Галина нашла в кармане мужа записку. Не письмо, не переписку. Просто клочок бумаги с одним словом. И это слово изменило всё, что она знала о своём браке.
Галина нашла записку в среду. Не искала ничего, просто проверяла карманы перед стиркой.
На клочке тетрадной бумаги, вырванном неаккуратно, с бахромой по краю, было написано одно слово. «Скучаю». Почерк незнакомый. Округлый, с завитком на букве «у». Точно не его.
Она стояла в ванной, держала этот клочок двумя пальцами, и стиральная машина гудела у колен. Ровно, монотонно, как будто ничего не случилось.
Им было по тридцать восемь. Поженились в двадцать, когда Лёша ещё учился на пятом курсе, а она работала в поликлинике регистратором. Восемнадцать лет. Дочь Соня, четырнадцать. Сын Кирилл, девять. Двухкомнатная квартира на Ферганской, третий этаж, лифт вечно сломан.
Он работал инженером на подстанции, она со временем перешла в страховую компанию. По вечерам ужинали молча. Не потому что ссорились. Просто говорить стало не о чем. Телевизор заполнял тишину, как вода заполняет щели.
Галина привыкла. К молчанию, к его носкам на батарее, к тому, что он засыпает первым и не спрашивает, как прошёл её день. Привыкла и перестала замечать, когда именно это стало нормой.
А он, видимо, не привык.
Она не стала спрашивать сразу. Положила записку в карман халата и пошла развешивать бельё. Руки делали привычное, а голова работала отдельно, как два механизма, которые не связаны друг с другом.
«Скучаю». Одно слово. Может, от коллеги. Может, шутка. Может, это старое, завалялось.
Но почерк был свежий. Чернила яркие, не выцветшие. И бумага не мятая, как если бы долго лежала, а аккуратно сложенная пополам.
Галина повесила его рубашку, расправила рукава и подумала: восемнадцать лет. Восемнадцать лет она стирает эти рубашки.
Вечером он пришёл как обычно. Снял ботинки, прошёл на кухню, открыл холодильник. Постоял перед ним секунд десять, закрыл.
— Есть что поесть?
— Суп на плите. Котлеты в сковороде.
— Угу.
Он сел за стол. Она стояла у раковины и мыла яблоки. Тёрла каждое по отдельности, хотя можно было просто сполоснуть.
— Лёш.
— М?
— Ты сегодня задержался.
— Совещание затянулось.
Он ел суп и не смотрел на неё. Ложка стучала о край тарелки ритмично, как метроном. Галина поставила яблоки в миску и села напротив.
— У тебя всё нормально?
Он поднял глаза. Карие, с жёлтыми крапинками у зрачка. Она когда-то любила эти глаза. Когда-то. Сейчас просто смотрела в них и пыталась понять, врут они или нет.
— Нормально. А что?
— Ничего.
Она встала, убрала со стола хлеб, накрыла его полотенцем. Лёша доел суп, вымыл тарелку сам и ушёл в комнату. Телевизор заработал через минуту.
Галина достала записку из кармана халата и перечитала. «Скучаю». Буква «у» с завитком, как у школьницы.
Три дня она наблюдала.
Он не изменился. Те же носки на батарее, тот же суп, тот же телевизор. Но она теперь смотрела иначе. Как будто кто-то протёр стекло, через которое она глядела на свою жизнь, и оказалосвыяснилось, чтобыло мутным давно.
Он стал чаще ходить в душ перед сном. Раньше мог лечь и так. Теперь каждый вечер, ровно в десять, шум воды из ванной.
И телефон. Телефон он стал класть экраном вниз. Всегда.
Галина заметила это в пятницу. Он сидел на диване, смотрел футбол. Телефон лежал на подлокотнике экраном в обивку. Она прошла мимо, и он даже не повернулся. Но рука сдвинулась ближе к телефону, как будто на автомате.
Пальцы Галины похолодели. Она сжала их в кулаки и пошла на кухню.
В субботу утром Соня ушла к подруге, Кирилл играл во дворе. Лёша собирался в гараж.
— Мне до вечера, — сказал он, завязывая шнурки в прихожей.
— Ладно.
Она подождала пятнадцать минут. Потом надела куртку и вышла.
