Игорь взял меня за руку над недорезанным хлебом и начал оправдываться. Я слушала и молчала: договор аренды лежал в моей сумке уже три недели. Но главного я тогда ещё не знала.
Нож застрял в буханке, когда Игорь подошёл сзади и взял меня за руку. Ладонь у него была тёплая, сухая, чуть шершавая на подушечках, и я вдруг поняла, что не помню, когда он трогал меня так в последний раз.
— Галь. Слушай. Это не то, что ты думаешь.
Я посмотрела на его пальцы поверх своих. На безымянном белела полоска от кольца, которое он две недели снимал перед работой и надевал у подъезда. Я заметила это в первые же дни. Просто молчала.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты даже не спросила, что именно.
— А ты не сказал.
Он вдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и я услышала, как у него в груди что-то свистнуло, тоненько, по-стариковски. Ему сорок шесть. Раньше этого свиста не было.
Я высвободила руку, вытащила нож из хлеба и отрезала ломоть. Тонкий, почти прозрачный. Мать в деревне так резала всегда, потому что хлеба на семерых было мало, а я за сорок лет не смогла себя отучить. Игорь над этим подшучивал. Лет двадцать назад. Потом перестал.
На плите дошли котлеты. Пахло луком, гречкой и тем сладковатым паром, который бывает только в ноябре, когда окна закрыты наглухо, а батареи включили не по погоде жарко. На подоконнике стояла герань, которую я поливала в субботу и вряд ли полила бы сегодня, если бы не привычка.
— Ты можешь сесть, — сказал он.
— Я постою.
— Галя.
— Игорь.
Мы посмотрели друг на друга. Я знала это лицо до последней морщины: две вертикальные складки у переносицы, седеющие виски, родинка над левой бровью, которую он расковырял в двадцать лет и которая с тех пор осталась чуть неровной. Лицо человека, который сейчас соврёт. Я ждала. Любопытно было, как он это сделает.
— Мне надо тебе кое-что объяснить, — сказал он. — Но не при Полине. Она сейчас придёт.
— Она придёт в девять. У неё сегодня английский.
— Тогда успеем.
— Успеем что?
Он замолчал. В коридоре щёлкнул старый холодильник, и мы оба вздрогнули, как будто кто-то вошёл.
Я узнала три недели назад, во вторник, и тоже вечером.
Куртку нужно было сдать в химчистку: на рукаве расплылось пятно от машинного масла, Игорь возился с чьей-то «Гранты» у гаражей. Я проверила карманы, потому что так учила мать. Мало ли, вдруг купюра, вдруг ключ, вдруг записка, которую потом ищут всей семьёй.
В левом кармане лежал лист, сложенный вчетверо. Договор найма жилого помещения. Московская, дом сорок один, квартира семнадцать. Наниматель: Воронин Игорь Сергеевич. Срок: одиннадцать месяцев. Сумма в месяц: тридцать две тысячи рублей.
Я прочитала дважды. Потом села на пуфик в прихожей, прямо в халате, с курткой на коленях.
Тридцать две тысячи. Это больше, чем мы платили в месяц за ипотеку, пока её не закрыли. Мы закрыли её в апреле, и тогда Игорь сказал: ну вот, Галка, теперь поживём. Я запомнила. Я тогда купила торт и свечку воткнула в самый центр, в шутку.
В правом кармане нашлась связка. Два ключа на колечке и брелок: маленькая пластмассовая рыбка, голубая, с облупившимся хвостом. У нас дома такой не было. Я подержала её на ладони. Рыбка была тёплая от его тела.
Нутром почуяла: что-то сдвинулось. Ещё до того, как поняла что именно.
Потом я встала, положила договор обратно в левый карман, ключи в правый, отнесла куртку в химчистку на углу и заплатила за срочную чистку, чтобы к пятнице было готово. В пятницу Игорь надел её и ничего не заметил.
Я никому не сказала. Ни сестре, ни маме, ни Полине. Слов для этого у меня не было, а те, что были, слишком хорошо звучали бы вслух.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я что-то скрываю, — сказал Игорь.
Он сел за стол, расстегнул куртку и снова застегнул. Он ещё не разделся. Пришёл с работы и сразу взял меня за руку, как будто боялся, что передумает, если разуется.
— Скрываешь что?
— Ничего. Я про то, что хочу рассказать сам. Понимаешь?
— Рассказывай.
