Одно случайное сообщение мужа, отправленное не тому адресату, перевернуло жизнь Регины за пять часов. Она искала рецепт блинов, а нашла то, что невозможно развидеть.
Регина искала рецепт блинов на сметане. Тех самых, которые свекровь готовила на Масленицу и которые Костя просил каждое воскресенье.
Телефон мужа лежал на подлокотнике дивана экраном вверх. Она взяла его машинально, потому что свой оставила на зарядке в спальне, а идти было лень. Костя был в душе, за стеной шумела вода, и Глеб, их четырёхлетний, строил башню из кубиков прямо на ковре.
Она открыла браузер. Но вместо поисковой строки выскочил мессенджер. И первое, что она увидела, было сообщение. Исходящее. Отправленное шесть минут назад.
«Мам, я больше не могу. Она меня душит. Я поговорю с ней после праздников, но ты была права с самого начала».
Регина прочитала дважды. Потом ещё раз, медленнее, будто слова могли измениться, если смотреть на них под другим углом.
Не изменились.
Она положила телефон обратно на подлокотник. Точно туда, откуда взяла. Экраном вверх. Даже угол совпал.
Вода в ванной всё ещё шумела. Глеб поставил на башню последний кубик, и она не упала. Он посмотрел на мать с таким торжеством, будто покорил Эверест.
— Мам, смотри!
— Вижу, зай. Красивая.
Голос вышел ровный. Она сама удивилась.
Регина вышла на балкон, хотя было минус четырнадцать, а на ней только футболка и домашние штаны. Холод ударил в лицо, забрался под ткань, но она не вернулась. Стояла, держась за перила, и смотрела на двор. Внизу кто-то чистил машину. Скребок ритмично царапал лобовое стекло, и звук поднимался вверх, сухой и чёткий.
«Она меня душит».
Три слова. Она их повторяла про себя, как повторяют чужой номер телефона, пока не запишешь. Только записывать было некуда.
Душит. Это она-то душит. Регина, которая за шесть лет ни разу не сказала ему «нет» на рыбалку с Лёшей. Которая отпускала его к матери каждую субботу без единого слова. Которая три года назад, когда он потерял работу и четыре месяца сидел дома, ни разу, ни единого раза не напомнила ему об этом.
Пальцы побелели на перилах. Она разжала их, спрятала руки под мышки и вернулась в квартиру.
Костя вышел из ванной в махровом халате, от которого пахло его гелем, апельсиновым, слишком сладким. Раньше ей нравился этот запах. Сейчас замутило.
— Ты чего на балкон выходила? Там же дубак.
— Проветрить хотела.
— В январе?
Он усмехнулся. Обычная его усмешка, чуть набок, с прищуром. Раньше она считала, что это обаяние. Сейчас увидела снисходительность.
— Блины будешь? Хотела твоей маминой рецепт найти.
— Давай. Только без лука в этот раз, ладно? Мама говорит, ты в прошлый раз лук положила, и тесто горчило.
Мама говорит.
Регина кивнула и ушла на кухню.
Муку она просеивала дважды. Не потому что рецепт требовал, а потому что руки должны были что-то делать, пока голова работала. Сито стучало о край миски, белая пыль оседала на столешнице, и Регина думала.
Не о том, что он написал. О том, что написал матери.
За шесть лет она выучила их отношения наизусть. Костя звонил Валентине Павловне каждый день в обед. Валентина Павловна приезжала по субботам, привозила банки с вареньем и мнение обо всём. О том, как Регина одевает Глеба. О том, что в квартире слишком сухой воздух. О том, что борщ нужно варить на говядине, а не на свинине, потому что «Костенька привык к говядине».
Регина терпела. Не потому что была слабая. Потому что считала: это его мать, это его история, это не её война.
А война, выходит, была. Просто воевали за её спиной.
«Ты была права с самого начала».
С самого начала. Это значит, что Валентина Павловна говорила ему что-то ещё до свадьбы. И он слушал. И соглашался. И всё равно женился. Но не потому что выбрал Регину вопреки, а потому что, видимо, думал: ладно, попробуем. Может, мать ошибается.
А теперь решил, что не ошибается.
Тесто получилось жидковатым. Она добавила ещё муки, размешала венчиком. Комков не было. Хоть что-то в этот день шло как надо.
