Галина нашла папку случайно, когда искала свидетельство о рождении дочери. Три года она молчала. А потом папка заговорила сама.
Галина нашла папку в ноябре, когда искала свидетельство о рождении Поли. Дочке нужно было в бассейн, тренер требовал копию, а копия куда-то делась. Галина полезла в нижний ящик комода, тот самый, который заедает и открывается только если потянуть чуть влево и вверх одновременно.
В ящике лежали старые квитанции, гарантийный талон на утюг, две открытки от свекрови и коричневая папка на завязках. Папка была не её.
Она развязала тесёмки. Внутри лежали четыре листа. Первый — договор купли-продажи квартиры. Однокомнатной, на улице Ткачей, дом восемь, квартира сорок один. Покупатель: Ларин Дмитрий Сергеевич. Её муж.
Второй лист — выписка из ЕГРН. Собственник тот же.
Третий — расписка. Рукописная, на тетрадном листке в клетку, синей ручкой. Женский почерк, круглый, с завитками на буквах «д» и «у». «Я, Козина Елена Павловна, получила от Ларина Дмитрия Сергеевича сумму в размере…»
Галина перечитала цифру. Потом ещё раз. Семьсот тысяч рублей.
Четвёртый лист — копия паспорта этой Козиной. Женщина, 1989 года рождения. Фотография мелкая, но видно: светлые волосы, тёмные брови, родинка на левой щеке.
Галина сложила всё обратно. Завязала тесёмки. Положила папку в ящик. Нашла Полино свидетельство в другой стопке, сделала копию на принтере и отвезла тренеру.
Вечером Дима пришёл в восемь, как обычно. Снял ботинки, прошёл на кухню. Она поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетами.
— Поля уже спит?
— Нет, мультик смотрит.
— А ты чего бледная такая?
— Голова весь день. Давление, наверное.
Он кивнул, взял вилку.
Галина села напротив и смотрела, как он ест. Жуёт методично, левой рукой придерживает хлеб, откусывает большими кусками. Четырнадцать лет она смотрела, как он ест. Знала про него всё: что храпит на левом боку, что чешет переносицу, когда врёт, что терпеть не может кинзу.
Про квартиру на улице Ткачей она не знала.
Ночью Галина лежала на спине и считала трещины на потолке. Их было семь. Одна шла от люстры к окну, тонкая, как нитка. Дима спал рядом, повернувшись к стене. Дышал ровно. Иногда причмокивал во сне, как ребёнок.
Она думала: что это за квартира. Когда он её купил. На какие деньги. Расписка от женщины. Козина Елена Павловна. Кто она ему. И почему папка лежит здесь, в их комоде, а не где-нибудь в сейфе или у нотариуса.
Может, он просто забыл. Может, спрятал наспех и забыл, куда положил. А может, ему было всё равно. Может, он настолько был уверен, что жена не полезет в этот ящик, что даже не побеспокоился.
Галина перевернулась на бок. Часы на тумбочке показывали 2:17. За окном кто-то хлопнул дверью машины. Потом тишина.
Она закрыла глаза и попробовала уснуть. Не получилось.
Утром она отвела Полю в школу. Дочка шла впереди, рюкзак с единорогом подпрыгивал на худых лопатках. Восемь лет, второй класс, не хватает переднего зуба. Поля болтала про подружку Вику, которая принесла в школу хомяка, и хомяк убежал, и его искали всем классом, и нашли в учительской под шкафом.
— Мам, а можно нам тоже хомяка?
— Посмотрим.
— Это «нет»?
— Это «посмотрим».
Поля вздохнула так, как умеют вздыхать только дети: всем телом, от макушки до пяток.
Галина поцеловала её у ворот, подождала, пока скроется за дверью, и пошла обратно. По дороге зашла в аптеку, купила цитрамон. Голова и правда болела.
Дома она снова открыла ящик.
Папка лежала на месте. Галина вытащила её, села на кровать, развязала тесёмки. Перечитала всё. Договор датирован двадцать третьим сентября. Три года назад. Поле тогда было пять. Галина тогда устроилась на полставки в поликлинику, в регистратуру, потому что Дима сказал, что денег впритык. Она поверила. Впритык так впритык.
А он купил квартиру.
Расписка была от того же числа. Козина Елена Павловна получила семьсот тысяч. За что, в расписке не сказано. Просто «получила».
Галина погладила листок пальцем. Бумага тетрадная, мягкая, чуть желтоватая. Почерк ровный, уверенный. Женщина, которая писала эту расписку, не нервничала.
