— Она у нас временная жена! — громко, почти по слогам произнесла Тамара Ильинична.
Звон десертной вилки о фарфоровую тарелку показался Дарье оглушительным. В ресторане играл тихий джаз, за соседними столиками неспешно беседовали люди, но в их отдельной нише обстановка мгновенно накалилась.
Тамара Ильинична медленно поднялась со своего места во главе стола. На ней было плотное бордовое платье из тафты, жесткая ткань которого громко шуршала при каждом движении. В руке свекровь уверенно держала бокал со светлым игристым.
— За моего единственного сына! — продолжила она, намеренно игнорируя оцепенение гостей. — Роману сегодня сорок лет. Возраст абсолютной зрелости. Возраст, когда мужчина обязан трезво оценивать тех, кто находится рядом с ним. Я всегда хотела видеть рядом со своим мальчиком женщину его уровня. Утонченную. Успешную. Ту, что станет настоящей гордостью семьи. А эта…
Свекровь пренебрежительно махнула рукой с крупным перстнем в сторону Дарьи.
— Ошибка молодости, которая слишком затянулась. Я пью за то, чтобы мой Роман наконец-то освободил место для достойной партии. Незачем тратить лучшие годы на женщину, которая не приносит в дом ни статуса, ни пользы.
Дарья крепко сжала под столом тканевую салфетку. К горлу подкатила обида. Она потратила три недели на организацию этого юбилея. Тщательно выбирала заведение, заказывала торт со свежей малиной, выискивала идеальный подарок. А сейчас её муж сидел рядом, смотрел в свою пустую тарелку и слегка потирал переносицу. Он молчал. Он всегда молчал, когда дело касалось его матери.
Тамара Ильинична воспитала сына одна, выстроив вокруг себя образ безупречной и властной женщины. Отец Романа, по её версии, был отважным исследователем, который не вернулся из сложной поездки, когда мальчику едва исполнился год. С тех пор она посвятила свою жизнь исключительно наследнику, требуя взамен абсолютного подчинения.
— Мама. Прекрати сейчас же, — произнес Роман, но голос его прозвучал глухо, без должной твердости.
— Я мать, Роман, и я имею право говорить правду! — отрезала Тамара Ильинична. — Твоя супруга даже праздник организовать не способна. Ресторан посредственный, горячее пересушено.
Стул скрипнул по полу. Надежда Васильевна — мать Дарьи — медленно поднялась на ноги. Всю жизнь она проработала старшим архивариусом в медучреждении. Невысокая, в скромном бежевом кардигане, она всегда казалась тенью на фоне громогласной сватьи.
— Я, пожалуй, тоже скажу тост, — произнесла Надежда Васильевна.
Голос её звучал ровно, без лишних эмоций, но в этой ровности чувствовалась уверенность. Она расстегнула молнию на своей сумке и достала плотную папку серого цвета.
— Я выпью за правду, Тамара Ильинична, — Надежда Васильевна смотрела прямо в глаза свекрови. — За ту самую правду, которую вы так старательно прячете за легендами о героических подвигах на севере.
Лицо Тамары Ильиничны изменилось. Она попыталась усмехнуться, но выражение лица получилось натянутым.
— О чем вы говорите, Надежда? Какие легенды?
— Выпью за то, чтобы Роман узнал имя своего настоящего родителя, — продолжила Надежда Васильевна, не повышая тона. — Не отважного исследователя, а Степана Геннадьевича. Обычного женатого работника из третьего управления, который тайком приходил к вам по вечерам в восемьдесят пятом году.
Фужер выскользнул из пальцев Тамары Ильиничны. Осколки разлетелись по полу, светлое игристое залило подол её дорогого платья, но женщина даже не шелохнулась. Краски стремительно сошли с её лица.
— Вы… вы в своем уме? — выдавила свекровь, судорожно хватаясь за спинку стула.
Надежда Васильевна открыла папку и пододвинула её к Роману.
— Я тридцать лет руковожу архивом в медучреждении, Тамара Ильинична. В прошлом месяце мы готовили к списанию старые журналы учета женского отделения за конец восьмидесятых годов. Я долго сомневалась, имею ли право поднимать эти данные. Но, глядя на то, как вы методично, годами пытаетесь унизить мою дочь, я поняла — имею полное право.
Надежда Васильевна указала на пожелтевшие страницы с печатями.
— Роман, посмотри сам. Ваша уважаемая мама так не хотела лишних забот после твоего рождения, что в период с восемьдесят седьмого по девяносто второй год пять раз отказывалась от возможности иметь детей. От того самого работника. В документах он указан как сопровождающее лицо. Когда Степан окончательно отказался оставлять свою законную семью ради вас, вы сочинили красивую сказку про экспедицию.
Роман застыл, словно отказываясь верить собственным глазам. На его лице отразилось полнейшее недоумение. Его крупные пальцы заметно подрагивали, когда он переворачивал старые страницы. Почерк сотрудника медучреждения читался четко. Там были даты, подписи и фамилия человека, который забирал Тамару Ильиничну. Фамилия человека, который всю жизнь чинил проводку в их подъезде.
— Это фальшивка! — сорвалась на крик свекровь. — Эта женщина просто завидует нашей семье! Роман, немедленно убери это! Мне нехорошо! Дышать нечем!
Она схватилась за ворот платья, прикрыла глаза и тяжело села на стул, показывая, что ей стало плохо. Раньше при малейшем намеке на недомогание матери Роман вскакивал и суетился вокруг неё. Но сейчас он не двинулся с места.
