Половник стукнул о край кастрюли. Тамара Степановна разложила гречку по трём тарелкам так буднично, будто речь шла о прогнозе на завтра.
— Вам пора освободить квартиру. Она нужна для семьи моего сына.
Вера ещё держала вилку. В первый раз она просто не поняла. Поэтому свекровь повторила.
— Какого сына? — спросила Вера. И тут же сама поняла, какого. Не Серёжи. Серёжи два года как нет — на Северном, под жёлтым гранитом, за который она доплачивала из своей зарплаты медсестры. А Игоря. Деверя. Который наконец-то женился в свои тридцать четыре на девочке из салона красоты.
— Игорёк с Кристиной хотят жить отдельно, — Тамара Степановна села, разгладила скатерть ладонью. — Молодым нужно своё гнездо. А ты женщина взрослая, Верочка, руки-ноги на месте, найдёшь куда деться.
Девятилетняя Алёнка перестала жевать. Она смотрела то на бабушку, то на мать — чувствовала, что за столом происходит нехорошее, хотя слова были обычные, домашние.
— Тамара Степановна, мы тут восемь лет, — Вера говорила тихо, чтобы дочь не пугать. — Серёжа меня сюда привёл сразу после свадьбы. Это его комната была, детская…
— Была. — Свекровь зачерпнула гречки. — Теперь моя. Документы на кого, Верочка? На меня. Так что давай без сцен. Ешьте, остывает.
Квартира на Темернике была трёшкой в панельке, девятый этаж, лифт скрипел так, что Алёнка маленькой зажимала уши. Серёжа всю жизнь прожил тут с матерью. Привёл Веру — Тамара Степановна выделила им угловую комнату, ту, где теперь стояли шкаф с Алёнкиными учебниками и кровать, на которой Вера спала одна уже два года.
Сама свекровь занимала комнату поменьше. Третья, проходная, считалась общей: телевизор, диван, сервант с хрусталём, который никто не доставал лет пятнадцать.
Про документы Вера никогда не думала. В голову не приходило. Когда Серёжа болел — а болел страшно, поджелудочная, операции одна за другой, — она про себя забывала. Капельницы ставила дома сама, на работе брала дежурства за двоих, чтоб денег хватало на лекарства, которых в льготных списках почему-то всегда не оказывалось.
Похоронили. Поплакали вдвоём с Тамарой Степановной. Та обняла её тогда у гроба: теперь ты мне как дочь, Верочка, мы с тобой одна семья, не дам тебя в обиду.
Полтора года прошло. И вот — гречка.
— Мам, а мы куда поедем? — спросила Алёнка вечером, когда легли.
— Никуда пока. Спи.
— А бабушка по телефону Игорю сказала…
Вера приподнялась на локте.
— Что сказала?
— Я нечаянно. Я на кухню за зарядкой пошла. Бабушка в коридоре говорила. — Девочка зевнула, ей было всё равно, она не понимала веса этих слов. — Сказала: вдова с её зарплатой нам тут не родня. Выселим — квартиру под молодых. А Игорь чего-то отвечал.
Вера лежала и смотрела в потолок, где от соседского фонаря косо лежала полоса света. Не родня. Восемь лет — не родня. Она тут Серёжины вещи стирала, потом Алёнкины. Тамаре Степановне давление мерила по два раза в день, уколы делала, в больницу возила на такси за свой счёт, когда у той с сердцем прихватило.
Не родня.
— Спи, котёнок, — сказала она в темноту. — Всё нормально.
Утром на работе Вера зашла к заведующей не за обычным — не отпроситься, не график поменять.
— Лидия Павловна, у меня высшая категория с прошлого года подтверждена. Надбавку я так и не оформляла, руки не доходили. Можно сейчас?
Лидия Павловна посмотрела поверх очков.
— Вер, ты чего? Тебе ж там немного выходит. Сама раньше говорила — неохота бумажки собирать.
— А теперь охота. И ещё. У Зинаиды декрет скоро. Возьму полторы ставки, если дадите.