Глеб забрался на табуретку и смотрел, как мать льёт тесто на сковородку.
— Мам, а почему блины круглые?
— Потому что сковородка круглая.
— А если сковородка будет квадратная?
— Тогда блины будут квадратные.
Он задумался, сморщив нос. Нос у него был Костин, чуть вздёрнутый, с россыпью веснушек, которые зимой бледнели, но не исчезали совсем.
— А бывают квадратные сковородки?
— Бывают.
— Хочу квадратный блин.
Она улыбнулась. Первый блин вышел кривой, с рваным краем. Она положила его на тарелку и придвинула сыну.
— Вот тебе почти квадратный.
Он засмеялся. И в этом смехе, чистом и бестолковом, было столько, что у неё сжало горло. Не от слёз. От понимания, что этот смех она слышит в этой квартире, может быть, одно из последних воскресений.
Костя пришёл на кухню, сел за стол, вытянул ноги.
— Пахнет отлично.
— Спасибо.
— Глеб, не лезь пальцами в сметану.
— Я не лезу!
— Я вижу.
Обычный разговор. Обычное утро. И Регина подумала: вот так это и выглядит. Снаружи всё работает. Внутри уже сломано.
Пока Костя ел, она стояла у плиты и жарила следующую порцию. Спиной к нему. Так было проще.
Она думала о Валентине Павловне. О том, как та смотрела на неё в самый первый раз, когда Костя привёл Регину знакомиться. Квартира на Рязанском проспекте, второй этаж, запах варёной капусты и «Радио Дача» из кухни. Валентина Павловна открыла дверь, окинула Регину взглядом, от макушки до кроссовок, и сказала:
— А, это ты. Проходи. Обувь тут оставь.
Не «здравствуйте». Не «рада познакомиться». «А, это ты.» Как будто ожидала чего-то большего и не получила.
Регина тогда списала это на характер. Бывают такие люди, сухие, немногословные. Не со зла.
А теперь думала: со зла. Именно со зла. С первого взгляда и до сегодняшнего сообщения.
Она перевернула блин. Край подгорел. Она соскребла его лопаткой и положила блин на стопку.
— Реге, а мама завтра приедет, ты не против?
Он спросил это с набитым ртом, между двумя блинами, обмакнутыми в сметану. Буднично, как спрашивают «ты хлеб купила?».
— Не против.
— Она варенье везёт. Клубничное. Глебу нравится.
Глебу нравится. Не «тебе», не «нам». Глебу.
Регина выключила плиту.
— Я в магазин схожу. Молоко закончилось.
— Ладно.
Она надела куртку, ботинки, шапку. Закрыла дверь. И пошла не в магазин.
До Ирки было двадцать минут пешком. Через двор, мимо школы с нарисованным на стене жирафом, через переход у светофора, который вечно мигал жёлтым, и дальше по Кленовой до серой пятиэтажки с козырьком, залатанным жестью.
Ирка открыла в халате, с мокрыми волосами и сигаретой.
— Ты чего без звонка?
— Мне нужно поговорить.
— Заходи. Только у меня бардак.
Бардак у Ирки был всегда. Это не было новостью. На кухонном столе стоял ноутбук, рядом три кружки разной степени чистоты, тарелка с недоеденным бутербродом и кактус в горшке, который Ирка поливала раз в полгода, но он всё равно жил.
Регина села на табуретку и рассказала. Не сразу. Сначала налила себе воды из-под крана и выпила залпом. Потом поставила стакан, посмотрела на Ирку и сказала:
— Костя написал матери, что я его душу. И что она была права с самого начала.
Ирка затянулась. Выпустила дым в сторону, к форточке.
— Когда?
— Сегодня утром. Я случайно увидела. В его телефоне.
— Он знает, что ты видела?
— Нет.
Ирка помолчала. Потом затушила сигарету о блюдце, которое служило пепельницей.
— Реге, ты уверена, что правильно поняла? Может, контекст другой?
— «Она меня душит». Какой тут контекст?
— Ну мало ли. Может, он про работу. Может, про ипотеку. Мужики иногда так говорят.
— Там дальше было: «Я поговорю с ней после праздников». С работой не разговаривают после праздников.
Ирка побарабанила пальцами по столу. Ногти у неё были короткие, обкусанные. Она так делала, когда думала.