— Есть одна девушка. Диана. Она у нас в отделе снабжения, недавно, с лета. У неё беда: хозяйка выгнала из комнаты, денег нет, родных в городе нет. Я помог ей снять квартиру. Сначала просто подписал договор, потому что ей одной не давали. Ну и ключи у меня оставались, на всякий случай.
— Одиннадцать месяцев, — сказала я.
Он замер.
— Что?
— Срок договора. Одиннадцать месяцев. Тридцать две тысячи.
Пауза растянулась, как жвачка. Игорь смотрел на скатерть. Узор на ней был старый, в мелкую клетку, и я знала каждую вытянутую нитку.
— Ты в карман лазила, — наконец сказал он.
— Я куртку в химчистку носила.
— Три недели назад?
— Три недели.
— И молчала три недели.
В его голосе появилось что-то новое. Обида. Он обиделся, что я молчала. Я чуть не засмеялась, и смех вышел бы нехороший, поэтому я отвернулась к плите и перевернула котлету, которую давно пора было снять.
— Мне так было удобнее, — сказала я.
— Галя, это не то, что ты думаешь. Я клянусь. Она мне как дочка почти.
— Ей сколько?
— Не знаю. Двадцать пять, двадцать шесть.
— Двадцать девять, — сказала я.
Он поднял голову.
— Откуда ты?..
Я не ответила, потому что не хотела объяснять про вторник, про автобус и про двор на Московской. Это было моё. Единственное, что за три недели принадлежало только мне.
Мы доужинали вдвоём, молча, пока не хлопнула входная дверь и в прихожей не зашуршали пакеты.
— Привет! — крикнула Полина. — Я голодная, как зверь! Мам, пап, вы чего в темноте?
— Мы не в темноте, — сказал Игорь.
Он включил верхний свет, и кухня сразу стала чужой, плоской. Полина встала в дверях с рюкзаком на одном плече. Ей шестнадцать, рост сто шестьдесят восемь, волосы собраны в хвост так туго, что у висков натянулась кожа. Она посмотрела на отца, потом на меня, потом снова на отца.
— Короче, — сказала она. — Что случилось?
— Ничего, — сказали мы одновременно.
— Ага. Классно. Очень убедительно.
Она бросила рюкзак на табуретку, достала из холодильника йогурт и села между нами, как судья. Ложку облизала, поковыряла дно. Я смотрела на её руки и думала: двенадцать лет назад эти пальцы не могли удержать погремушку, а теперь они держат нас обоих, и она об этом не знает.
— Пап, ты с работы только пришёл? Куртку не снял.
— Задумался.
— Задумался, — повторила Полина. — О чём?
— О том, что надо менять резину.
Я взяла тарелку и понесла к раковине. Вода зашумела громче, чем нужно, и я не стала убавлять.
Ночью я лежала на спине и смотрела в потолок, где от фонаря во дворе тянулась длинная ломаная тень от ветки. Игорь спал на своей половине, на боку, лицом к стене. Раньше он обнимал меня во сне. Не нарочно. Рука сама находила.
Я считала его дыхание. Вдох, пауза, выдох. Потом сбилась и начала снова.
То, что мне предстояло, было страшнее, чем знать. Знать я уже умела.
Во вторник, три недели назад, я не пошла домой.
Я вышла из химчистки, постояла на ветру, достала телефон и забила адрес в карты. До Московской было семь остановок на автобусе. Я села у окна, спиной к ходу, чтобы не видеть, как дома уходят назад. Мимо проплывала аптека, потом магазин «Всё для дома», потом остановка с мокрой лавочкой и женщиной в красном пуховике, которая ела беляш и смотрела в никуда.
Двор был типовой, пятиэтажный, с песочницей без песка и двумя рябинами. Лампочка над третьим подъездом перегорела. Я встала под рябиной, не понимая, зачем пришла, и просто смотрела на окна. В семнадцатой квартире, на четвёртом этаже, горел жёлтый свет. На балконе висели детские колготки. Детские? Нет, глупость. Просто маленькие, женские.
Минут через двадцать подъездная дверь открылась, и вышла девушка. Лёгкая куртка нараспашку, русая коса через плечо, в руке пакет из аптеки. Остановилась, достала телефон, набрала что-то. Свет от экрана упал ей на лицо: узкое, бледное, с веснушками на переносице. Она подняла голову, и я увидела, что она улыбается.
Так улыбаются, когда пишут тому, кого ждут.