— Это ж с ног свалишься. Дочь у тебя.
— Не свалюсь. — Вера сложила руки на сумке. — Дайте, Лидия Павловна. Очень нужно.
Заведующая помолчала, кивнула.
— Заявление неси. И на категорию неси, подпишу сегодня же.
Вера вышла в коридор, где пахло хлоркой и кварцем, села на кушетку у процедурного и впервые за двое суток выдохнула до конца. Не плакала. Слёзы были где-то, но сейчас её не интересовали. Её интересовало, сколько выйдет с полутора ставок плюс категория плюс ночные. Считала в уме, как считала когда-то Серёжины лекарства. На съём не хватало. Но это был уже не ноль.
Дома её ждала Кристина.
Жена деверя сидела на общем диване, поджав ноги в белых носочках, и листала телефон. Молоденькая, лет двадцать пять, ногти длинные, на каждом по камешку. Подняла глаза, улыбнулась — приветливо, искренне даже.
— О, здрасте. А я посмотреть приехала, Тамара Степановна разрешила. Мы тут хотим стенку убрать между большой комнатой и проходной. Студия будет. Игорёк сказал, у вас там кровать. Вынесете до конца месяца, да? А то нам грузчиков заказывать.
Вера поставила пакет с продуктами на пол.
— До конца месяца?
— Ну да. — Кристина опять улыбнулась, без всякого зла, и от этого было хуже всего. — Тамара Степановна сказала, вы в курсе. Слушайте, а холодильник чей? Большой. Если ваш — тоже забирайте, мы новый возьмём, я уже присмотрела, с льдогенератором.
— Холодильник мы с Серёжей в кредит брали. Я выплачивала.
— Ну вот и хорошо, значит ваш, — обрадовалась Кристина. — Заберёте. А то под мой места не будет.
— Тамара Степановна, — Вера нашла свекровь на кухне, та чистила картошку. — Дайте срок до сентября. Алёнка в четвёртый класс идёт, я не могу её сейчас срывать…
— До сентября? — Свекровь не повернулась. — Ребёнок везде в школу пойдёт. Тебе что в июле съезжать, что в сентябре — один чёрт. Игорёк ремонт к осени хочет закончить.
— У меня на залог денег нет. Знаете, сколько съём в Ростове? Двушка тысяч тридцать, плюс залог, плюс комиссия риелтору…
— А я при чём? — Свекровь повернулась, нож в руке. — Я тебя сколько лет кормила? Внучку нянчила? А ты мне скандалы. Серёжа бы на тебя посмотрел — постыдилась бы.
Вот тут у Веры сорвалось.
— Серёжу не трогайте. Я его три года выхаживала, пока вы по санаториям ездили. Я ему судно выносила, я ему…
— Замолчи. — Тамара Степановна положила нож. Лицо стало гладкое и спокойное, как тогда, за гречкой. — Замолчи и слушай. Квартира моя. По закону моя, я к юристу ходила, узнавала. Ты тут никто. Захочу — завтра участкового вызову, и поедешь. Я по-хорошему время даю. А ты ещё рот открываешь.
— К юристу ходили, — повторила Вера. — Ещё при живом Серёже, наверное, и ходили.
Свекровь не ответила. Взяла нож, вернулась к картошке. И молчание было ответом.
Юрист на бесплатной консультации в МФЦ развёл руками.
— Квартира — личная собственность свекрови? Не совместно нажитое, не приватизация на всех?
— На неё одну. Ещё до нашего брака.
— Тогда плохо. Вас с дочерью вселили как членов семьи собственника. Муж умер — вы стали бывшим членом семьи. Собственник вправе требовать выселения, статьи тридцать первая и тридцать пятая Жилищного кодекса. — Он говорил без злорадства, видно было, что жалеет. — Единственное — у вас несовершеннолетний ребёнок. Через суд можно просить отсрочку, месяца на три-четыре, иногда дают. Но это суд, время, нервы. И всё равно потом съезжать.