Она убрала папку. Закрыла ящик. Пошла на работу.
В регистратуре было привычно шумно. Очередь из пенсионеров, телефон звонил не переставая, Людмила Ивановна из соседнего окна громко выясняла с кем-то из терапевтического, почему карточку Сидорчука перевели не в тот кабинет. Пахло хлоркой и валокордином.
Галина работала на автомате. Выдавала талоны, искала карточки, объясняла бабушкам, где сидит лор. Руки делали одно, голова думала другое.
Семьсот тысяч. Это больше, чем она заработала за два года в этой регистратуре. Это больше, чем Полин бассейн, её зимняя куртка, новые сапоги, которые Галина так и не купила, потому что «впритык». Это другая жизнь, которая шла параллельно с их жизнью. И она о ней не знала.
— Галь, ты чего?
Людмила Ивановна стояла рядом с пластиковым стаканчиком кофе.
— Ничего. Задумалась.
— На тебе лица нет.
— Спала плохо.
Людмила Ивановна поставила стаканчик перед ней. Кофе из автомата, жидкий, горький. Галина выпила его в три глотка. Горечь осела на языке и не ушла до вечера.
Она не стала ничего говорить Диме. Ни в тот день, ни на следующий. И через неделю не стала.
Почему? Она и сама себе не могла ответить. Может, потому что боялась ответа. Любой ответ был плохой. Если квартира для другой женщины, это одно. Если для матери, которую он скрывает, это другое. Если просто вложение, инвестиция, как он любил говорить, «на чёрный день», это третье. Но в любом из вариантов он соврал. Сказал «впритык», а сам купил однушку.
Папка лежала в ящике. Галина знала, что она там. Как знают про царапину на машине, которую прикрыли ковриком. Как знают про трещину в стене, которую заклеили обоями. Знаешь, но не трогаешь. Потому что если тронешь, посыплется.
Она ходила на работу. Забирала Полю. Готовила ужин. Стирала. Гладила его рубашки. Он носил голубые, всегда голубые, пять одинаковых рубашек на рабочую неделю. Она гладила их по воскресеньям, расставляла на вешалки в одном и том же порядке. Воротник, рукава, полочки, спинка. Двенадцать минут на рубашку.
Иногда, гладя, она думала: вот я стою и глажу рубашку человека, который купил квартиру и мне не сказал. И ничего. Утюг идёт по ткани, пар шипит, рубашка разглаживается. Мир не рушится.
А иногда думала иначе: может, я дура. Может, нормальная жена давно бы спросила. Или ушла. Или устроила скандал. А я глажу рубашки.
Прошёл месяц. Потом два. К Новому году Галина уже привыкла к папке, как привыкают к шуму за окном. Она просто была. Лежала в ящике, между квитанциями и открытками от свекрови. Иногда Галина открывала ящик, смотрела на коричневый картон и закрывала. Не доставала. Просто проверяла, что папка на месте.
Новый год они встретили втроём. Поля загадала хомяка. Дима подарил Галине духи, те самые, которые она показывала ему в телефоне летом. Она удивилась, что он запомнил.
— Нравится?
— Очень. Спасибо.
Она распечатала коробку, брызнула на запястье. Пахло чем-то цветочным и тёплым, как нагретая солнцем ткань. Дима обнял её сзади, ткнулся носом в шею.
— С Новым годом, Галь.
— С Новым годом.
Поля кричала с балкона, что видит салют. Дима пошёл к ней. Галина осталась на кухне. Стояла и нюхала своё запястье. И не понимала, что чувствует. Ничего не чувствовала. Как будто внутри кто-то выкрутил регулятор до нуля.
В январе она начала наблюдать. Не следить. Наблюдать. Разница есть.
Следить — это проверять телефон, читать переписки, ездить за ним после работы. Галина ничего такого не делала. Ей не нужны были доказательства. У неё была папка.
Наблюдать — это замечать. Когда он уходит, когда возвращается. Что говорит, когда звонят на мобильный. Как отворачивается к стене, набирая сообщение. Как чешет переносицу.
Он чесал переносицу часто. Когда говорил, что задержится на работе. Когда объяснял, что премию урезали. Когда рассказывал, что ездил к матери в Калугу, хотя свекровь потом обмолвилась, что Дима не приезжал с октября.
Галина запоминала. Не записывала, не фиксировала. Просто складывала в голове, как складывают посуду после мытья: тарелка к тарелке, чашка к чашке.