У меня в кармане дрогнул мой телефон. Сообщение от Игоря: «Задерживаюсь, не ждите с ужином. Целую».
Поцелуй в конце. Он никогда раньше не ставил поцелуй в конце. Я думала: это у молодых так принято. Сейчас поняла, что это у него новое.
Девушка зашла в подъезд. Ещё минуту горела лампа на четвёртом. Потом погасла.
Я поехала домой и сварила борщ.
— И ты правда три недели жила и молчала? — Зинаида стояла у моей плиты и смотрела так, будто я рассказала, что отравила соседа. — Ты нормальная вообще?
— Не кричи.
— Я не кричу. Я констатирую.
Сестра приехала в субботу, без звонка, с пакетом мандаринов и привычкой командовать. Ей сорок девять, она старше меня на шесть лет и на тридцать сантиметров громче. Зинаида работает старшей медсестрой в районной больнице и к людям привыкла относиться как к пациентам: сначала обезболить, потом резать.
— Налей чаю, — сказала я.
— Сама налей. Ты на ногах не стоишь.
— Стою.
— Руки у тебя дрожат.
Я посмотрела на свои руки. Правда дрожали. Я сжала чашку обеими ладонями, и чай подступил к самому краю.
— Зина, он сказал, что она ему как дочка.
— Ну да. Конечно. Они все так говорят. Тридцать два года с ней живу. Нет, это не про меня. Это про Витьку из третьей хирургии, который двух жён таким образом на дочек поменял.
— Он сказал: это не то, что я думаю.
— Галка. Милая. Что это «не то»? Квартиру снял? Снял. Ключи хранит? Хранит. Целует в конце сообщений? Целует. Остальное при чём?
— Я не знаю, — сказала я. — Может, я правда что-то не так поняла.
Зинаида отставила пакет и села напротив. Лицо у неё стало другим, мягким, как у человека, который долго держал строгость и наконец устал.
— Ты не поняла, — сказала она. — Ты не хочешь понять. Это разные вещи.
Я промолчала, потому что она была права, и мы обе это знали.
В коридоре хлопнула дверь. Игорь вернулся из гаража, пахнущий маслом и холодом. Заглянул на кухню, увидел Зинаиду и остановился в проёме. Нависла такая тишина, что слышно было, как в трубе бежит вода.
— Привет, Зин.
— Здравствуй, Игорь.
— Давно приехала?
— Давно, — сказала она. — Успела всё понять.
Он кивнул, будто так и думал, прошёл мимо и закрылся в ванной. Шум воды перекрыл остальное.
— Вот, — сказала сестра. — Руки пошёл мыть. Как будто можно.
Мать позвонила вечером в воскресенье.
— Доча, ты чего голос такой? — Фаина Петровна всегда начинала с этого. Ей семьдесят один, она живёт в деревне под Калугой, держит двух кур и кошку, и телефон у неё стоит на подоконнике, потому что только там ловит. — Простыла, что ли?
— Нет, мам. Всё хорошо.
— Ой, не ври. Я тебя сорок три года знаю. Банку огурцов привезу, пока не завяла. С хреном, как ты любишь.
— Не надо, мам, далеко.
— Далеко, далеко. Всё далеко. А ты приезжай, поживёшь недельку. Игоря своего покорми и приезжай.
Я слушала её голос, и перед глазами вставала изба, печка, клеёнка на столе с вытертым до белого пятном посередине, куда всю жизнь ставили горячую кастрюлю. Мать меня никогда не спрашивала, что случилось. Она ждала. Потом кормила. И только потом говорила что-нибудь короткое.
— Мам.
— Что, доча?
— А ты бы папу простила? Если бы он ушёл к другой.
В трубке стало тихо. Слышно было, как где-то в её доме тикают ходики.
— Не ушёл бы, — сказала она. — У нас, у деревенских, ходить некуда. А прощать… Нет. Не простила бы. Но и пошла бы дальше жить, потому что корова не доена.
Я засмеялась. Впервые за три недели. Смех вышел сиплый, чужой, но настоящий.
— Приезжай, — повторила мать. — Огурцы ждут.
Игорь пришёл ко мне сам, в понедельник. Принёс розы, шесть штук, красные, на длинных стеблях, обёрнутые в хрустящую бумагу. Поставил в прихожей и стоял, не раздеваясь, пока я не вышла из комнаты.
— Это тебе.
— Спасибо.
— Галь, нам надо поговорить. Нормально. Без Зинаиды, без Полины.