— А дочь? Она же Серёжина, внучка ей родная.
— После смерти отца дочь наследует его имущество. Но квартира не отцовская была — она бабушкина, и при живом собственнике никаких прав на это жильё у внучки нет. Простите. Закон так устроен.
Вера шла от МФЦ пешком, через центр, мимо Соборного, где у фонтана визжали дети в брызгах. Жара стояла июльская, плавился асфальт. И думала она одно: закон на её стороне. На стороне женщины, которая два года называла её дочерью. Всё по закону. И от этого хотелось выть громче, чем если бы её просто выставили на улицу пинком.
Спасение пришло, откуда не ждала.
Антонина Григорьевна была её пациенткой третий год — диабетическая стопа, перевязки через день. Вера ходила к ней на дом: бабка сама до поликлиники не доползала, жила одна на Сельмаше. Восемьдесят два года, муж давно умер, сын в Москве, наезжал раз в год.
В тот день Вера делала перевязку молча, без обычного «ну как мы себя чувствуем».
— Чего смурная, Вер? — спросила Антонина Григорьевна. — На тебе лица нет. Случилось что?
И Вера, сама не зная почему, рассказала. Всё. Про гречку, про Кристину с её льдогенератором, про «не родня», про юриста. Бабка слушала, поджав губы, теребила край пододеяльника.
— Значит, так, — сказала, когда Вера закончила и стала складывать бинты. — У меня на Орбитальной квартира стоит. Однушка, родителей покойных. Восемь лет пустая, я туда только пыль гонять езжу да за свет платить. Сын говорит — продай. А у меня рука не поднимается, там мать моя умерла. Переезжай.
— Антонина Григорьевна, я съём не потяну…
— Какой съём? — рассердилась бабка. — Я тебе говорю — переезжай. За коммуналку платить будешь, и всё. Мне с тебя денег не надо. Мне надо, чтоб квартира жила и чтоб ты, дура, на улицу с ребёнком не пошла. Перевязки делаешь мне без выходных, по совести. А родная свекровь её гонит. Тьфу.
Вера села на табурет у кровати.
— Я так не могу. Это нечестно перед вами.
— Честно-нечестно, — передразнила Антонина Григорьевна. — Я покамест в своём уме, сама решу, что честно. Ключи в серванте, синяя коробочка. Бери и не выдумывай.
Переезжали в конце июля.
Грузчиков Вера не нанимала — дорого. Помог сосед по новому дому, мужик с фургоном, взял три тысячи за две ходки. Холодильник, Алёнкина кровать, шкаф, коробки с книжками и Серёжины вещи, которые Вера так и не смогла выбросить, — его свитер, часы, фотографии.
Тамара Степановна вышла на площадку, смотрела, как они таскают коробки к лифту.
— Адрес-то оставь, — сказала. — Мало ли.
— Зачем вам адрес?
— Ну как зачем. Алёнка всё ж внучка.
Вера поставила коробку, выпрямилась.
— Внучка с её зарплатой вам тоже не родня? Или только я?
Свекровь дёрнулась, как от пощёчины. Поняла, что Вера знает про тот разговор. Открыла рот, закрыла. Лифт пискнул, двери поехали.
— Алёнка, заходи, — сказала Вера дочери. — Поехали домой.
И слово «домой» произнесла твёрдо, хотя дом был чужой, бабкин, на Орбитальной, с выцветшими ромашками на обоях и кухонным гарнитуром семидесятых.
Однушка оказалась маленькой, но светлой. Одна комната — её поделили ширмой: за ширмой Алёнкин угол с учебниками, перед ширмой Верина раскладушка. Кухня крошечная, плита на две конфорки. Зато тихо. Зато никто не считал, чей холодильник и до какого числа вынести кровать.
Полторы ставки выматывали. Вера уходила в семь, возвращалась в восемь, ночные дежурства брала через раз. Алёнку из школы забирала соседка снизу за небольшую денежку — кормила, делала с ней уроки. Деньги капали туго, но капали. Категория, надбавка, ночные, перевязки на дому у частных — копейка к копейке.
