— Окна к воскресенью чтоб блестели. У нас центральная улица, пыль. И сервиз отполируй — я в прошлый раз пятно видел на молочнике.
Надежда сняла с холодильника листок под магнитом-ромашкой. Тридцать один пункт, пронумеровано, синей ручкой. Игорь стоял в дверях кухни, застёгивал часы на ремешке, не глядя на неё.
— В воскресенье приёмка. Пройдусь, проверю. И чтоб всё по списку, а не как в тот раз.
Дверь хлопнула. На лестничной площадке щёлкнул лифт.
Надежда положила листок на стол рядом с чашкой. Первый пункт — «полы во всей квартире, влажная». Двенадцатый — «холодильник разморозить, протереть уплотнитель». Девятнадцатый — «сервиз, 23 предмета, замшей, до блеска». Двадцать шестой — «плинтусы».
Она допила чай. Чашку сполоснула, поставила на сушилку. Взяла ведро.
Так было каждый день четыре года.
Список появился не сразу. Сначала были просьбы. Потом — «ну ты же дома, тебе не сложно». Потом Игорь купил на кухню магнитную доску, но доска ему не понравилась — «стирается, не докажешь». И перешёл на бумагу. Каждое утро — новый листок под ромашкой. Синей ручкой, всегда синей.
— У каждого своя работа, — говорил он. — Я зарабатываю. Ты держишь дом. Нормальное разделение, как у людей.
Держать дом — это было девяносто квадратов на седьмом этаже, кирпич, вид на проспект. Игорь любил повторять гостям: «моя крепость». И ещё любил: «мой дом — мои правила». Квартиру брали в ипотеку восемь лет назад, первый взнос — деньги от продажи Надиной комнаты в общежитии гостиничного типа, четыреста тысяч. Игорь про это не вспоминал. А Надежда — вспоминала, но молчала.
Сервиз был не его и не её. Прабабкин, серебряный, кофейный, двадцать три предмета — достался Игорю от бабушки вместе с присказкой «фамильное, беречь». Полировать полагалось раз в неделю, замшей, каждую ложечку отдельно. Двадцать три предмета. Полтора часа, если не отвлекаться.
В понедельник Надежда протёрла сервиз. Во вторник помыла окна — в зале три створки, на кухне две, все с внешней стороны, на седьмом этаже, свесившись через раму. В среду снова окна — «через день, у нас пыль». В четверг холодильник и плинтусы.
А в пятницу утром, проводив мужа, она не взяла ведро.
Она села за стол, открыла ноутбук и дописала резюме. Бухгалтер, десять лет стажа до декрета, который так и не случился. В школу через два двора требовался человек на полставки — расчёт зарплаты, табели. Она отправила отклик ещё неделю назад. В пятницу пришёл ответ: «Приходите в понедельник, оформим».
Потом она открыла второе письмо. Клининговая компания «ЧистоДом», прайс-лист, который она запросила от имени «частного заказчика, квартира 90 м²». Аккуратная таблица. Мытьё окон — за створку. Генеральная уборка — за метр. Полировка серебра — почасовая, «изделия сложной формы — коэффициент 1,5».
Надежда распечатала прайс. И достала листок Игоря — не сегодняшний, а тот, что покрупнее, воскресный, с «приёмкой». Тридцать один пункт.
Она села считать.
В субботу вечером Игорь принёс с работы палку сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке и бутылку чего-то в подарочной коробке — премию, видно, дали. Кинул колбасу на стол.
— Завтра приёмка. Не проспи. Пройдусь с утра, часиков в десять.
— Хорошо, — сказала Надежда.
— И это. Мать в воскресенье заедет к обеду. Ты ей покажи, как окна вымыла. Она любит, чтоб по-человечески.
— Заедет?
— Ну а что такого. Мать имеет право посмотреть, как сын живёт.
Свекровь, Тамара Петровна, приезжала «посмотреть» примерно раз в месяц. Проводила пальцем по верху шкафа, по багету, по холодильнику сверху. Находила. Всегда что-то находила.
— Надюш, а плинтус за диваном? — говорила она, не наклоняясь, просто зная, что там. — Игорёчек ведь в чистоте вырос. Я его в стерильности держала.
Игорёчек. Так она его называла и в сорок два.
В воскресенье Надежда встала рано. Заварила кофе. Поставила на стол две чашки — из того самого сервиза, серебряные, начищенные до зеркала. А посередине стола положила лист.
Не свой список дел. Его список. Тридцать один пункт, синей ручкой, его почерком. Только теперь напротив каждого пункта стояла цифра. Красной ручкой.
Окна, за створку — по прайсу «ЧистоДома». Полы, за метр. Сервиз — почасовая, коэффициент полтора, «изделия сложной формы». Холодильник. Плинтусы. Каждый пункт — с ценой.
А внизу, крупно, красным:
«Итого за месяц по рыночным расценкам: 68 400 руб.»