— Давай.
Мы сели в комнате, друг напротив друга, на диван и в кресло, как в приёмной у врача. Он положил руки на колени, потом убрал, потом снова положил. Я смотрела на этот танец рук и ждала.
— Я виноват, — сказал он.
Фраза упала в комнату, как камень в ведро с водой. Круги пошли, но вода не выплеснулась.
— В чём?
— В том, что было. Не буду отрицать. Сначала я правда помогал. Потом… Потом всё как-то завертелось.
— Как-то.
— Не придирайся к словам.
— Я не придираюсь. Я слушаю.
Он потёр лицо ладонями. Когда убрал руки, глаза у него были красные, и мне на секунду стало его жалко. Жалость эта полоснула по мне, как бритва. Не потому что он страдал. А потому что я, пока он оправдывался, всё ещё думала про него «мой».
— Мне сорок шесть, Галя. Ты знаешь, как я живу? Работа, гараж, дом. Дом, гараж, работа. Мы с тобой последний раз разговаривали не про Полину, не про счета, не про твою маму, когда? Я не помню.
— Я тоже не помню.
— Вот. Видишь. А она слушала. Просто слушала. Смотрела, как будто я что-то значу.
— А я не смотрела.
— Ты смотрела, но не на меня.
Я молчала. Он был не совсем неправ, и это было самое мерзкое.
На журнальном столике лежал пульт от телевизора. Я взяла его, повертела, поставила на место. Ровно по краю.
— Ты хочешь уйти? — спросила я.
— Нет.
— Хочешь, чтобы я простила?
— Хочу, чтобы всё это закончилось. Я с ней порву. Скажу завтра же. Квартиру сдам хозяину, залог пропадёт, ладно, не жалко.
— Залог.
— Что?
— Ты сказал: не жалко залога. А тридцать две тысячи в месяц тебе жалко было? Откуда они брались?
Он открыл рот и закрыл. Потом сказал тихо:
— Я брал с карты. С той, что накопительная.
— Это Полинины деньги, Игорь. Мы откладывали ей на поступление.
— Я верну.
— Сколько ты взял?
— Сто сорок.
— За четыре месяца, значит.
Он промолчал. Я не сказала «значит» вслух, но оно повисло между нами, и он его услышал.
Я встала, прошла в прихожую, достала из вазы одну из роз и посмотрела на бутон. Тугой, красный, ещё нераскрывшийся. Пройдёт три дня, и края подсохнут, и лепестки станут бумажными.
— Ладно, — сказала я.
— Что «ладно»?
— Ладно. Я подумаю.
Он шагнул ко мне, и я поняла, что сейчас он захочет обнять. Я отступила на полшага. Совсем чуть-чуть. Он остановился.
— Прости меня, Галя.
— Я слышала.
И ушла на кухню, где стояла посуда после ужина и где можно было занять руки.
Мы прожили неделю как соседи по коммуналке, которые очень стараются быть вежливыми. Игорь рано вставал, приносил из магазина хлеб, который я не просила, мыл за собой кружку, чего не делал лет десять. В среду я нашла в ванной новое полотенце, мягкое, бежевое. В четверг он помыл окна. Я стояла и смотрела, как он стоит на табуретке и водит тряпкой по стеклу, и думала, что со спины он выглядит ровно так же, как двадцать лет назад, когда мы въехали в эту квартиру и он вешал шторы.
Я решила остаться. Решила окончательно, как решают подписать бумагу, не читая. Ради Полины, ради мамы, ради двадцати лет, ради банки огурцов с хреном, которую уже везли, ради ипотеки, которую мы вытянули вместе, на двух работах, на трёх кредитных картах, на моих ночных отчётах, пока он разгружал фуры в первые годы. Всё было записано в тетрадь памяти, и тетрадь эта весила больше, чем одна его провинность.
Именно так я думала. Или хотела так думать.
В пятницу утром Полина спросила за завтраком:
— Мам, вы помирились?
— Мы не ссорились.
— Ну да. Конечно. Я просто так спросила.
— Ешь кашу.
— Я ем. — Она ковыряла ложкой овсянку и смотрела куда-то мимо. — Знаешь, у нас в классе у Катьки родители разошлись в прошлом году. Она говорит, самое страшное было не когда они кричали. А когда перестали.
Я поставила чашку на стол. Осторожно, чтобы не стукнуть.
— Мы не перестали.