Антонина Григорьевна звонила раз в неделю.
— Не загнись там, — говорила. — Ребёнок-то как? Картошку с маслом ей вари, на одних бутербродах не выросишь.
В сентябре сказала по телефону:
— Слушай сюда. Я с сыном поговорила. Решили мы тебе квартиру продать. В рассрочку, без процентов, на сколько лет надо — на столько и плати. Цена — миллион двести. Дёшево, знаю. Рыночная под четыре. Но мне не деньги нужны, мне нужно, чтоб у девчонки твоей крыша была своя. Чтоб никакая сволочь её больше не выгнала.
Вера держала трубку и молчала.
— Чего молчишь?
— Не знаю, что сказать.
— А ничего не говори. Скажи спасибо и неси документы оформлять. Я старая, мне помирать скоро. Хоть знать буду, что ромашки мои не чужим достались.
Расписку и договор составили у нотариуса. Миллион двести, рассрочка на десять лет, по десять тысяч в месяц. Десять тысяч Вера теперь вытягивала — с полутора ставок, с категорией, с перевязками. Тяжело, но тянула.
В декабре позвонила Тамара Степановна.
Вера увидела номер, рука дёрнулась сбросить. Не сбросила.
— Верочка. — Голос был не такой, как за гречкой. Глуше. — Это я. Ты как там?
— Нормально.
— Я… слушай. Подумала я. Может, ты зря тогда. Я ж не со зла. Игорёк настаивал, Кристина… молодые, чего с них взять. А я-то старая, мне с вами надо было держаться…
Вера слушала и понимала: это не «прости меня». Это «у меня тут что-то пошло не так». И через секунду догадалась, что именно.
— Игорь с Кристиной разъехались, да? — спросила она.
Тамара Степановна замолчала. Потом:
— Развелись. Кристина квартиру требует разделить, говорит, мы там ремонт делали, вложились. Адвоката наняла. Я теперь сама с этим судом… Стенку сломали, студию сделали, а она половину хочет за ремонт.
Вот оно. Та самая стенка между большой комнатой и проходной, ради которой Веру с Алёнкой выносили вместе с кроватью до конца месяца.
— Тамара Степановна, я в этом не разбираюсь, — сказала Вера ровно. — Сходите к юристу. В МФЦ бесплатно консультируют. Там толковый мужчина сидит.
— Верочка, ты не сердись. Я Алёнку повидать хочу. Внучка ж родная. Можно приеду?
Вера посмотрела на ширму, за которой Алёнка делала уроки, грызла ручку и болтала ногой.
— Приезжайте на день рождения, — сказала Вера. — Алёнка вам обрадуется, она вас любит. Только заранее позвоните.
— А вы… не вернётесь? Я ж теперь одна в трёшке, места полно, Игорёк съехал…
— Нет, — сказала Вера. — Не вернёмся. У нас свой дом.
— Свой? Ты ж снимаешь.
— Покупаю. В рассрочку. Через девять лет будет полностью наш.
В трубке стало тихо. Тамара Степановна переваривала, как это вдова с её зарплатой умудрилась купить квартиру.
— Ну… хорошо, — сказала наконец. — Позвоню перед днём рождения.
— Позвоните.
Вера положила телефон на кухонный стол. Подошла к ширме, отодвинула край.
— Кто звонил, мам? — спросила Алёнка, не отрываясь от тетради.
— Бабушка Тома. На день рождения к тебе хочет.
— Ура! Она мне планшет ещё в том году обещала!
— Посмотрим, — сказала Вера и забрала тетрадь проверить. — Так. А тут почему четыре примера, а не пять? Где пятый?
— Забыла.
— Пиши пятый.
Вера села рядом на табурет, придвинула тетрадь обратно, нашла в пенале запасную ручку, потому что Алёнкина уже не писала, и вложила дочери в руку.
