Лариса вернулась из командировки на день раньше. Дверь открылась легко, в квартире пахло жареным мясом и чужими духами. На столе горели свечи, которые она не покупала.
Лариса толкнула дверь ключом и сразу поняла: что-то не так. Запах. Не тот, к которому она привыкла за одиннадцать лет.
В квартире пахло жареным мясом, розмарином и чем-то сладковатым, цветочным. Духи. Не её духи.
Она поставила дорожную сумку у порога, не разуваясь. Куртку не сняла. Стояла в коридоре и слушала.
Из кухни доносился негромкий смех. Женский. И голос Глеба, мягкий, обволакивающий. Таким голосом он разговаривал с ней лет семь назад, когда ещё старался.
Командировка должна была закончиться в пятницу. Лариса уехала в Нижний Новгород на четыре дня, сдавать проект по вентиляции торгового центра. Всё пошло быстрее, чем планировали. Заказчик подписал акты в среду после обеда, и она успела на вечерний поезд.
Позвонить Глебу не стала. Хотела сделать сюрприз. Купила на вокзале его любимый козинак, тот, в зелёной упаковке, с кунжутом. Ехала и представляла, как он обрадуется.
Поезд пришёл в девять вечера. От вокзала до дома двадцать минут на такси. Всю дорогу она улыбалась, глядя в тёмное окно машины, где мелькали фонари и мокрый асфальт.
А потом открыла дверь.
Лариса сделала три шага по коридору. Ботинки оставляли мокрые следы на ламинате. Она остановилась у поворота в кухню и заглянула.
Стол был накрыт белой скатертью. Той самой, льняной, которую она покупала на годовщину и доставала дважды в год. Две свечи в керамических подсвечниках горели ровным жёлтым пламенем. Два бокала с красным вином. Тарелки с мясом, зеленью, чем-то похожим на ризотто.
Глеб сидел спиной к ней. Напротив, лицом к двери, но не видя Ларису за углом, сидела женщина. Тёмные волосы до лопаток, бордовый свитер, серёжки-капельки. Она смеялась, запрокинув голову, и Глеб тянулся через стол, чтобы подлить ей вина.
На спинке пустого стула висел бордовый шарф. Тонкий, шёлковый. Лариса такие не носила.
Пальцы сами сжали ручку сумки. Она отступила назад, в темноту коридора, и прижалась спиной к стене.
Первая мысль была: уйти. Закрыть дверь тихо, спуститься вниз, вызвать такси. Уехать к маме. Или к Нине. Или в гостиницу. Куда угодно.
Вторая мысль: нет.
Третья: он использовал мою скатерть.
Именно это почему-то задело сильнее всего. Не женщина, не свечи, не смех. Скатерть. Она гладила её утюгом с паром, складывала аккуратно, убирала в нижний ящик комода. Берегла.
— Ещё немного? Тут на донышке осталось.
Это Глеб. Его голос звучал так близко, что Лариса вздрогнула.
— Давай. Ты потрясающе готовишь, я и не знала.
— Рецепт из интернета. Ничего сложного.
— Скромничаешь.
Она слышала, как он встал, как открыл холодильник, как хлопнула дверца. Звякнула бутылка о край бокала. Всё это происходило в трёх метрах от неё, за стеной, в её кухне, с её посудой.
Лариса опустила взгляд. На полу у двери стояли чужие ботинки. Замшевые, бежевые, на невысоком каблуке. Размер, на глаз, тридцать седьмой. У Ларисы тридцать девятый.
Она посмотрела на свои мокрые ботинки. На грязные следы по коридору. И поняла: они увидят. Когда она выйдет из кухни и пойдёт его провожать, она увидит следы.
Можно вытереть. Можно снять ботинки прямо сейчас, носки не оставят следов, тихо уйти и ни о чём не знать до завтра.
Но Лариса не стала вытирать.
Она стояла в коридоре семь минут. Может, восемь. Время считала по ударам собственного пульса в ушах.
Они разговаривали о работе. Женщина что-то рассказывала про отчёт, про начальника, про конференцию в Казани. Глеб поддакивал, задавал вопросы, смеялся в нужных местах. Лариса знала эту его манеру: он всегда умел слушать чужих женщин лучше, чем свою.
Она вспомнила, как неделю назад попросила его починить кран в ванной. Он кивнул, не отрываясь от телефона. Кран до сих пор капал.