— Нет, — сказала она. — Не перестали. Вы просто всё время тихие. Это хуже.
Она встала, поцеловала меня в макушку, быстро, неловко, как делает только подросток, у которого от нежности свербит в груди, и убежала в школу.
Я осталась сидеть над недопитым чаем.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Когда он дрогнул, я сначала решила, что это Игорь пишет с работы. Перевернула. Незнакомый номер.
— Алло.
— Здравствуйте. — Голос был тонкий, чуть севший, с придыханием, как у человека, который перед этим долго репетировал. — Это Галина? Вы меня не знаете. Меня зовут Диана. Мне очень нужно с вами поговорить. Пожалуйста. Я не про то, что вы думаете. То есть, наверное, про то. Простите.
Я поставила чашку на стол. Пальцы сами нашли край скатерти и сжали.
— Где?
Мы встретились в кафе возле рынка, в субботу, в два часа. Я пришла раньше и села у окна, спиной к стене, чтобы видеть вход. На столе стояла бумажная салфетница и крошечная вазочка с одной гвоздикой, искусственной, пыльной по краю. Я протирала гвоздику взглядом, пока официантка не принесла меню.
Диана вошла в красной вязаной шапке. Остановилась на пороге, огляделась, увидела меня, и лицо у неё стало как у ребёнка, которого застали за кражей варенья. Потом подошла.
— Здравствуйте. Спасибо, что пришли.
— Садитесь.
Она села на краешек стула, не снимая куртки. Я рассмотрела её вблизи: узкий подбородок, светлые брови, на переносице веснушки, те самые. Маленькая, под метр шестьдесят. Руки она держала под столом.
— Вы будете что-нибудь? — спросила официантка.
— Чай, — сказала Диана. — Просто чай. И, наверное, булочку. Нет, не надо булочку. Я не могу есть.
— Принесите чай на двоих, — сказала я.
Когда официантка отошла, Диана вдруг расстегнула куртку. Сначала верхнюю пуговицу, потом ещё одну. Под курткой был свободный свитер, но, когда она откинулась на спинку, ткань натянулась, и я увидела.
Живот. Небольшой, округлый, ещё не такой, чтобы кто-то на улице обернулся. Но такой, что женщина, которая сама носила, узнает за секунду.
В ушах зашумело. Звук был такой, будто кто-то включил воду очень далеко и очень сильно.
— Сколько? — спросила я. Голос вышел ровный. Чужой.
— Шестнадцать недель.
Я кивнула. Взяла салфетку, развернула, сложила пополам, пополам ещё раз.
— Он знает?
— Знает. С двадцатого октября.
— То есть до того, как я нашла договор.
Диана вздрогнула.
— Вы нашли?
— Нашла. Три недели назад.
— Но тогда он сказал… — Она проглотила слюну. — Он сказал, что вы давно не вместе. Что живёте в одной квартире из-за дочери и ипотеки. Что у вас раздельные комнаты, и вы просто, ну, как соседи. Что вы сами всё понимаете и ждёте, когда Полина закончит школу.
— Мы спим в одной кровати.
Диана подняла на меня глаза, и в них была такая чистая, детская растерянность, что я отвернулась к окну. Во дворе мужик в оранжевом жилете грузил на тележку ящики с капустой.
— Он сказал, что любит меня, — еле слышно сказала она. — Что вы всё равно собираетесь расходиться, он только ждёт момента. Что он мне квартиру снял, потому что хочет, чтобы у ребёнка был нормальный дом.
— Какой дом?
— Это я у него спросила. А он сказал: ты не волнуйся, всё будет хорошо.
«Всё будет хорошо». Я внутри хмыкнула. Эту фразу в нашем доме говорил только он, и всегда в тот момент, когда хорошо уже не будет.
Официантка поставила на стол два чайника, две чашки и тарелочку с лимоном. Диана налила мне, потом себе. Руки у неё ходили ходуном, и заварка плеснула на блюдце.
— Я не за деньгами, — сказала она. — Не подумайте. И не за тем, чтобы он ушёл. Я… Я просто не хочу, чтобы вы узнали от кого-то другого. Или чтобы не узнали вообще, а потом он бы вас бросил, и вы бы не поняли почему. Я бы так не хотела. Я бы хотела, чтобы мне сказали.
— Вам сколько лет?
— Двадцать девять.
— А ему сорок шесть.
— Я знаю. Я сначала думала, это не важно.
— А теперь?
— Теперь думаю, что важно.