— И что ты хочешь?
Регина открыла рот и закрыла. Она не знала, что хочет. Точнее, знала, но боялась произнести, потому что произнесённое становится настоящим.
— Я хочу, чтобы этого не было.
— Ну, этого уже нет. Оно есть. Дальше что?
Ирка заварила чай. Не из пакетика, а листовой, из жестяной банки с английскими буквами. Чай пах бергамотом и чем-то терпким, сухим.
— Слушай, я тебе скажу одну вещь, и ты можешь обидеться, но послушай. Валентина его жрала всю жизнь. Ты это знаешь. Я это знаю. Все это знают. И он ей не перечил ни разу. Ни разу за все годы, что я вас знаю.
Регина обхватила кружку обеими руками. Кружка была горячая, почти обжигала. Она не убрала руки.
— И?
— И если он ей пишет, что ты его душишь, это не он так думает. Это она так думает. А он повторяет, потому что не умеет иначе.
— Какая разница, кто так думает, если он с этим согласен?
— Большая разница. Одно дело, он сам решил. Другое, он у мамы разрешения спрашивает, можно ли ему быть несчастным.
Регина посмотрела на Ирку. Та сидела напротив, с мокрыми волосами, в халате, с кактусом за плечом, и говорила вещи, от которых хотелось одновременно заплакать и засмеяться.
— Ирка, ты понимаешь, что это ещё хуже? Если бы он сам решил, я бы знала, с кем разговаривать. А так я с кем? С ним? С ней? С их общей головой?
Ирка не ответила сразу. Отхлебнула чай, поморщилась, обожглась.
— С собой, Реге. С собой ты разговариваешь.
Она шла обратно другой дорогой. Через парк, где летом Глеб гонял голубей, а зимой было пусто и тихо. Снег скрипел под ботинками. Солнце уже село, и фонари горели через один, жёлтые пятна на белом.
Регина достала телефон. Свой, не Костин. Открыла контакты и пролистала до буквы «В». Валентина Павловна. Последний входящий звонок, четверг. «Костенька любит, когда рубашки гладят с лицевой стороны, ты же помнишь?»
Она помнила. Она помнила всё. Каждый совет, каждое замечание, каждый взгляд, который говорил: ты тут временно.
Три раза Валентина Павловна предлагала Косте «отдохнуть» от семьи. Приехать к ней на недельку. Одному. Без Регины и Глеба. Первый раз Регина подумала: ну, мать скучает. Второй раз: странно, но ладно. Третий раз промолчала, но внутри что-то треснуло, тихо, как трескается лёд на луже, когда наступаешь краем ботинка.
А Костя ездил. Все три раза.
И возвращался чуть другим. Не хуже, не лучше. Другим. Как будто ему там объясняли заново, кто он такой, и он приезжал с чужой прошивкой. Две недели после каждой поездки он смотрел на Регину с лёгким удивлением, будто вспоминал: а, точно, вот эта женщина. Я с ней живу.
Потом проходило. Но с каждым разом проходило дольше.
В подъезде пахло чьим-то ужином. Жареная картошка и лук. Она поднялась на третий этаж, вставила ключ, повернула.
Костя сидел в комнате с Глебом. Они собирали пазл. Паровоз из ста двадцати деталей, половина которых была синей и различалась только формой замка.
— Мам, мы паровоз делаем!
— Вижу. Молодцы.
Она прошла мимо, в спальню. Села на кровать. Рядом, на тумбочке, стоял их свадебный снимок. Чёрно-белый, в деревянной рамке. Она на нём смеялась. Он тоже, но его смех был направлен куда-то мимо камеры. Она раньше думала, что он смотрит на кого-то из гостей. Сейчас подумала: на мать.
Регина взяла рамку, повернула её лицом к стене. Потом передумала и вернула обратно. Потом опять повернула.
Оставила лицом к стене.
Это было первое решение за день, которое она приняла осознанно.
Вечером она уложила Глеба. Сказка про медведя, который ушёл из леса, потому что лес стал слишком шумным. Глеб слушал с закрытыми глазами, но не спал, потому что каждый раз, когда она делала паузу, говорил «дальше».
— И медведь нашёл поляну. Тихую, с одним деревом. И лёг под ним.
— Он там один?
— Один.
— Ему не страшно?