Гараж был в десяти минутах ходьбы, за пятиэтажками, рядом с автосервисом. Она знала дорогу наизусть, ходила тысячу раз. Но сейчас шла так, будто впервые. Каждая трещина в асфальте, каждая лужа, каждый поребрик. Всё было резким, чётким, как в день, когда она после наркоза открыла глаза и увидела потолок палаты.
Гараж был закрыт. Замок висел на месте. Его машина стояла не здесь.
Галина постояла минуту, глядя на железную дверь с облупившейся зелёной краской. Из автосервиса пахло машинным маслом и сигаретами. Где-то капала вода.
Она достала телефон и набрала его номер.
— Да?
— Ты где?
— В гараже. А что?
— Я стою у гаража. Тебя здесь нет.
Тишина. Два удара сердца, три.
— Я заехал к Сане за инструментом. Буду через полчаса.
Он говорил ровно. Без пауз. Как человек, который готовился к этому вопросу.
Галина нажала «отбой» и пошла домой. Ноги несли сами, а в голове было пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Она позвонила сестре.
Рита жила в Туле, работала бухгалтером, была разведена и не стеснялась об этом говорить. У неё был голос, от которого любая проблема казалась решаемой. Не потому что Рита знала ответы. А потому что она не боялась вопросов.
— Рит.
— Что случилось?
— Кажется, у Лёши кто-то есть.
Пауза. Потом вздох. Не жалостливый. Деловой.
— Кажется или точно?
— Записка в кармане. Телефон экраном вниз. Соврал, что в гараже.
— Это не «кажется». Это «точно».
Галина молчала. В трубке слышно было, как Рита наливает чай. Звук чайника, стук кружки о стол.
— Ты его спросишь?
— Не знаю.
— Галь. Ты можешь не спрашивать. Можешь делать вид, что не знаешь. Многие так живут. Но ты же не «многие».
— Я не знаю, кто я сейчас, Рит.
— Ты та, кто нашла записку и не выбросила. Значит, хочешь правду.
Галина сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Обои в этом месте были чуть темнее, протёртые от спинок стульев, которые тут стояли раньше. Она провела пальцем по шву между полосами обоев.
— Я боюсь, что правда будет такая, после которой нельзя остаться.
— А ты хочешь остаться?
Вопрос повис. Галина посмотрела в потолок. Лампочка в коридоре горела тускло, как будто тоже устала.
Он вернулся через час. Без инструмента.
Галина сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Он прошёл мимо, заглянул в комнату к Кириллу, который уже вернулся со двора, потрепал его по голове. Потом вернулся на кухню и налил себе воды.
— Ты ела?
— Нет.
— Давай закажем что-нибудь.
— Давай.
Он достал телефон. Экраном к себе. Пролистал приложение доставки, выбрал пиццу, показал ей экран.
— Такую?
— Да.
Всё нормально. Всё как обычно. Пицца, дети, суббота. Но Галина смотрела на его руки, на то, как он держит телефон, и видела: пальцы чуть напряжены. Большой палец готов в любой момент нажать «домой», если придёт не то уведомление.
Она отвернулась к окну. Во дворе мальчишки играли в мяч. Один из них был похож на Кирилла. Или это был Кирилл.
В понедельник она пришла с работы раньше. Зашла в ванную и увидела: на полке, рядом с его бритвой, стоял новый одеколон. Не тот, который она дарила на день рождения. Другой. В чёрном флаконе, без коробки.
Она открыла крышку и понюхала. Запах был незнакомый. Что-то древесное, с горчинкой, совсем не его стиль. Он всегда пользовался одним и тем же, дешёвым, из синего флакона, который продавался в любом супермаркете.
Этот одеколон пах чужим выбором.
Галина закрыла крышку и поставила флакон на место. Ровно так, как стоял. И ушла на кухню варить макароны.
Когда он вернулся, она подала ужин и села напротив.
— Новый одеколон?
Он замер с вилкой в руке. На полсекунды. Потом продолжил есть.
— Ребята на работе подарили. День энергетика был.
— В октябре?
— Задержали подарок.