И ниже, ровным почерком:
«С понедельника выхожу на работу. Полставки, школьная бухгалтерия. Домашние обязанности делим пополам по новому списку — либо нанимаем клининг по этому прайсу, оплата из общего бюджета. Выбирай.»
Игорь вышел на кухню в десять, в спортивных штанах, с телефоном в руке. Увидел чашки. Хмыкнул — приёмка, значит, старалась. Сел. Взял лист.
Читал он долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать тридцать одну строчку.
Потом засмеялся.
— Это что за самодеятельность?
— Смета, — сказала Надежда. — За твой список. По рыночным ценам.
— Шестьдесят восемь тысяч? — Он покрутил лист. — Ты серьёзно? Надь, ты вообще… Ты дома сидишь. Это твоя работа. За что тут платить?
— За то же, за что платят клинингу. Я узнавала. Прайс сверху.
Он перевернул лист, глянул на прайс «ЧистоДома», отбросил.
— Слушай. Я зарабатываю. Я плачу ипотеку. Я содержу семью. А ты мне тут бухгалтерию развела. — Он постучал пальцем по столу. — Это мой дом. Мои правила. Не нравится разделение — так и скажи.
— Я и говорю. Не нравится.
— Ой, всё. — Он махнул рукой. — Наработаешься за месяц в своей школе — прибежишь обратно. Полставки. Копейки. — Он встал, взял из холодильника сок. — А дом-то никуда не денется. Кто мыть будет? Клининг за шестьдесят восемь? Ага. Из моих денег.
— Из общих, — сказала Надежда. — В браке всё общее. И первый взнос за эту квартиру был мой. Четыреста тысяч. Ты их как-то легко забыл.
Игорь замер с пакетом сока в руке. На секунду.
— Ну началось. Двадцать лет назад дело было.
— Восемь.
Он поставил сок. Открыл рот, закрыл.
В дверь позвонили. Тамара Петровна.
Свекровь вошла, поставила у порога сумку с гостинцами, повела носом, будто принюхиваясь к чистоте. Прошла в кухню. Увидела на столе кофе в серебряных чашках, лист посередине.
— О, приёмка идёт? — Она улыбнулась. — Игорёчек, ну как невестка, справляется?
Игорь молчал.
Тамара Петровна взяла лист. Надела очки, что висели на цепочке. Прочитала. Улыбка сползла.
— Это что? Это ты мужу счёт выставляешь? За то, что в его квартире живёшь?
— Первый взнос был мой, — сказала Надежда ровно. — Но речь не про это. Речь про список.
— Про какой список? — Свекровь потрясла бумагой. — Он тебе дом дал, а ты полы мыть не хочешь? Я вот всю жизнь Игорёчку и стирала, и гладила, и полы, и никто мне смету не писал! Женщина должна дом держать!
— Держала. Четыре года. — Надежда отпила кофе. — Теперь буду держать половину. Вторую половину — Игорь. Или клининг.
— Да какая работа! Полставки в школе! — Тамара Петровна фыркнула. — Сидела бы, не позорилась. Детей нет, времени вагон — что тебе, тяжело окна протереть?
Вот тут Надежда поставила чашку. Не резко. Просто — поставила, и рука на секунду задержалась на ручке. Детей нет. Про декрет, который не случился, про два выкидыша, про врача, который разводил руками — Тамара Петровна знала. И всё равно.
— Детей нет, — повторила Надежда тихо. И замолчала на один вдох.
Потом убрала руку с чашки.
— Времени, говорите, вагон. Тогда пусть Игорь возьмёт из этого вагона половину. Ему тоже не тяжело будет. Он же в стерильности рос.
Свекровь задохнулась.
— Игорь! Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
Игорь смотрел в стол. У холодильника, разглядывал магнит-ромашку так внимательно, будто видел впервые.
— Мам, — выдавил он наконец. — Ну хватит. Разберёмся сами.
— Сами они! — Тамара Петровна бросила лист на стол. — Я тебе говорила, кого берёшь? Говорила. Из общаги девка, ни кола ни двора, а гонору!
— Комнату в общаге я продала, чтобы твой сын въехал в эту квартиру, — сказала Надежда. — Четыреста тысяч. Первый взнос. Хотите — покажу договор купли-продажи, он у меня лежит. И выписку со счёта, куда деньги пришли и откуда ушли.
Тишина.
Тамара Петровна открыла рот. Посмотрела на сына. Сын смотрел на магнит.
— Ну знаете, — сказала свекровь, и голос её вдруг стал не обиженным, а звонким, злым, на одну фразу. — Я в такой дом больше ни ногой.
— Как вам угодно, — сказала Надежда.
Свекровь схватила сумку и ушла, не разувшись обратно — она уже была обута. Дверь хлопнула так, что задребезжали серебряные чашки на столе.
Игорь наконец отлип от холодильника.
— Ну ты довольна? Мать выгнала.
— Я её не гнала. Она сама сказала — ни ногой.
Он сел. Взял лист со сметой, посмотрел ещё раз. Засмеялся снова — но уже жиже.
— Ладно. Хочешь на работу — иди. Полставки. Погляжу я на тебя через месяц. Дом-то на ком?