А тут ризотто. Свечи. Льняная скатерть.
Из кухни потянуло сигаретным дымом. Глеб не курил при Ларисе уже два года. Бросил, сказал он тогда. Она поверила, хотя от куртки иногда пахло.
— Можно у тебя на балконе?
— Конечно. Только дверь не закрывай до конца, замок заедает.
Лариса знала про замок. Она просила его вызвать мастера в октябре. Он забыл.
Женщина встала. Лариса услышала шаги, скрип балконной двери, щелчок зажигалки. Глеб остался на кухне. Она слышала, как он убирает тарелки.
Сейчас.
Лариса сняла ботинки, поставила их рядом с бежевыми. Босиком прошла в кухню.
Глеб стоял у раковины с тарелкой в руках. Рукава синей рубашки закатаны до локтей. На запястье часы, которые она подарила на тридцатипятилетие.
Он повернулся на звук и замер. Тарелка чуть не выскользнула.
— Лара?
Она не ответила. Смотрела на стол. Одна свеча уже догорала, воск стёк на скатерть и застыл белой кляксой. Вторая ещё горела ровно.
— Ты… Ты же в пятницу должна была.
— Проект сдали раньше.
Она сказала это спокойно. Ровно. Как будто пришла и застала его за мытьём посуды после обычного ужина.
Глеб поставил тарелку в раковину. Вытер руки полотенцем. Тем самым, с вышитыми маками, которое Лариса привезла из Суздаля.
— Это коллега. С работы. Мы…
— Я слышала.
— Что слышала?
— Всё.
Он открыл рот и закрыл. На балконе послышался стук. Балконная дверь приоткрылась, и в кухню вошла та женщина.
Она была выше, чем показалось Ларисе из коридора. Метр семьдесят примерно. Худая, с узкими плечами и длинной шеей. Серёжки-капельки блеснули при свете свечи.
Женщина увидела Ларису и остановилась. Сигарета ещё дымилась в её пальцах.
— Ой.
Только «ой». Ничего больше.
Трое стояли на кухне, и никто не двигался. Свеча потрескивала. За окном проехала машина, фары мазнули по потолку и исчезли.
Лариса перевела взгляд с женщины на Глеба. Он побледнел, и вена на виске пульсировала заметно. Она знала этот признак: так бывало, когда он злился или боялся. Или когда врал.
— Как зовут?
Это Лариса спросила у женщины, не у него.
— Вика.
— Давно?
Вика посмотрела на Глеба. Он молчал.
— Три месяца, — сказала Вика.
Три месяца. Лариса прикинула: апрель, май, июнь. В апреле Глеб начал ходить в спортзал. Она ещё порадовалась. Подумала, взялся за себя.
— Вы можете одеться и уйти, — сказала Лариса. Голос был ровный. Она сама удивилась, насколько ровный.
Вика затушила сигарету о блюдце, которое стояло на подоконнике. Блюдце было из сервиза Ларисиной бабушки. Голубое, с золотой каймой.
— Мне жаль, — сказала Вика.
— Не надо. Просто уходите.
Вика прошла мимо, не глядя на Глеба. Из коридора послышался шорох, стук каблуков, щёлкнул замок. Дверь закрылась тихо.
Лариса села на стул. На тот, где висел бордовый шарф. Шарф она сбросила на пол.
Глеб сел напротив. Между ними стоял стол с остатками ужина, двумя бокалами и догоревшей свечой.
— Лара, послушай.
— Нет.
— Это не то, что ты думаешь.
Она посмотрела на него. Долго. Он не выдержал, отвёл глаза.
— Это ровно то, что я думаю. Ты накрыл стол. Льняной скатертью. Зажёг свечи. Приготовил ужин, который за одиннадцать лет ни разу не готовил мне.
— Я тебе готовил.
— Пельмени. Ты варил пельмени, Глеб. Из пачки.
Он потёр переносицу. Привычка, которую она раньше находила трогательной.
— Мне нечего сказать, — произнёс он.
— Вот и не говори.
Она встала, подошла к столу и задула вторую свечу. Тонкая струйка дыма поднялась вверх и растворилась. Запах горелого фитиля смешался с розмарином и чужими духами.