Макароны остывали. Галина смотрела, как пар поднимается над его тарелкой и исчезает. Она не стала спорить. Просто запомнила его глаза в тот момент, когда он сказал «задержали подарок». Зрачки чуть сузились. Взгляд ушёл вправо, на холодильник.
Она это запомнила.
На следующий день она сделала то, чего никогда не делала.
Вернулась с обеда не в офис, а домой. Открыла его ноутбук, который стоял на подоконнике в спальне. Пароль она знала. Он не менял его семь лет.
Почта. Рабочая, ничего интересного. Соцсети. Она зашла в «ВКонтакте» и увидела диалог. Последний, самый верхний.
Елена Воронцова.
Аватарка: женщина лет тридцати, тёмные волосы до плеч, улыбка. Фото на фоне моря.
Галина нажала на диалог. Руки не дрожали. Она не знала почему. Может, потому что внутри уже всё стало ватным, как при высокой температуре, когда тело перестаёт чувствовать.
Переписка была длинной. Она начала читать с конца.
«Я скучаю по тебе. Ты сегодня придёшь?»
«Не могу. Дети дома.»
«Ты всегда говоришь про детей.»
«Потому что они есть.»
«А я? Я есть?»
«Ты знаешь, что есть.»
Галина листала вверх. Переписка длилась четыре месяца. С июня. Встречи, обсуждения. Фотографии. Она не стала открывать фотографии.
Было одно сообщение от него, отправленное в два часа ночи. «Я не могу уйти из семьи. Но и без тебя не могу. Прости.»
Она закрыла ноутбук. Положила его на подоконник. Точно так, как он стоял.
И пошла на работу.
Три дня Галина жила как обычно. Готовила. Проверяла уроки. Разговаривала с соседкой в лифте, который наконец починили. Смеялась, когда Кирилл рассказывал про одноклассника, который принёс в школу хомяка.
Но внутри что-то изменилось. Как будто сдвинулась стена. Не упала, не рассыпалась. Просто сдвинулась на два сантиметра, и вся комната стала другой.
Она перестала ждать его с работы. Раньше, сама того не замечая, прислушивалась к звуку ключа в замке. Теперь нет. Он приходил, и она иногда вздрагивала, потому что забывала, что кто-то ещё живёт в этой квартире.
Она перестала убирать его вещи. Носки на батарее висели до тех пор, пока он сам их не снимал. Кружка стояла в раковине день, два, три.
Он заметил на четвёртый.
— Галь, ты в порядке?
— Да.
— Ты какая-то другая.
— Устала.
Он кивнул и ушёл смотреть телевизор.
Рита позвонила сама.
— Ну что?
— Я нашла переписку.
— И?
— Четыре месяца. Её зовут Елена. Он ей пишет в два ночи, что не может уйти.
— Господи. Галь.
— Я спокойна, Рит. Не кричи.
— Я не кричу. Я шёпотом матерюсь. Что ты будешь делать?
— Не знаю. Но я больше не могу так.
— Так это как?
— Делать вид, что я не вижу. Стирать его рубашки и находить записки. Нюхать чужой одеколон. Ждать, пока он решит.
— Правильно. Пусть он ждёт.
— Он не ждёт, Рит. Ему и так хорошо. У него есть дом, дети, горячий суп. И та, которая пишет «скучаю». Ему не надо выбирать, пока я молчу.
Рита молчала. Потом сказала тихо:
— Тогда перестань молчать.
Галина думала неделю. Не так, как думают в кино, сидя у окна с бокалом вина. Она думала за рулём по дороге на работу, в очереди в «Пятёрочке», пока мазала маслом бутерброд Кириллу. Мысли шли фоном, как радио, которое забыли выключить.
Вариант первый: скандал. Показать переписку, кричать, плакать, требовать объяснений. Он будет говорить, что это ничего не значит, что он выбрал семью, что больше не будет. Она будет верить или не верить. Ничего не изменится.
Вариант второй: уйти. Собрать вещи, забрать детей, снять квартиру. Соня год назад спрашивала, почему папа всегда в телефоне. Она уже что-то чувствует. Кирилл пока нет. Но дети не дураки.
Вариант третий.
Третий вариант Галина придумала в четверг, когда чистила картошку. Нож шёл по кожуре ровно, длинной спиралью. Она смотрела, как спираль падает в раковину, и вдруг поняла, что хочет.