Я повертела чашку. На белом фарфоре было сколото донышко. Я отметила это машинально, как отмечала в доме все мелкие изъяны.
— Диана. Вы понимаете, что я вам не подруга? Что я сейчас хочу встать и уйти, и вылить вам чай на голову?
— Понимаю.
— Но не выльете.
— Не знаю.
— Не вылью, — сказала я. — Мне почему-то вас жалко.
У неё задрожали губы, и она закрыла лицо ладонями. Плечи ходили под курткой мелко-мелко. Я сидела и смотрела, как рыдает женщина, с которой мой муж провёл четыре месяца, и ничего не чувствовала, кроме тяжести в руках. Будто держала два ведра, а поставить некуда.
Я протянула ей салфетку. Ту самую, сложенную вчетверо.
Домой я шла пешком. Семь остановок, потом ещё через двор, мимо аптеки, мимо школьной ограды, на которой кто-то мелом нарисовал сердце с буквами. Дул ветер, пахло мокрой листвой и дымом из какой-то трубы. Ноги несли сами.
Знать про измену я умела. Про четыре месяца, про квартиру, про вранье. Я с этим уже жила три недели, как с больным зубом, к которому привыкаешь.
Но ребёнок. Ребёнок был новой болью, другого сорта, и у неё не было названия.
У нас с Игорем после Полины не получилось. Мы пробовали, потом перестали пробовать, потом врач сказал: ничего страшного, бывает, вы же уже родили. И мы согласились. Сделали вид, что довольны. Я даже обрадовалась, что не придётся снова вставать по ночам. Или убедила себя, что обрадовалась.
И вот теперь у моего мужа будет второй ребёнок.
У другой женщины. У двадцатидевятилетней, в красной шапке, которая не может есть булочку.
Дома пахло жареной картошкой. Игорь стоял у плиты в моём фартуке с вишнями и переворачивал на сковородке ломтики. Полина сидела за столом с учебником и грызла карандаш.
— Мам, ты где была? — спросила она. — Тут папа ужин готовит. Прикинь?
— Прикинь, — сказал Игорь. Улыбнулся так, как улыбаются, когда долго репетировали перед зеркалом. — Решил вас порадовать. Мойте руки.
Я разулась, повесила пальто и пошла в ванную. Вымыла руки, долго, под горячей водой, пока кожа не стала розовой. Потом посмотрела в зеркало. Лицо было мое, но будто накрытое тонкой плёнкой. Под глазами тени, на лбу новая складка.
Я не плакала. Я просто стояла и смотрела на неё. Женщину в зеркале, которая тридцать лет верила, что если делаешь всё правильно, то всё будет правильно.
Потом вытерла руки полотенцем, тем самым, бежевым, мягким, и вышла.
Мы поужинали втроём. Картошка вышла пересоленной. Я съела всё до последнего ломтика и попросила добавки.
Полина легла в одиннадцать, я проверила. Через стенку слышалась тихая музыка, потом она стихла.
Игорь сидел на кухне и листал телефон. Я вошла, закрыла за собой дверь и включила только маленькую лампу над плитой. Жёлтый круг упал на стол, на клеёнку, на край раковины.
Я достала из сумки три вещи. Положила рядом, одну за другой.
Лист, сложенный вчетверо. Связку с голубой рыбкой. И салфетку, на которой Диана нарисовала дату и два слова: «шестнадцать недель».
Игорь опустил телефон. Посмотрел на стол. Потом на меня. Лицо у него медленно, без звука, как пересвеченная фотография, потеряло цвет.
— Откуда это?
— Договор из куртки. Ключи оттуда же. Салфетка от Дианы.
— Ты с ней…
— Мы выпили чаю.
— Господи. Галя.
— Не надо про Господа, Игорь. Ты же говорил, что это не то, что я думаю.
Он закрыл глаза. Открыл. На скулах у него выступили красные пятна, у висков налилась жилка.
— Я хотел тебе сказать.
— Когда?
— Скоро.
— Когда ей рожать? В апреле?
— В мае.
— Прекрасно. К мае бы собрался.
Он встал, прошёлся по кухне, упёрся ладонями в подоконник и стоял спиной ко мне, плечи сгорбил. Спина у него была такая знакомая: широкая, чуть сутулая, в старой клетчатой рубашке, которую я зашивала на локте. На стекле отражалась кухня, моё лицо в жёлтом круге, и его силуэт на фоне тёмного двора.