В ванной капал кран. Лариса стояла перед зеркалом и смывала макияж. Руки работали автоматически: ватный диск, мицеллярная вода, ещё один диск. Лицо в зеркале казалось чужим. Не потому что заплаканное. Она не плакала. Просто лицо было пустым.
Кап. Кап. Кап.
Кран отсчитывал секунды. Она слушала этот звук четыре месяца и каждую неделю напоминала. Глеб обещал. Кивал.
Лариса закрутила кран сильнее. Капать не перестало.
Она вышла из ванной. Глеб сидел в гостиной на диване, уставившись в выключенный телевизор. Руки на коленях, спина прямая.
— Где ты будешь спать? — спросила Лариса.
— В смысле?
— Ты не будешь спать в нашей спальне.
Он кивнул. Встал, достал из шкафа плед и подушку. Движения были медленные, осторожные, как у человека, который боится сделать лишний шум.
Лариса закрыла дверь спальни. Легла поверх покрывала, не переодеваясь. В джинсах и свитере, только ботинки остались в коридоре.
Потолок был белый. Трещина в углу, которую Глеб обещал заделать прошлым летом, расползлась ещё на пару сантиметров.
Утро пришло серое, влажное. Лариса проснулась в шесть, хотя будильник стоял на семь. Тело ломило, будто она не спала, а разгружала вагоны.
На кухне было чисто. Глеб убрал всё: скатерть, свечи, тарелки, бокалы. Стол стоял голый. На нём только солонка и перечница.
Кофеварка была включена. Кофе уже сварен. Рядом стояла её любимая кружка, зелёная, с отколотым краем.
Она не стала пить.
Глеб появился через минуту. Одет, побрит, круги под глазами.
— Доброе утро.
Лариса не ответила. Достала из шкафа другую кружку, белую, без сколов. Налила себе кофе.
— Мне нужно время, — сказала она, не поворачиваясь.
— Сколько?
— Не знаю. Может, много.
Он стоял в дверном проёме, и она чувствовала его взгляд затылком. Тяжёлый, виноватый.
— Я могу пожить у брата, — сказал Глеб.
— Можешь.
Он ушёл собирать сумку. Лариса пила кофе маленькими глотками и смотрела в окно. Во дворе женщина выгуливала рыжего спаниеля. Собака тянула поводок к луже, женщина не пускала. Обычное утро. Обычный двор.
Внутри было тихо. Не пусто, а именно тихо. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и ещё не решили, что поставить.
Глеб собрался за двадцать минут. Сумка спортивная, синяя, с логотипом зала, в который он начал ходить в апреле. Лариса посмотрела на эту сумку и отвернулась.
— Ключи оставить?
— Оставь.
Он положил ключи на полку у зеркала. Рядом лежал козинак в зелёной упаковке. Лариса забыла его в кармане куртки, и он выпал, когда она снимала ботинки ночью.
Глеб посмотрел на козинак. Потом на неё.
— Это мне?
— Было тебе.
Он кивнул. Не взял. Дверь закрылась, и в квартире стало тихо. По-настоящему тихо.
Лариса подняла козинак, повертела в руках. Кунжутные зёрна просвечивали сквозь упаковку. Она положила его обратно на полку.
В ванной продолжал капать кран.
Позвонила Нина в обед. Подруга двадцать лет, институтская ещё.
— Привет, ты когда из Нижнего? Давай в субботу ко мне, пирог испеку.
— Я уже дома.
— О, быстро! Всё хорошо?
Лариса помолчала. За эти секунды тишины Нина поняла всё. Она всегда понимала.
— Приехать?
— Нет. Не сейчас.
— Он?
— Да.
— Ясно. Я буду на телефоне. В любое время. Хоть в три ночи.
— Спасибо, Нин.
— Не за что благодарить, дурёха.
Лариса положила телефон и прижала ладони к лицу. Ладони были горячие. Лицо было холодное.
Она просидела так минут пять. Или десять. Потом встала, открыла нижний ящик комода и достала скатерть. Льняную, белую, с кремовой каймой.
Скатерть пахла лавандой. Лариса стирала её с кондиционером и гладила утюгом с паром. Бережно, как гладят вещи, которыми дорожат.
На ткани было пятно от воска. Белое, едва заметное. Лариса потёрла его ногтем. Воск не отходил.
Она сложила скатерть, положила обратно и задвинула ящик.