Не уйти. Не простить. Не устроить сцену.
Она хочет, чтобы он увидел. По-настоящему увидел, что теряет.
Она начала с малого.
В пятницу записалась в парикмахерскую. Не в ту, куда ходила обычно, за триста рублей на соседней улице. В салон в центре, где стрижка стоила две с половиной тысячи. Деньги были свои, с премии, которую она откладывала на зимнюю куртку Кириллу.
Мастер, молодая женщина с короткой чёлкой и кольцом в носу, спросила:
— Что хотите?
— Не знаю. Что-нибудь другое.
— Другое это как?
Галина посмотрела на себя в зеркало. Волосы до лопаток, русые, с первой сединой у висков. Она собирала их в хвост каждый день последние десять лет.
— Короче. И цвет поменять.
— Смело.
— Пора.
Она вышла из салона с каре до подбородка, тёмно-медного оттенка. Ветер ударил по шее, и она поняла, что не помнит, когда в последний раз чувствовала ветер на шее.
Дома Соня открыла дверь и замерла.
— Мам?
— Что?
— Ты… красивая.
Галина улыбнулась. Что-то щипнуло в горле.
— Спасибо, Сонь.
Лёша пришёл через час. Посмотрел. Моргнул.
— О. Подстриглась.
— Да.
— Нормально.
Нормально. Она повторила про себя это слово. Нормально. Восемнадцать лет, и на «нормально» он тратит два слога вместо целого предложения.
Но она не расстроилась. Она не для него стриглась.
В субботу она пошла на пробежку. Впервые за шесть лет. Последний раз бегала, когда Кирилл был маленький и она пыталась сбросить вес после родов.
Утро было холодное, октябрьское. Асфальт мокрый, деревья жёлтые, воздух пах прелыми листьями и чем-то горьким, как неспелый грецкий орех. Она бежала медленно, тяжело, ноги не слушались, колени ныли. Через пятьсот метров остановилась, согнулась, упёрлась руками в колени.
Дышала. Смотрела на трещину в асфальте, из которой росла трава. В октябре. Трава в октябре.
И побежала дальше.
Когда вернулась, Лёша стоял на кухне и варил кофе. Посмотрел на неё в спортивных штанах, мокрую от пота, с красным лицом.
— Ты бегала?
— Да.
— С чего вдруг?
— Захотела.
Он пожал… он кивнул и отвернулся к плите. Кофе убежал. Тёмная жижа залила конфорку, и по кухне поплыл запах горелого.
Через две недели Галина записалась на курсы. Вечерние, по вторникам и четвергам. Бухгалтерский учёт, повышение квалификации. Она давно хотела, но всегда находились причины: дети, ужин, стирка, усталость.
Теперь причин не было. Или, вернее, причина стала другой.
— Я буду приходить поздно по вторникам и четвергам, — сказала она за ужином.
— Куда?
— Курсы.
— Какие курсы?
— Бухучёт. Для работы.
Он посмотрел на неё внимательно. Впервые за долгое время его взгляд задержался на ней дольше двух секунд.
— А дети?
— Соне четырнадцать. Она справится. Кирилл в продлёнке до шести, потом Соня заберёт.
— А ужин?
— В холодильнике. Разогреешь.
Он открыл рот, закрыл. Потом сказал:
— Ладно.
Но «ладно» прозвучало не так, как обычно. Не равнодушное. Растерянное.
Курсы оказались лучше, чем она ожидала. Не из-за бухучёта, нет. Из-за людей. Двенадцать женщин и двое мужчин в маленькой аудитории на третьем этаже бизнес-центра, с пластиковыми стаканчиками кофе из автомата и печеньем, которое приносила преподаватель, Нина Павловна, женщина шестидесяти двух лет с голосом виолончели.
Галина сидела рядом с Тамарой, медсестрой из районной больницы, крупной, с большими руками и громким смехом. Тамара была на пять лет старше, разведена, растила сына одна.
— Ты зачем пришла? — спросила Тамара на первом перерыве.
— Для работы.
— Врёшь.
— Почему?
— Потому что у тебя лицо человека, который пришёл не учиться, а сбежать. Я такие лица знаю.
