила к ним в гости пару раз в год, помогала по мелочи – деньгами, подарками Кристине, конвертами ‘на школу’ к первому сентября. Себя она обеспечивала сама.
Сейчас Кристине исполнилось двадцать девять лет. Муж, Артём, работал в автосервисе, сама Кристина числилась менеджером в салоне связи. Двое детей: мальчику шесть, девочке три.
Жили они на съёмной квартире, потому что дом в области остался за Аркадием, а молодым нужно было в город – работа, садик, поликлиника. Елизавета Петровна понимала эти трудности. Именно поэтому год назад, когда Кристина впервые попросила ‘пару тысяч до зарплаты’, она дала не раздумывая.
Потом просьбы стали регулярными.
Сначала – ‘на лечение зуба’. Потом – ‘ребёнку на секцию’. Потом – ‘на подарок воспитательнице’. ‘На шторы, а то старые совсем рассыпались’. ‘На день рождения Артёму, хочу нормальный подарок сделать’.
Каждый раз суммы небольшие: две-три, иногда пять тысяч. Каждый раз с обещанием ‘отдам со следующей зарплаты’. И почти каждый раз – без возврата.
Иногда Кристина переводила часть, извинялась, просила подождать остальное. Чаще – просто забывала, а Елизавета Петровна не напоминала.
Три-пять тысяч для неё были не критичны. Она работала, получала стабильно.
Была, правда, одна крупная просьба – прошлой осенью, когда у Артёма сломалась машина и надо было срочно чинить, иначе он не мог выходить на подработки. Кристина попросила двадцать пять тысяч. Елизавета Петровна подумала вечер, пересчитала свой ремонтный вклад и дала пятнадцать.
Сказала честно: ‘Больше сейчас не могу’. Кристина тогда ответила: ‘Спасибо, тёть Лиз, и на этом спасибо!’ – и пропала на месяц. Потом вернулась, как ни в чём не бывало, с новой просьбой на три тысячи – ‘ботинки порвались’.
Из пятнадцати тысяч она вернула четыре. Частями, по тысяче, с перерывами в несколько недель. Оставшиеся одиннадцать Елизавета Петровна мысленно списала как помощь семье брата и к этой теме не возвращалась.
Зато её ремонтный вклад рос медленно. Лет семь она откладывала по десять-двенадцать тысяч в месяц, иногда удавалось больше, иногда – ничего. Деньги лежали на отдельном депозите, и Елизавета Петровна не позволяла себе их трогать ни под каким предлогом. Это были накопления на ремонт.
Квартира давно просила обновления. Окна стояли ещё старые, с рассохшимися рамами – зимой из щелей дуло так, что приходилось заклеивать стыки. В ванной потрескалась плитка. В спальне отклеивались обои.
Пол в коридоре протёрся. Елизавета Петровна хотела капитальный ремонт: поменять сантехнику, выровнять стены, поставить нормальные пластиковые окна, может, даже объединить кухню с комнатой – старшая сестра Ира, жившая на другом конце города, уже так сделала и была довольна.
Сейчас на депозите лежало четыреста тысяч. Ещё год-полтора – и можно начинать. Она специально выбрала вклад с возможностью пополнения, чтобы банк сам пересчитывал проценты. Условия скромные, но без рисков.
Обо всём этом Кристина не знала. И знать не могла.
Второй звонок раздался в пятницу вечером. Елизавета Петровна только села за стол с тарелкой гречневой каши и котлетой – она готовила на неделю вперёд, замораживала порционно и разогревала по вечерам. Телефон зажужжал на скатерти. ‘Кристина’.
– Тёть Лиз, привет! Ты дома?
– Дома. Что-то случилось?
– Да нет, ничего такого… – голос у племянницы был не просящий, а взбудораженный, с каким-то странным оживлением. – Слушай, тут такое дело… Мы вчера с Артёмом в автосалон заезжали, смотрели машину. Не новую, с пробегом, но в хорошем состоянии. Артём говорит, движок – отличный, коробка без нареканий. И цена нормальная. У нас есть часть, но не хватает прилично…
Елизавета Петровна слушала молча, водя ложкой по гречке.
– И я подумала, – продолжала Кристина, – ты же всё равно одна живёшь, тебе много не надо… Может, одолжишь нам до осени? Мы бы машину взяли, Артём бы на подработки спокойно ездил, да и мне с детьми удобнее. Мы бы частями отдавали, честно! Ты же знаешь, мы всегда отдаём!
‘Всегда отдаём’ прозвучало настолько далеко от реальности, что Елизавета Петровна чуть не поперхнулась.
– Кристина, – сказала она спокойно, – ты просишь слишком много. У меня нет таких денег.
– Ну как нет? – голос племянницы изменился. – Тёть Лиз, мне мама сказала, что у тебя лежит на счету. Ты же копишь сколько лет. Мы бы просто заняли, ты не думай, мы бы всё вернули!
Елизавета Петровна отложила ложку. Мама. Ирина.
Ирина, с которой Елизавета делилась новостями раз в пару недель. И которой однажды, года полтора назад, упомянула про ремонтный депозит – просто так, в разговоре.
‘Я вот в отпуск не поеду, – сказала тогда Елизавета, – у меня каждый рубль на ремонт расписан’. Ирина ахнула, спросила, сколько уже накопила, и Елизавета, не подумав плохого, назвала сумму. Сумма была не секретной, но и не публичной.