Дни потянулись странные. Не тяжёлые, не лёгкие. Пустые, но не бессмысленные. Как бланк, на котором можно написать что угодно, но ручка пока не в руках.
На работе никто ничего не заметил. Лариса чертила, считала нагрузки, отвечала на письма. Коллега Серёжа, двадцатипятилетний парень с бородой, которая росла клочками, спросил, как прошла командировка. Она сказала: нормально.
— Заказчик не придирался?
— Подписал со второго раза.
— Везёт. Мой третью неделю мурыжит.
Она кивнула и вернулась к экрану. AutoCAD мерцал голубоватым светом. Линии воздуховодов выстраивались на плане аккуратно, логично, с точными расстояниями между точками. Ей нравилось это. В чертежах всё было понятно: вход, выход, сечение, скорость потока. Никаких скатертей и свечей.
Глеб написал на второй день.
«Лара, мне надо поговорить. Пожалуйста.»
Она прочитала и не ответила.
На третий день: «Я понимаю, что виноват. Мне нужен шанс объяснить.»
На четвёртый: «Я скучаю.»
На пятый ничего.
Лариса читала эти сообщения в метро, по дороге с работы. Вагон качался, люди вокруг смотрели в телефоны, кто-то слушал музыку, и басы просачивались из наушников. Обычная жизнь. Она продолжалась, несмотря ни на что.
Нет. Не так. Она продолжалась, и это было нормально.
На шестой день позвонила свекровь. Татьяна Борисовна, шестьдесят три года, педагог на пенсии, голос как рашпиль.
— Лариса, что происходит? Глеб у Димы живёт, молчит, есть не хочет. Ты что с ним сделала?
— Татьяна Борисовна, спросите у сына.
— Я спрашиваю у тебя.
— А я прошу спросить у него.
Пауза. Лариса слышала, как свекровь дышит в трубку. Тяжело, с присвистом.
— Вы поссорились из-за ерунды какой-нибудь?
— Нет, не из-за ерунды.
— Лара, ну ты же умная женщина. Мужиков надо прощать, они как дети.
— Не все проступки детские, Татьяна Борисовна.
— Что он натворил?
— Спросите у него. Пожалуйста.
Она положила трубку. Руки немного дрожали. Не от злости, от усталия. От необходимости держать спину прямо, когда хотелось согнуться пополам.
На восьмой день Лариса вызвала сантехника. Пришёл мужичок лет пятидесяти, с усами и в клетчатой рубашке. Посмотрел на кран, хмыкнул.
— Прокладка. Менять пять минут.
— Сколько стоит?
— Пятьсот за работу, прокладку свою поставлю.
Он сделал за четыре минуты. Кран перестал капать. Тишина в ванной была оглушительной.
— Давно капал? — спросил мастер, вытирая руки тряпкой.
— Четыре месяца.
— Ну это вы зря. Вода-то счётчик крутит.
Он ушёл. Лариса стояла в ванной и слушала тишину. Ни одной капли. Труба молчала.
Она вдруг заплакала. Не из-за крана. Не из-за Глеба. Не из-за скатерти. Из-за всего сразу и ни из-за чего конкретно. Просто стояла у раковины и плакала беззвучно, и слёзы капали в раковину вместо воды.
Потом умылась. Вытерла лицо полотенцем с маками. И выбросила полотенце в мусорное ведро.
Нина приехала в субботу. Без пирога, зато с бутылкой белого вина и контейнером оливье.
— Салат вчерашний, не обессудь. Но вкусный.
Они сели на кухне. Стол без скатерти, голый. Две тарелки, две вилки.
— Рассказывай, — сказала Нина, подпирая щёку кулаком. У неё были короткие пальцы с широкими ногтями, без маникюра. И привычка смотреть в глаза так, что врать невозможно.
Лариса рассказала. Коротко, без лишних деталей. Дверь, запах, свечи, скатерть, Вика, три месяца.
Нина слушала молча. Не охала, не ахала, не говорила «какая сволочь». Просто слушала.
— Ты плакала? — спросила, когда Лариса замолчала.
— Вчера. Из-за крана.
— Из-за крана?
— Долгая история.
Нина не стала уточнять. Налила вина обеим.
— Что будешь делать?
— Не знаю. Правда не знаю. Мне не хочется орать, бить посуду, сжигать его вещи. Нет этого.