Галина молчала.
— Ладно, не говори. Кофе будешь?
— Буду.
Тамара принесла два стаканчика, плюхнулась на стул рядом, и стул жалобно скрипнул.
— Я когда от своего ушла, первое, что сделала, записалась на танцы. Не потому что хотела танцевать. А потому что хотела быть где-то, где меня не знают как «жену Серёги».
Галина сделала глоток. Кофе был горький, водянистый, из автомата. Но горячий. И этого хватало.
Дома стало тише. Не потому что говорили меньше. А потому что тишина стала другой. Раньше она была привычной, как мебель. Теперь стала заметной, как пятно на белой стене.
Лёша начал возвращаться раньше. Не каждый день, но по вторникам и четвергам, когда Галины не было, он приходил к шести. Раньше не приходил раньше восьми.
Соня рассказала:
— Пап приходит и сидит на кухне. Я спрашиваю, ты чего. Он говорит, ничего. И сидит.
— Ест?
— Нет. Воду пьёт. Или просто сидит.
Галина представила его на кухне. Один. За столом, за которым обычно она. Тишина, которую обычно заполняла она. Пустота, которую он раньше не замечал.
Хорошо.
Через месяц он попытался.
Она пришла с курсов в десять. Разулась в прихожей, повесила куртку. Он стоял в дверях кухни.
— Галь.
— Что?
— Сядь.
— Я устала, Лёш.
— Пожалуйста.
Она села. Он сел напротив. На столе стояли две кружки. Он заварил чай. Её кружка, белая, с отбитым краем, которую она хотела выбросить ещё год назад. И его, синяя, с логотипом энергокомпании.
— Ты изменилась.
— Люди меняются.
— Я не про волосы.
— Я тоже.
Он сцепил пальцы на столе. Костяшки побелели.
— Ты знаешь?
Вопрос. Два слова. Два слова, которые она ждала месяц.
— Да.
— Откуда?
— Записка. Потом одеколон. Потом переписка.
Он закрыл глаза. Она видела, как двигаются желваки под кожей. Раньше она бы заплакала. Или закричала. Или ушла в ванную. Но сейчас она сидела и смотрела на него, как смотрят на карту. Внимательно, без эмоций, пытаясь найти дорогу.
— Я хотел тебе сказать, — начал он.
— Не надо.
— Что?
— Не надо говорить, что хотел сказать. Ты не хотел. Если бы хотел, сказал бы. Четыре месяца назад.
Он опустил голову.
— Я не знаю, как это вышло.
— Как выходит всё. По чуть-чуть. Одно сообщение, потом два. Потом встреча. Потом ты пишешь в два ночи, что не можешь уйти.
Он вздрогнул. Посмотрел на неё так, будто увидел впервые.
— Ты читала.
— Да.
— Всё?
— Фотографии не открывала.
Тишина. За стеной Кирилл что-то бормотал во сне. Холодильник загудел, потом замолк.
— Я закончил с ней, Галь. Две недели назад.
— Почему?
— Потому что ты… потому что я пришёл домой, а тебя нет. И я сидел на кухне и думал: если она не вернётся, я не знаю, что делать.
— Ты сидел на кухне, потому что я не сварила ужин.
— Нет.
— Нет?
— Я сидел на кухне, потому что без тебя эта кухня ничего не значит.
Она не ответила. Встала, вылила чай в раковину. Он остыл. Помыла кружку, поставила в сушку.
— Я не знаю, смогу ли я тебе верить, — сказала она, стоя спиной к нему.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты думаешь, это про ту женщину. Это не про неё. Это про восемнадцать лет, в которые ты меня не видел. Я стирала, готовила, работала, растила детей. И ты смотрел сквозь меня. Как через стекло.
— Галь…
— Подожди. Дай мне сказать.
Она повернулась. Глаза сухие. Руки спокойные.
— Я начала бегать. Я записалась на курсы. Я покрасила волосы. Не для тебя. Для себя. И я поняла кое-что. Я поняла, что жила в этом доме как функция. Жена, мать, хозяйка. Но не как я.
— Ты всегда была…
— Не заканчивай. Потому что ты не знаешь, кем я была. Ты не спрашивал.