— На нас. По новому списку. — Надежда достала из ящика второй лист, чистый, разлинованный на две колонки. Слева — «Игорь». Справа — «Надежда». — Окна — ты. Полы — я. Сервиз — ты, он твой прабабкин. Холодильник — по очереди. Я уже вписала. Ручка на столе.
Она встала. Взяла сумку.
— Мне в понедельник к восьми. Пойду вещи на работу соберу.
В понедельник она вышла на работу.
Квартиру перестало держать сразу, как только за неё перестали держаться в одиночку. Игорь первую неделю стоял на принципе. «Мужик окна мыть не будет» — сказал он в среду. Окна остались грязными. На центральной улице, с пылью, они грязнели быстро.
К пятнице на кухне скопилась посуда. Надежда мыла свою, после себя. Игоря — не трогала. Он сначала не заметил. Потом заметил. Взял тарелку из раковины, посмотрел, поставил обратно.
— Ты чего мою тарелку не помыла?
— Она в твоей колонке. Посуда после ужина — по очереди. В среду была твоя. Ты не помыл — она и стоит.
— Я с работы уставший прихожу!
— Я тоже с работы. Полставки, но каждый день. — Надежда достала из сумки контейнер. — Ужин я себе сготовила. Тебе — в той же колонке. Хочешь — готовь, хочешь — заказывай. Из общего можно.
Через две недели Игорь заказал клининг. Сам, не сказав. Надежда узнала, когда пришла девочка в форме «ЧистоДома», с прайсом наперевес.
— Мужчина вызывал, — сказала девочка. — Окна, полы, санузел. И вот тут написано — серебро полировать. Двадцать три предмета? У нас коэффициент полтора, изделия сложной формы.
— Знаю, — сказала Надежда. — Прайс я и запрашивала.
Клининг обошёлся в четыре двести за разовую. Игорь заплатил с карты. Через неделю вызвал снова — квартира на центральной улице зарастала быстро. Ещё четыре двести.
— Дорого, — буркнул он за ужином, который заказал в доставке.
— По прайсу, — сказала Надежда. — Я предупреждала. Шестьдесят восемь в месяц по расценкам. Или пополам. Ты выбрал клининг.
Сервиз клининг полировать отказался — «серебро сложное, боимся поцарапать, это отдельный мастер и дорого». Так что прабабкин кофейный сервиз, двадцать три предмета, встал на полке пыльный. Тамара Петровна не звонила — держала слово, ни ногой.
Через месяц Игорь сидел напротив Надежды за столом, на котором стоял его ноутбук с выпиской по карте. За месяц — четыре вызова клининга, две доставки еды почти каждый вечер. Он листал траты и мрачнел.
— Слушай, — сказал он. — Давай так. Наймём твою эту клининговую на постоянку. Раз в неделю пусть ходят. А ты… ну, вернёшься к нормальной жизни. Уволишься. Дома будешь.
— К нормальной, — повторила Надежда.
— Ну да. Как раньше. Мне так спокойнее было.
— Тебе. Спокойнее. — Она закрыла его ноутбук. — А мне спокойнее, когда у меня своя карта, своя зарплата и своя колонка в списке. Клининг раз в неделю — можно. Из общего. Но я не увольняюсь.
— Надь, ну какие деньги там, в школе…
— Двадцать восемь тысяч. За полставки. Как раз клининг твой оплатить и ещё останется. — Она встала. — А сервиз ты сам полируй. Он твой прабабкин. Замша в ящике, где всегда лежала.
Прошло ещё три недели.
Про свекровь Надежде рассказала Лариса — заведующая столовой в школе, у которой сват когда-то с Тамарой Петровной в одном доме жил. Тамара Петровна теперь всем во дворе жаловалась, что сын совсем от рук отбился, живёт как холостяк, в квартире грязь, а невестка «на работу устроилась, представляешь, вместо мужа». Двор сочувственно кивал и за спиной посмеивался.
Игорь клининг на постоянку так и не оформил — жаба задушила на абонемент. Вызывал по разу, когда совсем зарастало. Между вызовами ходил по нечистому полу и злился.
А сервиз он в итоге взялся полировать сам. Надежда как-то в воскресенье вышла на кухню и застала картину: муж сидит за столом, перед ним разложены двадцать три серебряных предмета, в руке замша. Полирует ложечку. Хмуро. Долго. И, наклонившись, видит на молочнике пыль — ту самую, за которую четыре года пилил её. Только теперь пыль была с его стороны тряпки.
Он поднял голову.
— Ты не будешь помогать?
— Он твой прабабкин, — сказала Надежда. — Фамильный. Беречь.
Она налила себе кофе. В обычную кружку, не в серебряную. Серебро пусть он сам.
На столе лежала её рабочая папка — табели за месяц, надо сдать во вторник. Она открыла папку, достала ручку. Синюю. Ту самую, которой раньше он писал списки, а теперь она писала табели.
Проверила первую строчку. Поставила галочку.