— Нет. Ему спокойно.
Глеб повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка.
— Мам, а ты не уйдёшь?
— Не уйду.
Она сидела рядом, пока дыхание не стало ровным. Потом вышла и закрыла дверь, оставив щель в ладонь шириной, как он просил.
Костя был на кухне. Мыл посуду. Это случалось редко, и Регина в другой день оценила бы. Но в этот день она смотрела на его спину, на лопатки под футболкой, на затылок с коротко стриженными волосами, и думала: этот человек написал про меня «она меня душит». Этот. С мокрыми руками и пеной на запястье.
— Кость.
Он обернулся.
— М?
— Сядь.
Он закрыл кран. Вытер руки полотенцем, тем самым, синим, с белыми полосками, которое она купила в сентябре. Сел напротив.
— Что случилось?
— Я видела сообщение.
Он не спросил «какое». И вот это было самым страшным. Он не спросил «какое», потому что знал, что рано или поздно она увидит. Или потому что сообщений, которые ей нельзя видеть, было так много, что уточнять не имело смысла.
— Реге…
— Нет, подожди. Я скажу, а ты послушаешь.
Он откинулся на спинку стула. Скрестил руки. Защитная поза, ей не нужен был психолог, чтобы это понять.
— Ты написал матери, что я тебя душу. Что она была права с самого начала. Ты написал это сегодня, в воскресенье, пока я искала её рецепт блинов в твоём телефоне, чтобы приготовить тебе то, что ты любишь.
Он молчал.
— Ты мне скажи: «с самого начала» это с какого момента? С первого дня? Со свадьбы? С рождения Глеба? Когда именно ты решил, что я тебя душу?
— Ты вырываешь из контекста.
— Процитировать дословно? Я помню каждое слово.
— Я был на нервах. Мама позвонила, наговорила мне…
— А ты взял и согласился.
— Я не согласился. Я просто…
— «Ты была права с самого начала». Это не «я на нервах». Это вывод.
Он потёр лицо руками. Ладони у него были большие, с длинными пальцами. Она знала эти руки шесть лет. Они обнимали её, собирали мебель, держали Глеба после роддома, когда он весил три двести и помещался в одну ладонь.
А теперь эти руки тёрли лицо, потому что он не знал, что ответить.
— Реге, ну хватит. Ну написал глупость. Все пишут глупости матерям.
— Не все. Я своей ни разу не написала, что ты меня душишь. А знаешь почему? Потому что я так не думаю. Даже когда ты четыре месяца сидел без работы и я тащила всё одна, я ни разу не подумала «он меня душит».
Он опустил руки. Посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Или не хотела видеть. Не злость. Не раскаяние. Усталость от того, что его поймали.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты сказал правду. Ты действительно считаешь, что я тебя душу?
Пауза. Четыре секунды, пять, шесть.
— Иногда.
Одно слово. И оно весило больше, чем всё сообщение.
— Иногда, — повторила она.
— Ты контролируешь всё. Деньги, расписание, Глеба, еду, мои планы. Я не могу поехать к маме, чтобы ты не сделала лицо.
— Я никогда не делала лицо.
— Делала. Ты просто не замечаешь.
Она встала. Стул скрипнул по полу, резко, как мел по доске. Подошла к раковине, открыла воду, закрыла. Руки не знали, куда деться.
— Я контролирую, потому что если не я, то никто. Ты помнишь, когда последний раз записывал Глеба к врачу? Оплачивал квартиру? Покупал ему зимние ботинки?
Он молчал.
— Вот. Я не контролирую. Я живу. Я делаю то, что надо, потому что больше некому. А ты называешь это «душит».
Они сидели на кухне ещё сорок минут. Говорили тихо, потому что за стеной спал Глеб. Тихий разговор был хуже крика, потому что в крике есть энергия, надежда, попытка достучаться. А в тихом разговоре только факты, которые складывались в картину, от которой хотелось отвернуться.
Костя рассказал, что мать звонит ему не только в обед. Ещё утром, перед работой. И вечером, когда он едет домой. Три раза в день. Каждый день. Шесть лет. Она говорит ему, что Регина его использует, что он мог бы найти «нормальную», что Глебу нужна «другая обстановка».
— И ты с ней соглашался?
— Я не соглашался. Я просто не спорил.