Он молчал. Она видела, как он сглотнул. Кадык дёрнулся, как у мальчишки.
— Что ты хочешь? — спросил он тихо.
— Я хочу, чтобы ты увидел меня. Не ту, которая варит суп. Не ту, от которой не уходят. Меня.
Она не выгнала его. Не простила. Не устроила ультиматум.
Она сделала другое: перестала быть удобной.
По утрам она бегала. По вечерам ходила на курсы. В выходные встречалась с Тамарой, которая стала чем-то вроде подруги, какой у неё не было с института. Они пили кофе в маленькой кофейне на Маросейке, и Тамара рассказывала про своего сына, про работу, про мужиков, которые пишут ей в приложениях для знакомств.
— Один прислал фотографию рыбы. Которую поймал. Как будто это должно меня впечатлить.
— Может, большая рыба.
— Галь. Никакая рыба не впечатлит женщину, которая двадцать лет оперировала людей.
— Ты же медсестра.
— Ассистировала. Это считается.
Галина смеялась. Не из вежливости. По-настоящему. И каждый раз, возвращаясь домой, ловила на себе его взгляд. Не привычный, скользящий. Другой. Цепкий. Как у человека, который пытается прочитать текст на чужом языке.
Он стал делать вещи, которых не делал раньше.
Забирал Кирилла из продлёнки. Мыл посуду, не дожидаясь, пока она попросит. Однажды купил цветы. Не розы, не хризантемы. Ветку рябины с ярко-оранжевыми гроздьями.
— Это что? — спросила Галина.
— Увидел по дороге. Красиво было.
Она поставила ветку в банку, потому что вазы в доме не было. Банка стояла на подоконнике, и утреннее солнце просвечивало сквозь оранжевые ягоды, и на стене дрожали рыжие пятна, как маленькие костры.
Она смотрела на эти пятна и думала: этого мало. Но это начало.
В ноябре он пришёл домой с листком бумаги. Положил на стол перед ней.
— Что это?
— Запись к семейному психологу. На двоих.
Она посмотрела на листок. Имя, адрес, время. Его почерк, мелкий, угловатый.
— Ты хочешь к психологу.
— Я хочу, чтобы мы попробовали.
— Попробовали что?
— Не знаю. Разговаривать. По-нормальному. Не как соседи.
Она подняла глаза. Он стоял у плиты, привалившись бедром к столешнице. Руки в карманах. Плечи чуть ссутулены, как у человека, который ждёт удара.
— Ты понимаешь, что я могу не простить? — спросила она.
— Понимаю.
— Что психолог не починит то, что ты сломал?
— Понимаю.
— Что я, может быть, в какой-то момент соберу вещи и уйду?
— Понимаю.
— Тогда зачем?
— Потому что я восемнадцать лет жил рядом с тобой и не знал, что ты бегаешь по утрам, когда тебе плохо. Не знал, что ты хочешь учиться. Не знал, что ты смеёшься по-другому, когда тебе хорошо по-настоящему. Я хочу узнать.
Галина держала листок. Бумага была тёплая от его рук.
Первый сеанс был в четверг. Кабинет на пятом этаже, с видом на детскую площадку. Психолог, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и очками на цепочке, усадила их в два кресла напротив друг друга.
— Расскажите, зачем пришли, — сказала она.
Оба молчали. Потом Лёша повернулся к Галине.
— Ты первая.
— Нет. Ты.
Он потёр затылок. Привычка с юности, когда нервничает.
— Я изменил жене. И она об этом знает.
Психолог кивнула. Ни удивления, ни осуждения.
— А вы? — повернулась она к Галине.
— Я пришла понять, зачем мне оставаться.
— Не «смогу ли простить»?
— Нет. Зачем.
Лёша смотрел в пол. Галина смотрела в окно. На площадке мальчик качался на качелях, и цепь скрипела на весь двор.
Они ходили каждый четверг. Месяц, потом два.
Это было не как в кино. Не было момента, когда он заплакал и всё стало хорошо. Не было фразы, после которой она простила. Были разговоры, от которых хотелось встать и уйти. Были вечера, когда они возвращались домой и не разговаривали до утра.
Но были и другие вечера.