— Я не знал, как, — глухо сказал он. — Честно. Ты же понимаешь. Если бы я пришёл и сказал, ты бы…
— Что я бы?
— Не знаю. Ушла бы. Выгнала бы.
— А ты хотел, чтобы я не знала, и всё как-то само сложилось?
— Я хотел время.
— Ты его взял. Одиннадцать месяцев. С запасом.
Он резко развернулся.
— Не надо так! Ты не знаешь, как это бывает. Ты смотришь на меня как на преступника, а я просто человек, мне сорок шесть, я запутался!
Я молчала. В кране капало. Капля, потом пауза, потом ещё капля. Каждая отдельно.
— Игорь, — сказала я. — Я знала всё. Договор. Адрес. Её. Знала три недели. Я приходила ночью в этот двор и стояла под рябиной, как дура. Знала, что ты брал деньги Полины. Мне только про живот не сказали. Но и это ты бы не сказал. Потому что сказать надо было лично, а ты умеешь только брать за руку и говорить, что я неправильно думаю.
Он сел обратно на табуретку, будто у него подрезали сухожилия.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Знаю.
— Правда.
— Знаю. Только это ничего не меняет.
— Почему?
— Потому что ты любишь не меня, — сказала я. — Ты любишь, чтобы тебя любили. А это разные вещи.
На часах было без десяти полночь, и я слышала, как за стеной скрипнула кровать. Полина, значит, не спала. Я подумала, что она слышит. Потом подумала, что пусть слышит.
— Слушай, — сказала я тише. — Давай я скажу, как будет, а ты не перебивай.
Он кивнул.
— Квартира наша. Куплена в браке, выплачена вместе. Я не буду её делить сегодня и завтра не буду. Мы с Полиной остаёмся здесь.
— Галя…
— Не перебивай. Ты переедешь на Московскую. У тебя там договор, ты за него заплатил. Живи. Хоть с ней, хоть один, мне всё равно.
— Мне не всё равно.
— Это твоё дело.
Я положила руки на стол, чтобы не дрожали. Ладони легли ровно на клетчатую скатерть, прямо в жёлтый круг.
— Полине ты будешь платить алименты, пока ей не исполнится восемнадцать. Сам, без суда, переводом на мою карту. Я посчитаю по закону, четверть от зарплаты. Накопительную карту мы закроем. То, что ты взял, вернёшь. Я составлю график.
— Конечно.
— И ребёнку Дианы тоже будешь платить. Это даже не обсуждается. Он не виноват. Ни он, ни она.
У Игоря дёрнулось веко.
— Ты это серьёзно?
— Я всё серьёзно.
— Я думал, ты захочешь…
— Я хочу спать, Игорь. Я хочу лечь и проснуться, чтобы это оказалось сном. А так не будет. Поэтому говорю, как есть.
Он долго смотрел на меня. Потом тихо спросил:
— А если я скажу, что не хочу уходить?
— Скажи.
— Не хочу.
— Ты хотел раньше. Когда подписывал. Когда ходил к ней по вторникам и четвергам. Когда снимал кольцо у подъезда. Я не знаю, когда ты начал хотеть. Но ты хотел.
Он опустил голову. Плечи его мелко задрожали, и я поняла, что он плачет. Не театрально, а по-мужски, без звука, давя в себе. Раньше я бросилась бы утешать. Сейчас сидела и смотрела на его макушку, на тонкую проплешину, которой раньше не замечала.
Я положила руку на стол. Просто положила. Не к нему. Рядом.
— Утром поговорим с Полиной, — сказала я. — Вместе. Правду, без подробностей. Она взрослая.
— Хорошо.
— Собери вещи до воскресенья.
— Хорошо.
— И ключи от этой квартиры оставь на полке.
Он поднял голову.
— Галя. Двадцать лет.
— Двадцать один в январе, — сказала я. — Я считала.
Я встала, забрала со стола договор, салфетку и рыбку. Рыбку подержала на ладони. Пластмасса была холодная. Потом протянула ему.
— Это твоё.
Он взял. Пальцы наши на секунду соприкоснулись, и я почувствовала то же самое, что в начале вечера: тепло, сухость, шершавые подушечки. Только теперь знала, что это просто руки. Человеческие. Не мои.
Полина стояла в коридоре в пижаме с мишками, босая, и держалась за дверной косяк. Я вышла из кухни и остановилась в шаге от неё.
— Слышала? — спросила я.