— Это одно и то же.
Он покачал головой.
— Нет. Я молчал, потому что проще молчать. Она замолкает быстрее, если не спорить.
— А потом пишешь ей, что она права.
— Это… я не знаю, как объяснить. Это как… рефлекс.
Регина смотрела на него и видела мальчика. Не мужа, не отца, а мальчика тридцати шести лет, который так и не научился говорить матери «нет». И ей стало не жалко, не обидно, а пусто. Как будто из комнаты вынесли всю мебель и оставили только стены.
— Костя, ты понимаешь, что ты выбираешь? Ты выбираешь между мной и ней. И ты уже выбрал.
— Я не выбирал.
— «Ты была права с самого начала». Это выбор.
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. За окном во дворе горел фонарь и качался от ветра, отбрасывая тень на стену соседнего дома. Тень двигалась туда-сюда, как маятник.
— Что ты хочешь? Чтобы я перестал с ней общаться?
— Нет. Я хочу, чтобы ты перестал со мной общаться через неё. Я хочу знать, что думаешь ты. Не что думает Валентина Павловна. Ты.
Он стоял у окна, и тень от фонаря ходила по его лицу.
— Я не знаю.
Регина ушла в спальню. Легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Потолок белый, с трещиной в углу, которую Костя обещал замазать с прошлой осени.
Она лежала и думала не о сообщении. О другом.
О том, как пять лет назад они ехали с юга, из Анапы. Глебу был год, он орал в автокресле, и Костя остановился на обочине, вытащил ребёнка, положил себе на грудь и ходил по пыльной обочине, пока тот не уснул. Двадцать минут. По жаре, мимо фур, с ребёнком на груди. И Регина сидела в машине и думала: вот человек, с которым можно.
А теперь этот человек не может сказать матери «не говори так о моей жене». Шесть лет. Ни разу.
Она повернулась на бок. Свадебная фотография всё ещё стояла лицом к стене.
Сон не шёл. Она лежала два часа, слушая, как Костя ходит по кухне, наливает воду, открывает и закрывает холодильник. Потом он лёг на диван в гостиной. Она слышала, как скрипнули пружины.
Между ними было две стены и шесть лет, которые внезапно оказались тоньше, чем она думала.
Утром она встала в шесть. Глеб ещё спал. Костя тоже. Она оделась, тихо, как вор, застегнула куртку, взяла паспорт и вышла из квартиры.
МФЦ на Строителей открывался в восемь. Она пришла к семи сорока и стояла у дверей, первая в очереди. Рядом женщина в пуховике курила и разговаривала по телефону: «Ну я же говорю, справку надо с печатью, без печати не возьмут». Обычная жизнь, обычные проблемы, обычный понедельник.
Двери открылись. Регина взяла талон, села на пластиковый стул и ждала. На электронном табло мелькали номера. Её вызвали через двадцать минут.
Женщина за стойкой была примерно её возраста, рыжая, в очках, с кольцом на безымянном пальце.
— Здравствуйте. Чем могу помочь?
— Мне нужен бланк заявления на расторжение брака.
Она сказала это спокойно. Как будто просила бланк на замену паспорта. Женщина за стойкой не изменилась в лице, потому что слышала это, наверное, пятнадцать раз в день.
— По обоюдному согласию или нет?
— Не знаю. Пока нет.
— Дети есть?
— Сын. Четыре года.
— Тогда через суд. Я дам вам список документов.
Она протянула лист. Регина взяла его, сложила пополам и убрала во внутренний карман куртки. Лист лежал у сердца, тёплый от её тела.
Она не подала заявление в тот же день. Она вернулась домой, разбудила Глеба, накормила его кашей, отвела в садик. Костя уехал на работу, не попрощавшись. Или попрощавшись так тихо, что она не услышала. Она не была уверена.
День шёл как обычно. Стирка, уборка, звонок от матери, которая рассказывала про давление и новую соседку, которая ставит коляску не туда. Обычные вещи, за которые цепляешься, когда внутри всё сдвинулось.
В час дня позвонила Валентина Павловна. Регина смотрела на экран семь гудков и не ответила. Восьмой гудок, девятый. Потом экран погас.
Через минуту пришло сообщение: «Региночка, я завтра приеду, привезу варенье. Клубничное, Глебушке нравится. Купи хлеб белый, я с вареньем люблю белый».