— А что есть?
— Тишина. Внутри тихо. Будто выключили радио, которое одиннадцать лет бубнило на фоне, и я впервые слышу, как звучит квартира без этого бубнения.
Нина покрутила бокал.
— Это не тишина. Это ты.
— В смысле?
— Ты себя услышала. Без него. Без его обещаний, без кранов, без пельменей из пачки.
Лариса посмотрела на подругу. Нина улыбалась, но глаза были серьёзные.
— Не торопись, — сказала Нина. — Ни в какую сторону.
Глеб приехал через две недели. Без предупреждения, как она тогда. Позвонил в дверь, потому что ключи оставил.
Она открыла. Он был в той же синей рубашке. Или в другой такой же. Лариса не могла отличить.
— Можно войти?
— Заходи.
Он вошёл, снял ботинки, прошёл на кухню. Остановился у стола. Стол стоял без скатерти, и на нём лежала стопка чертежей, ноутбук и кружка. Зелёная, с отколотым краем.
— Ты сменила полотенце в ванной, — сказал Глеб.
— Да.
— И кран починила.
— Вызвала мастера.
Он кивнул. Сел на стул. Тот самый, на котором висел бордовый шарф. Шарфа, конечно, давно не было.
— Лара, я хочу домой.
— Это сейчас не твой дом, Глеб.
Он вздрогнул. Едва заметно, но она увидела.
— Я всё испортил. Знаю.
— Знаешь. И?
— Я хочу исправить.
— Как?
Он открыл рот, закрыл. Потёр переносицу.
— Я не знаю как. Но я хочу.
— Хотеть мало.
Она стояла у окна, скрестив руки. За окном шёл мелкий дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя кривые дорожки.
— Ты одиннадцать лет не замечал текущий кран. Драную обивку на стуле в прихожей. Трещину на потолке. Меня ты тоже не замечал, Глеб. Я стала частью мебели. А для неё ты ризотто готовил.
— Это не…
— Это именно так. Можешь не объяснять. Объяснения ничего не починят.
Он молчал. Руки лежали на столе, и пальцы чуть подрагивали.
— Лара. Я идиот.
— Согласна.
— Я правда хочу…
— Глеб. Я не готова сейчас это слышать. Ни «хочу», ни «буду», ни «обещаю». Ты обещал кран починить четыре месяца. Представь, сколько весят остальные обещания.
Он опустил голову. Вена на виске пульсировала.
Он ушёл через полчаса. Ничего не решили. Ни да, ни нет. Дверь закрылась, и квартира снова стала тихой.
Лариса убрала со стола чертежи, вытерла столешницу. Постояла, глядя на голую поверхность.
Потом открыла нижний ящик комода. Достала скатерть. Развернула.
Пятно от воска всё ещё было на месте. Белое, едва заметное. Она погладила его пальцем.
Сложила скатерть обратно. Задвинула ящик.
И поставила чайник.
Неделя. Ещё одна. Лариса работала, ездила в метро, покупала продукты в магазине у дома. Готовила себе суп, гречку, иногда жарила рыбу на сковородке. Ела одна, за голым столом, и это не казалось ей грустным. Казалось нормальным.
Она перестала проверять телефон перед сном. Раньше всегда смотрела: не написал ли Глеб, не лайкнул ли что-то, не выложил ли историю. Теперь ложилась, клала телефон экраном вниз и засыпала.
Спалось странно. Крепко, но с яркими снами. В одном сне она стояла в кухне, и стол был накрыт на двенадцать человек: свечи, белые тарелки, серебряные приборы. Но за столом никого не было. И она ходила вокруг, поправляя вилки, салфетки, и не могла остановиться.
Проснулась с мокрыми щеками.
Серёжа с работы заметил первым.
— Ларис, ты похудела.
— Нет.
— Ну, щёки впали точно. Ты нормально ешь?
— Ем.
— Ладно. Просто спросил.
Он вернулся к своему монитору. Лариса посмотрела на своё отражение в экране. Серёжа был прав: лицо заострилось. Скулы стали заметнее. И что-то изменилось в глазах, она не могла понять что.
В обед вышла на улицу. Июль давил жарой, асфальт парил после утреннего дождя. У входа в бизнес-центр курила женщина в белой блузке.