Он поднял глаза на мать. В его взгляде больше не было привычного согласия со всем. Только тяжелое разочарование человека, которого долго обманывали.
— Прекрати это представление, мама, — глухо произнес Роман. — Я вижу печати. Я вижу твою подпись на документах. Я узнаю фамилию Степана Геннадьевича.
Тамара Ильинична резко выпрямилась. От её слабости не осталось и следа.
— Да! Это правда! — выплюнула она с такой злобой, что Дарья инстинктивно отодвинулась. — И что с того? Я хотела, чтобы ты рос сыном героя! Чтобы ты не знал, что твой родитель — обычный рабочий! Я отдала тебе всё!
— Нет, мама, — Роман аккуратно закрыл папку. — Ты сделала это только для себя. Тебе нравилось быть в центре внимания и казаться идеальной. И тебе очень нравилось задевать Дарью, чтобы на её фоне чувствовать свою власть надо мной. Ты всю жизнь возвышалась за наш счёт.
Он встал, подошел к жене и крепко взял её за руку. Его ладонь была холодной.
— Восемь лет я позволял тебе плохо относиться к моей семье, потому что не хотел тебя расстраивать. Я ошибался. Прости меня, Дарья.
Роман повернулся к матери.
— Уходи.
— Что?! — Тамара Ильинична подалась вперед. — Ты просишь мать уйти с праздника из-за этой…
— Уходи, — голос Романа прозвучал так жестко, что свекровь вздрогнула. — Праздник закончен. Мне нужно многое обдумать. И я не хочу сейчас видеть человека, который лгал мне сорок лет.
Тамара Ильинична нервно схватила со стола свою сумочку. Она злобно посмотрела на Дарьину мать, затем на саму Дарью, гордо подняла голову и быстрым шагом направилась к выходу. Двери закрылись за ней с глухим стуком.
Надежда Васильевна аккуратно убрала бумаги обратно в сумку и посмотрела на зятя.
— Прости, Роман, что это произошло сегодня. Но это нужно было сделать сейчас. Иначе это мешало бы вам жить дальше.
Остаток вечера они провели дома, сидя на кухне. Дарья заварила травяной чай. Никто не включал свет, хватало небольшого светильника над плитой. Роман сидел, ссутулившись над кружкой, и долго смотрел в одну точку.
— Сорок лет вранья, — хрипло произнес он, нарушив молчание. — Я поеду к нему завтра. Он ведь до сих пор работает в старом районе. Я должен посмотреть ему в глаза.
Утром город встретил их ветром и мелким дождем. Капли стекали по стеклу автомобиля, пока Роман вел машину по знакомым улицам. Старые дома выглядели хмуро. Воздух был пропитан сыростью асфальта и мокрой земли.
Степан Геннадьевич находился во дворе дома. Пожилой, но всё ещё крепкий мужчина в рабочей куртке сосредоточенно менял доски на детской скамейке. У него были точно такие же, как у Романа, черты лица и густые брови.
Роман остановился в нескольких шагах. Мужчина обернулся, вытирая руки о кусок ткани.
— Вы Степан Геннадьевич? — спросил Роман.
Старик прищурился. Секунду он просто разглядывал стоящего перед ним высокого мужчину, а затем его плечи опустились. Ткань выпала из его рук на землю.
— Роман… — выдохнул он. В его глазах мгновенно появилась влага. — Узнал всё-таки. Тамара Ильинична призналась?
— Нет. Сами выяснили.
Степан Геннадьевич сел на только что прикрученную доску, не обращая внимания на сырость.
— Я ведь каждый день за тобой наблюдал, пока ты рос, — тихо заговорил старик, разглядывая свои натруженные ладони. — Как ты в школу пошел, как на велосипеде катался. А подойти не смел. Тамара Ильинична запретила. Сказала: только сунься — я твоим близким всё расскажу, жизнь испорчу. Я и отступил. Побоялся я, Роман. Всю жизнь с этим живу. Понимаешь?
Роман стоял молча, глядя на человека, который был его отцом. На душе было тяжело, но вместе с тем приходило облегчение. Все тайны раскрылись, осталась только реальность.
— Я не уверен, что мы сможем часто общаться, — прямо сказал Роман. — Но я должен был вас увидеть. Чтобы эта ложь наконец закончилась.
В этот момент со двора раздался громкий женский голос.
— Не смей! Отойди от него немедленно!
По лужам бежала Тамара Ильинична. У неё растрепались волосы, а пальто было накинуто впопыхах. Она явно следила из окна, ожидая этого визита.
— Роман, пойдём отсюда! — она попыталась схватить сына за рукав. — Он тебе никто! Он бросил нас! А ты, — она с яростью повернулась к Степану Геннадьевичу, — ты всё испортил!
— Вы сами всё испортили, Тамара Ильинична, — спокойно произнес Роман. Он аккуратно освободил свою руку. — Вы придумали целый мир из вранья и заставляли других в него верить. Больше этого не будет.
Он подошел к Дарье, которая всё это время стояла у машины, обнял её и посмотрел жене в глаза.
— Поехали домой, Дарья. В наш настоящий дом.
— Роман! Ты не оставишь меня! — кричала им вслед Тамара Ильинична, но её голос уже терялся в шуме дождя.
Они шли к машине, оставляя позади старый двор и чужие секреты. Дарья чувствовала, как уверенно муж прижимает её к себе. Впереди их ждало много разговоров, но одно Дарья знала точно: больше никто и никогда не назовет её «временной женой».