Регина прочитала, отложила телефон и засмеялась. Не от радости. От абсурдности. Женщина, которая шесть лет говорила сыну, что Регина плохая жена, пишет ей про белый хлеб к варенью. И ждёт, что Регина купит. И Регина всегда покупала.
В этот раз не купила.
Вместо этого она позвонила юристу. Номер дала Ирка, которая разводилась два года назад и знала все ходы.
Юриста звали Андрей Николаевич. Голос спокойный, деловой. Он спросил: есть ли совместное имущество, есть ли брачный контракт, есть ли претензии по ребёнку.
— Квартира наша, по ипотеке. Контракта нет. По ребёнку не знаю.
— Вы хотите оставить ребёнка себе?
— Я хочу, чтобы у него был нормальный отец. Но если нормальный отец не умеет быть мужем, то да, себе.
Андрей Николаевич помолчал. Потом сказал:
— Давайте встретимся в среду. Я расскажу, как это устроено.
Костя пришёл с работы в семь. Молча разулся, молча прошёл на кухню, молча сел.
— Ужинать будешь?
— Буду.
Она поставила перед ним тарелку. Гречка с котлетами. Он ел, не поднимая глаз. Она стояла у плиты и ждала. Не слов, не извинений. Ждала хоть чего-то.
— Я говорил с мамой.
Она повернулась.
— Она расстроилась, что ты не ответила на звонок.
— Это всё?
Он поднял глаза. В них было то самое. Мальчик, который не может выбрать.
— Реге, дай мне время.
— Время на что?
— Подумать.
— Ты шесть лет думал.
Он отодвинул тарелку. Котлета сдвинулась на край, чуть не упала.
— Я не хочу разводиться.
— Я тоже не хотела. Но ты написал ей то, что написал. И ты вчера сказал «иногда». Это не то, с чем можно жить.
— Все семьи так живут.
— Нет. Не все.
Она села напротив. Положила на стол сложенный лист из МФЦ. Он посмотрел на бумагу, потом на неё.
— Что это?
— Список документов для суда.
Тишина. Часы на стене тикали. Холодильник гудел. Глеб в комнате говорил что-то кубикам.
— Ты серьёзно?
— Я никогда в жизни не была серьёзнее.
Он не кричал. Не уговаривал. Не плакал. Просто сидел и смотрел на лист бумаги, как будто тот мог исчезнуть, если не моргать.
— Мы можем пойти к психологу, — сказал он наконец.
— Можем. Но не пойдём.
— Почему?
— Потому что проблема не между нами. Проблема в том, что нас трое в этом браке. И я устала быть лишней.
Он поморщился. Потёр шею.
— Я поговорю с ней. Серьёзно поговорю.
— Ты тридцать шесть лет не мог с ней серьёзно поговорить. Почему сейчас получится?
— Потому что ты уходишь.
— Нет, Костя. Я ухожу не для того, чтобы ты с ней поговорил. Я ухожу для себя.
Она встала, забрала лист и ушла в спальню. Легла на кровать, лицом к стене. Фотография всё ещё стояла лицом к стене. Они смотрели в одну сторону, она и эта фотография. Только фотографии было всё равно.
Утром Валентина Павловна приехала. Без звонка, без предупреждения. Просто позвонила в дверь в десять утра, с банкой варенья в одной руке и сумкой в другой.
Глеб открыл. Он обожал бабушку, потому что бабушка всегда привозила что-нибудь сладкое и разрешала то, что мама не разрешала.
— Бабуля!
— Глебушка, маленький мой. А мама где?
Регина вышла из кухни. Они стояли друг напротив друга в прихожей: Регина в джинсах и свитере, Валентина Павловна в леопардовом платье и с банкой клубничного варенья.
— Здравствуйте, Валентина Павловна.
— Здравствуй. Я варенье привезла. Хлеб белый есть?
— Нет.
— Как нет? Я же писала.
— Я не купила.
Валентина Павловна поджала губы. Это было её фирменное выражение. Губы складывались в тонкую линию, брови чуть поднимались, и всё лицо говорило: «Ну конечно. Чего ещё ожидать».
— Ладно. Я сама схожу.
— Валентина Павловна, сядьте. Нам нужно поговорить.