В марте случилось странное. Дима пришёл с работы раньше обычного, в четыре. Он никогда не приходил в четыре.
— Отпустили пораньше, — сказал он и пошёл в душ.
Галина стояла в коридоре и слушала, как шумит вода. Его куртка пахла чужими духами. Не её. Не теми, что он подарил. Что-то сладкое, с ванилью, густое. Запах сидел в ткани плотно, как пятно.
Она повесила куртку на крючок. Вернулась на кухню. Доварила суп.
За ужином Поля рассказывала, что Вика больше не дружит с Настей, потому что Настя сказала, что единороги не бывают фиолетовые, а Вика считает, что бывают.
— Мам, бывают фиолетовые единороги?
— Бывают.
— Пап?
— Если мама сказала бывают, значит, бывают.
Он улыбнулся. Галина тоже улыбнулась. Суп был горячий, солёный, с укропом. За окном темнело. Всё выглядело нормально. Всё и было нормально, если не знать про папку.
Она пробила адрес. Улица Ткачей, дом восемь. Новостройка на окраине, жёлтый кирпич, двенадцать этажей. Галина нашла дом на карте, посмотрела фотографии. Двор с детской площадкой, парковка. Магазин «Пятёрочка» на первом этаже.
Она не поехала туда. Не потому что боялась. Потому что знала: если увидит окна квартиры сорок один, это станет реальным. Пока адрес на бумаге, он бумажный. Плоский. Можно сложить обратно в папку и завязать тесёмки.
А если поехать, если встать во дворе и посмотреть вверх, на пятый этаж, если увидеть свет в окне или занавески, или чей-то силуэт, то всё. Тогда это жизнь. Другая жизнь мужа, которая не бумажная, а настоящая.
Галина закрыла карту. Выключила телефон. Пошла гладить рубашки.
Лето прошло незаметно. Поля ездила в лагерь на две смены. Дима взял отпуск в июле, они вдвоём ездили в Анапу на пять дней. Жили в маленьком гостевом доме, ходили на пляж, ели шашлык в кафе у набережной. Дима загорел, стал похож на себя десятилетнего с детской фотографии: нос облупился, уши покраснели.
В Анапе он был другой. Расслабленный, нежный. Держал её за руку на пляже. Покупал ей кукурузу, хотя она не просила. Рассказывал истории из детства, которые она слышала много раз, но делал вид, что рассказывает впервые.
Галина слушала и думала: может, я ошибаюсь. Может, квартира — это что-то невинное. Помощь другу. Вложение в недвижимость. Может, он расскажет сам, когда решит, что пора.
На четвёртый день в Анапе зазвонил его телефон. Дима посмотрел на экран, нахмурился и вышел на балкон. Говорил тихо, спиной к стеклянной двери. Галина лежала на кровати и видела его отражение в зеркале шкафа. Он чесал переносицу.
Он вернулся через три минуты.
— Кто звонил?
— С работы. Отчёт потеряли. Бардак.
— Ясно.
Она отвернулась к стене. Простыня пахла стиральным порошком и морем. За окном кричали чайки.
Осенью Галина впервые достала папку не для того, чтобы проверить. Для того, чтобы подумать.
Села на кровать, разложила листы перед собой. Четыре бумажки. Договор, выписка, расписка, копия паспорта. Козина Елена Павловна, родинка на левой щеке. 1989 год рождения. На момент расписки ей было тридцать четыре. Сейчас тридцать семь. Как Галине.
Она посмотрела на расписку внимательнее. Внизу, мелким почерком, приписка: «Благодарю». Одно слово. С точкой. Не «спасибо», а «благодарю». Кто так пишет? Кто пишет «благодарю» на расписке в семьсот тысяч?
Галина убрала листы. Завязала тесёмки. Положила папку обратно.
Вечером позвонила сестра из Воронежа. Рита. Старше на четыре года, громкая, уверенная, с мнением по любому поводу.
— Ну как вы там?
— Нормально. Поля в бассейне.
— А Дима?
— На работе.
— Галь, ты какая-то вялая.
— Устала просто.
— Приезжай к нам на выходные. Мишка шарлотку печёт, представь.
— Может быть.
— Это «нет»?
— Это «может быть».
Рита засмеялась. Галина тоже засмеялась. Положила трубку и обнаружила, что стоит перед комодом. Рука лежала на ручке нижнего ящика.