Лариса остановилась.
Бордовый шарф на шее. Тонкий, шёлковый. Серёжки-капельки.
Вика.
Они узнали друг друга одновременно. Вика отвела взгляд первой, затушила сигарету и повернулась, чтобы уйти.
— Подождите.
Лариса не знала, зачем сказала это. Слово вылетело само.
Вика остановилась. Стояла вполоборота, и бордовый шарф колыхался на лёгком ветру.
— Вы знали, что он женат?
Вика посмотрела ей в лицо.
— Да.
— С самого начала?
— Да.
Лариса кивнула. Развернулась и пошла обратно в здание. Каблуки стучали по плитке ровно, твёрдо.
В лифте она прислонилась к стенке и закрыла глаза. Сердце стучало быстро, но руки были спокойные.
Вечером позвонил Глеб.
— Лара, Вика мне написала. Говорит, вы встретились.
— Случайно.
— Она работает в соседнем здании. Я не знал, что…
— Мне всё равно, Глеб.
— Я с ней больше не общаюсь.
— Мне и это всё равно.
Пауза. Она слышала его дыхание. И шум, похожий на телевизор.
— Ты меня ненавидишь?
— Нет.
— Тогда что?
— Ничего. Я просто живу без тебя. И мне нормально.
Она сказала это, и пока говорила, поняла, что это правда. Не бравада. Не месть. Не поза. Правда: ей нормально.
Глеб молчал долго.
— Ты не скучаешь?
— Скучаю. По тому, каким ты был раньше. По тому, каким ты не стал. По тому, что я себе нафантазировала за одиннадцать лет. По настоящему тебе не скучаю. Не знаю, знала ли я настоящего.
— Лара…
— Спокойной ночи, Глеб.
Она положила трубку.
В августе Лариса сделала ремонт в ванной. Не большой: заменила смеситель, повесила новое зеркало, купила полотенца. Бирюзовые, мягкие, без маков.
Трещину на потолке в спальне зашпаклевала сама. Посмотрела видео в интернете, купила шпатель и шпаклёвку. Получилось неидеально, чуть бугристо, но трещины больше не было.
Обивку на стуле в прихожей перетянула тоже сама. Выбрала ткань серо-голубую, в мелкий рисунок. Стул стал выглядеть как новый.
Каждый вечер она садилась за голый стол на кухне и пила чай. Одна. Иногда с книжкой, иногда без. Смотрела в окно на двор, на фонари, на рыжего спаниеля, которого выгуливала соседка.
Тишина в квартире перестала быть пустой. Она наполнилась звуками, которые Лариса раньше не слышала: холодильник гудел на низкой ноте, трубы иногда щёлкали, соседский ребёнок топал наверху, и это было не раздражающе, а живо.
В сентябре Глеб прислал длинное сообщение. Четыре экрана. Лариса прочитала стоя, в метро, держась за поручень.
Он писал, что ходит к психологу. Что понял, как всё запустил. Что спортзал в апреле был не ради неё, а ради себя, и он врал. Что ризотто нашёл в интернете и готовил три раза, прежде чем получилось. Что скатерть достал, потому что хотел произвести впечатление. Что ему стыдно. Что он не просит вернуться. Что просто хочет, чтобы она знала.
Лариса дочитала, убрала телефон в карман. Поезд затормозил, двери открылись. Она вышла на своей станции и пошла по переходу, и каблуки стучали в ритме, который она знала наизусть: семьдесят четыре шага до эскалатора.
Она не ответила на сообщение.
Не потому что было нечего сказать. А потому что ответ был не словами.
Октябрь. Воскресенье. Утро.
Лариса открыла нижний ящик комода и достала скатерть. Расправила на столе. Льняная, белая, с кремовой каймой. Пятно от воска на месте: белое, едва заметное.
Она поставила одну тарелку. Одну чашку. Одну вилку.
Достала из холодильника сыр, хлеб, помидоры. Сварила кофе. Налила в зелёную кружку с отколотым краем.
Села.
Свет из окна ложился на скатерть мягким пятном. Край кружки был тёплый под пальцами. Кофе пах крепко, горьковато.
Она откусила хлеб, посмотрела в окно. Во дворе было пусто. Рыжий спаниель ещё спал.
Одна тарелка, одна чашка, одна вилка.
Ларисе хватало.