Свекровь посмотрела на неё с тем же выражением, с каким смотрела в первый раз, шесть лет назад. «А, это ты.»
— О чём нам разговаривать?
— О том, что вы говорите обо мне Косте.
Тишина. Валентина Павловна поставила банку на тумбочку. Медленно, аккуратно, как ставят что-то хрупкое.
— Костя тебе рассказал?
— Нет. Я прочитала.
— Что прочитала?
— Его сообщение вам. О том, что я его душу. О том, что вы были правы с самого начала.
Валентина Павловна выпрямилась. Ростом она была метр шестьдесят два, но умела казаться выше.
— Я не обязана перед тобой отчитываться. Это мой сын.
— Это мой муж.
— Пока.
Одно слово. И Регина поняла: свекровь знала. Знала, что Костя собирается «поговорить после праздников». Может, это она и предложила. Может, план был готов давно.
Глеб ушёл в комнату. Регина проводила его взглядом и повернулась к свекрови.
— Валентина Павловна, я вас шесть лет уважала. Готовила то, что вы просили. Слушала ваши советы. Ни разу не пожаловалась Косте на вас. Ни разу.
— Это нормально. Так и должно быть.
— Нет. Не должно. Должно быть так, что муж стоит рядом с женой, а не звонит матери три раза в день, чтобы спросить разрешение жить.
Валентина Павловна сжала губы так, что они побелели.
— Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Я знаю. Я шесть лет об этом молчала. Я больше не буду.
Свекровь взяла банку с тумбочки, сумку с пола и пошла к двери.
— Я поговорю с Костей. И мы решим.
Регина кивнула.
— Решайте. Только уже без меня.
Дверь закрылась. В прихожей остался запах Валентининых духов: что-то цветочное, тяжёлое. Регина открыла форточку.
Вечером Костя пришёл домой раньше обычного. Без звонка, без предупреждения. Как мать.
Он вошёл, разулся, прошёл на кухню. Сел. Лицо было другим. Не мальчик. Впервые за долгое время, не мальчик.
— Мама позвонила. Рассказала, что ты ей сказала.
— Хорошо.
— Она плакала.
— Жаль.
— Реге.
— Что?
— Я позвонил ей после. Сказал, чтобы она не звонила мне три раза в день. Сказал, что ты моя жена и что я не буду обсуждать тебя за твоей спиной.
Она стояла у плиты, спиной к нему. Сковородка была пустая, она просто стояла и держала лопатку.
— И что она ответила?
— Бросила трубку.
— Это надолго?
— Не знаю.
Она повернулась. Он сидел за столом, сцепив пальцы. Костяшки были белые.
— Кость, ты понимаешь, что одного звонка мало?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, что я не могу забыть слово «душит»?
— Понимаю.
— И что мне нужно больше, чем один разговор с матерью?
— Понимаю. Я не прошу тебя забыть. Я прошу дать мне шанс сделать иначе.
Лопатка лежала в её руке, как маленький щит. Она положила её на край плиты.
— Один шанс. Один.
— Хорошо.
— Если я ещё раз увижу, что ты обсуждаешь меня с ней. Если ещё раз «она была права». Если ещё раз «душит». Я подам документы. Без разговоров.
— Хорошо.
Тишина. Глеб в комнате строил новую башню и разговаривал сам с собой.
Лист из МФЦ она не выбросила. Сложила вчетверо и убрала в паспорт, между первой и второй страницей. Он лежал там, как закладка. Как напоминание. Как граница, которую она провела.
Варенье стояло на полке в кухонном шкафу. Клубничное. Глебу нравилось.
Она открыла банку, намазала хлеб. Не белый, а чёрный, бородинский, тот, что любила сама. Откусила. Варенье было сладким. Хлеб кислым.
Нормальное сочетание.
Фотография на тумбочке стояла лицом к комнате. Она вернула её утром, пока Костя спал. Не потому что простила. Потому что Глеб мог заметить.
А может, потому что ей нужно было видеть себя смеющейся. Чтобы помнить: она умеет.
За окном начинался февраль. Самый короткий месяц, после которого всё понемногу начинает оттаивать. Или не начинает. Зависит от зимы.
Регина помыла нож, вытерла стол и пошла забирать Глеба из садика. На перилах балкона ещё блестел иней, но солнце уже стояло выше, чем вчера.