Однажды он рассказал, как боялся в детстве, что отец уйдёт. Отец не ушёл, но угроза висела. И он, Лёша, всю жизнь старался быть удобным: не шуметь, не просить, не хотеть. И когда появилась Елена, он почувствовал, что с ней можно хотеть.
— А со мной нельзя? — спросила Галина.
— С тобой я не пробовал.
— Восемнадцать лет.
— Восемнадцать лет я делал вид, что мне ничего не нужно. И ты делала так же.
Это было больно. Но это была правда. Галина чувствовала её, как чувствуют горячее: не обжигает, но руку отдёргиваешь.
Она не перестала бегать. Не бросила курсы. Не перестала встречаться с Тамарой.
Но стала замечать вещи, которые раньше не видела.
Как он поправляет одеяло Кириллу. Не сверху, а заправляя по бокам, чтобы не дуло. Как он стоит у окна утром и смотрит, как она бежит по двору, и не уходит, пока она не скрывается за углом дома.
Как он положил рядом с её кружкой конфету. Не ту, что она любит. Другую. Новую. Как попытка угадать.
Она съела конфету. Была с вишней. Кислая. Но она доела.
В декабре Рита приехала на выходные. Сидели на кухне, когда Лёша увёл детей гулять.
— Ну и как? — спросила Рита, обхватив кружку обеими руками.
— Не знаю.
— Что значит «не знаю»? Ты с ним или нет?
— Я с собой. А он рядом. Пока.
— Это как?
— Это так, что я больше не живу для него. Живу для себя. А он пытается понять, кто я, если не функция.
— И получается?
— Иногда.
Рита отпила чай.
— Ты его ещё любишь?
— Я не знаю. Я знаю, что не хочу ненавидеть.
— Это не одно и то же.
— Знаю. Но для начала хватит.
На подоконнике стояла банка с ряСначала.ды чуть сморщились, но держались на ветке. Рыжие пятна на стене стали бледнее, потому что дни стали короче и солнце заходило раньше.
В январе Галина получила сертификат. Бухучёт, повышение квалификации, сто двадцать часов. Нина Павловна пожала ей руку и сказала:
— Вы были лучшей студенткой.
— Я была самой мотивированной, — ответила Галина.
— Это одно и то же.
Тамара ждала в коридоре.
— Отметим?
— Дома дети.
— Час. Один час. Кофейня на углу.
Они сидели в кофейне, и Тамара подняла бумажный стаканчик:
— За тебя.
— За меня.
— За женщину, которая не сломалась, не устроила скандал, а просто встала и пошла жить.
Галина улыбнулась. Ей было тепло. Не от кофе.
Она пришла домой в восемь. Лёша сидел на кухне. На столе стояла тарелка с оладьями. Криво нарезанные, чуть подгоревшие, посыпанные сахарной пудрой, которая просыпалась на стол.
— Это что?
— Оладьи. Я… попробовал.
— Ты не умеешь готовить.
— Я научусь.
Она села. Взяла оладью. Откусила. Тесто плотное, сыроватое внутри. Сахарная пудра хрустела на зубах.
— Ну как? — спросил он.
Она посмотрела на него. На его руки в муке. На пятно на футболке. На глаза, карие, с жёлтыми крапинками, которые смотрели на неё и ждали.
— Тесто сырое.
— Я знаю.
— И сахара много.
— Угу.
— Но ты старался.
Он кивнул. Она взяла вторую оладью.
Записка по-прежнему лежала в кармане халата. Галина не выбросила её. Не показала ему. Не перечитывала.
Она просто знала, что записка там. Как знают о шраме под одеждой. Не видно, но помнишь.
Иногда по ночам она лежала и слушала, как он дышит рядом. Ровно, глубоко. И думала: может быть, однажды она вытащит эту записку и порвёт. Или может быть, нет.
Но сейчас, в январе, в тёмной спальне, с банкой рябины на подоконнике и запахом подгоревших оладий из кухни, она знала одно.
Она больше не ждёт, пока кто-то решит за неё.
За окном шёл снег. Первый в этом году. Крупный, медленный. Он ложился на подоконник, на карниз, на ветки тополя во дворе.
Галина закрыла глаза.
Открытое окно впускало холод. Она не встала его закрывать.