Ирина, видимо, запомнила. И теперь, когда Кристина заговорила о покупке, сестра решила, что эта информация пригодится.
– Кристина, – сказала Елизавета Петровна, – то, что у меня есть накопления, не значит, что я могу их раздать. Я коплю на ремонт. Мне окна надо менять, плитку, полы. Это мои деньги, я откладываю их не первый год и не могу просто взять и…
– Ремонт подождёт, а машина нам сейчас нужнее. Пойми, тёть Лиз, мы без машины как без рук! Артём каждый день добирается до сервиса по два часа в одну сторону. Я с детьми вообще не выхожу никуда.
А тут такая машина, цена – просто сказка! Мы кредит не берём, потому что проценты бешеные, а ты – родной человек. Мы бы частями отдавали, честно!
– Кристина, – Елизавета Петровна подбирала слова, – я не могу отдать деньги, которые копила на ремонт. Это не свободные средства. Это моя финансовая подушка. Пойми, я живу одна.
У меня нет мужа, который зарабатывает. Нет детей, которые помогут в старости. Моя зарплата – это всё, и я должна думать, на что буду жить через пять лет, через десять. Если я сейчас сниму деньги – ремонт отодвинется ещё не известно насколько.
В трубке повисла тишина. Потом Кристина сказала – уже совсем другим тоном:
– То есть ты не поможешь.
– Я помогаю тебе каждый месяц, – напомнила Елизавета Петровна. – Иногда чаще. Я дала тебе пятнадцать тысяч на вашу машину, и ты вернула четыре. Я перевожу тебе по три-пять тысяч. Я не требую возврата. Ты считаешь, этого мало?
– Это другое! – голос Кристины взвился. – Это мелкие суммы, ты на них не обращаешь внимания! А сейчас речь о серьёзной вещи, о машине! Ты могла бы дать, у тебя же есть! Просто ты не хочешь!
– Да, – сказала Елизавета Петровна. – Не хочу.
Сказала – и сама удивилась, как просто это прозвучало. Не хочу. Не обязана. Не буду.
– Вот, значит, как, – сказала Кристина после паузы. – Родной племяннице – не хочешь. А себе на ремонт – хочешь. Ну спасибо, тётя Лиза. Не ожидала.
И положила трубку.
Елизавета Петровна сидела над остывшей гречкой и смотрела на погасший экран. Внутри всё колотилось – то ли от обиды, то ли от неловкости, которую испытываешь, когда приходится оправдываться за то, в чём ты точно прав.
Вечером она позвонила Ирине.
– Ира, зачем ты рассказала Кристине про мои накопления?
Она на том конце вздохнула – длинно, с присвистом, как всегда делала, когда разговор заходил в неприятное русло.
– Лиз, ну а что такого? Она бы всё равно узнала рано или поздно. Дети попросили помочь, я и сказала, что у тебя есть возможность. Ты же им не чужая.
– Я им не чужая. Но это не значит, что я обязана отдавать всё, что заработала. Я коплю на ремонт, Ира. У меня зимой сквозняк такой, что цветы на подоконнике мёрзнут. Ты это понимаешь?
– Понимаю. Но ты одна. Тебе одной много не надо. А Кристина с детьми, с мужем, они молодые, им крутиться надо. Им машина – не прихоть. Ты подумай, может, и правда поможешь? Не всю сумму, а часть?
– Ира, – Елизавета Петровна почувствовала, как внутри всё сжалось. – Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы я сняла деньги с ремонтного вклада и отдала им на машину, которую они не могут себе позволить? А если завтра меня сократят, если я заболею, если потребуется дорогое лечение? Ты об этом подумала?
– Ну ты преувеличиваешь, – отмахнулась Ирина. – У тебя работа стабильная, с заводом всё нормально. И вообще, ты всегда такая была – всё на чёрный день. А жизнь-то идёт, Лиз. Может, не надо так трястись над каждой копейкой?
Елизавета Петровна закрыла глаза.
– Ира, – сказала она тихо, – я копила эти деньги. Я отказывала себе в отпуске, в новых вещах, в нормальной мебели. Я хожу в одном плаще седьмой сезон, не покупаю фрукты не по сезону. И всё ради того, чтобы сейчас услышать: ‘отдай молодым, им нужнее’? Нет. Не отдам.
Ира помолчала.
– Ну, как знаешь. Только Кристина обиделась. Сильно.
– Она обиделась не на то, что я не дала денег. Она обиделась на то, что у меня есть своя жизнь. Это разные вещи.
– Мудришь ты что-то, – сказала Ирина. – Ладно, бывай. Подумай всё-таки.
И отключилась.
Она знала, что через пару недель Кристина снова позвонит – с какой-нибудь мелкой просьбой, на пару тысяч. И она, скорее всего, опять переведёт.
Она взяла телефон и открыла банковское приложение. Завтра придёт зарплата, и она переведёт на счёт ещё деньги. А до ремонта останется чуть больше года.
За окном шёл снег – первый в этом ноябре. Елизавета Петровна налила себе ещё чаю, укуталась в плед и включила телевизор.
Впервые за долгое время она чувствовала себя не ‘скупой тёткой, которая трясётся над копейками’, а просто взрослой женщиной, которая имеет право сама решать, на что тратить заработанное. И это, пожалуй, стоило любых обид.