— Всё.
— Прости.
— Мам. — Голос у неё был ровный, но подбородок сморщился. — Не извиняйся. Это не ты.
— Иди ко мне.
Она шагнула. Уткнулась лбом мне в плечо, и я почувствовала, какая она худая, как торчат лопатки под тонкой тканью. Пахло от неё шампунем с яблоком и чем-то ещё, детским, молочным, хотя ей шестнадцать. Я погладила её по затылку, и она всхлипнула один раз, коротко, зло.
— Он дурак, — сказала она в моё плечо.
— Не надо так.
— Он дурак, мам. И я его люблю. Это ужасно.
— Нет, — сказала я. — Это нормально.
Мы стояли так долго. Потом из кухни донёсся скрип табуретки, шаги, и мимо нас, не поднимая глаз, прошёл Игорь. Остановился у двери в спальню. Потом, будто поняв, что туда нельзя, повернул к дивану в комнате. Достал из шкафа плед. Лёг, не раздеваясь.
Полина проводила его взглядом.
— Он останется до воскресенья? — спросила она.
— Да.
— Ладно.
Она выпрямилась, потёрла лицо ладонью и вдруг сказала:
— Мам, я есть хочу.
— Сейчас?
— Ага. Нервы. Давай бутерброд.
Я засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить дом. В смехе было столько всего, что на секунду закружилась голова.
— Давай, — сказала я. — Пойдём.
Игорь уехал в воскресенье утром.
Он собрал две сумки и коробку с инструментами, которую давно хотел вынести из кладовки. Полину обнял в дверях, долго, не говоря ни слова. Она не плакала, только крепко держала его за куртку, так что костяшки побелели. Потом отпустила. Он взял сумки.
— Я позвоню, — сказал он мне.
— Звони Полине.
— Тебе тоже.
— Игорь.
— Хорошо.
Он вышел. Дверь закрылась мягко, я даже не услышала замка. Только потянуло сквозняком по ногам, и в прихожей качнулись пустые вешалки.
На полке у зеркала лежали ключи. Два, на тонком колечке. Без брелка.
Я постояла, глядя на них. Потом взяла, подержала, положила в ящик комода, в самый угол, под коробку с запасными лампочками. Пускай лежат. Менять замок я не стану. Не сейчас.
В квартире стало просторно и странно, как после генеральной уборки, когда всё вроде на местах, а мебель стоит чуть иначе. Я прошла на кухню. На подоконнике дожидалась герань. Полить я её забыла, и один лист пожелтел, свернулся у края.
Налила воды. Поставила чайник.
Зазвонил телефон. Мать.
— Доча, я в вагоне. Через два часа в Москве, потом на автобус. Огурцы тебе везу.
— Мам, ты же не собиралась…
— Собиралась. Ты думала, я не слышу? Голос у тебя вчера был такой, будто ты в колодце. Встречай.
— Хорошо, — сказала я. И вдруг поняла, что в горле нет ни камня, ни пустоты. Просто тихо. Даже уютно.
Полина вошла в кухню, лохматая, в той же пижаме. Села за стол, подтянула колени.
— Бабушка едет?
— Едет.
— Круто. Она нас накормит.
— Накормит.
Я достала из хлебницы остатки буханки. Корка зачерствела, но внутри хлеб был ещё мягкий. Положила на доску, взяла нож. Привычная рука потянулась резать тонко, почти прозрачно, так, как резала мать, как резала я всю жизнь.
Нож остановился.
Я посмотрела на доску. На хлеб. На собственную руку с белой полоской на безымянном пальце, где я тоже уже несколько дней не носила кольцо, и рука сама привыкла без него.
Потом нажала сильнее и отрезала ломоть. Толстый. С ладонь шириной, с мякишем, который прогибался под пальцами.
Полина смотрела молча.
— Тебе с маслом? — спросила я.
— Мам, ты чего?
— Хочу так.
— Ну, ладно, — сказала она и вдруг улыбнулась. — С маслом. И с вареньем, если есть.
Я намазала масло, потом варенье, положила ломоть на тарелку и поставила перед ней. Себе отрезала ещё один, такой же.
Мы ели молча. Хлеб был тёплый от батареи и пах так, как пахнет только дома, где в воскресенье утром никто никуда не спешит. За окном прошла дворничиха с метлой, шаркая по мокрому асфальту. Чайник закипел, и я не пошла снимать. Пусть.
Мне хватило.