Зима. Второй Новый год с папкой. Теперь уже полтора года.
Галина начала замечать в себе перемены. Мелкие. Она перестала спрашивать Диму, когда он вернётся. Перестала ждать с ужином. Готовила, ставила в холодильник, он разогревал сам. Перестала гладить пять рубашек по воскресеньям. Гладила три. Потом две. Потом сказала:
— Погладь сам, я не успеваю.
Он посмотрел удивлённо. Кивнул. Погладил. Криво, с заломами на спинке, но погладил.
Она перестала нюхать его куртку. Не потому что перестало быть важным. Потому что устала. Знание, которое живёт в тебе и не находит выхода, устаёт тоже. Как мышца, которую держишь в напряжении. Рано или поздно она просто отпускает.
Галина отпустила. Не его. Не ситуацию. Себя. Перестала контролировать свою реакцию. Перестала наблюдать за лицом, когда он рассказывал про работу. Перестала выбирать слова. Стала проще. Или жёстче. Она не знала, как это назвать.
В феврале Поле исполнилось девять. Праздновали дома, пришли три подружки. Торт с единорогом, фиолетовым, как просила. Галина пекла его два дня: бисквит, крем, мастика. Руки болели от кондитерского мешка.
Дима надул шарики. Повесил гирлянду. Играл с девочками в «Крокодила», смешно изображал жирафа. Поля хохотала так, что сползла со стула. Подружки визжали.
Галина стояла в дверях кухни и смотрела. Её муж. Хороший отец. Смешной, тёплый, когда хочет быть. Его дочь, с его глазами и её носом, с дыркой вместо зуба, который уже лезет, но медленно. Их квартира, их жизнь, их гирлянда из «Фикс Прайса».
И параллельно: однокомнатная на Ткачей, Козина Елена Павловна, «благодарю» с точкой.
Два мира. Она жила в обоих.
Весна пришла рано, в середине марта уже текло с крыш. Галина шла с работы пешком, длинным путём через парк. Снег оседал, из-под него вылезала прошлогодняя трава, бурая, прибитая. Воздух пах мокрой землёй.
Она думала про расписку. Про «благодарю». Это слово не отпускало. Оно было неправильное. Слишком официальное для любовницы. Слишком личное для чужого человека.
Кто благодарит за семьсот тысяч? Тот, кто не ждал. Тот, кому помогли, когда не надеялся. Или тот, кто считает, что это справедливо. Что заслужил.
Галина остановилась у лавочки. Лавочка была мокрая. Она всё равно села. Холод прошёл через джинсы, обжёг бёдра. Она сидела и смотрела, как ворона тащит что-то блестящее по газону.
И вдруг подумала: а что если это не любовница. Что если это дочь.
Мысль упала как камень в колодец. Тихо. Глубоко.
Дочь. Козина. Не Ларина. Мать записала на себя. Или: Дима платил, но не признавал. Или: не знал, а потом узнал. 1989 год. Ей сейчас тридцать семь. Диме сорок два. Разница пять лет. Ничего невозможного.
Но нет. Расписка. «Получила от Ларина…» Семьсот тысяч. За квартиру? За молчание? За что вообще дают семьсот тысяч женщине, чьё имя ты не говоришь жене?
Ворона улетела. Блестящее оказалось фольгой от конфеты.
Галина встала и пошла домой.
Она начала искать. Осторожно. Козина Елена Павловна, 1989 год. Социальные сети. Нашла «ВКонтакте»: профиль закрытый, аватарка — вид на горы. Ни одной видимой фотографии.
Попробовала «Одноклассники». Там нашла. Открытый профиль, город не указан. Фотографии. Женщина со светлыми волосами, прямыми, до плеч. Тёмные брови. Родинка на левой щеке, как на копии паспорта.
На фотографиях она улыбалась. Хорошо одета, не вызывающе. Пальто бежевое, шарф в клетку. На одном фото с собакой, коричневый спаниель. На другом — у моря, босиком, ветер треплет волосы.
Ни одного фото с мужчиной. Ни одного фото с ребёнком.
Галина листала альбомы. «Лето 2024». «Москва, весна». «День рождения». На дне рождения: стол, торт, свечи. Рядом женщина постарше, похожая на Козину, только полнее. Мать?
И подпись под фото: «Мамуля, спасибо за всё». С тремя сердечками.
Галина закрыла «Одноклассники». Выключила телефон. Легла.
Обычная женщина. С собакой. С мамой. С бежевым пальто. Ничего чудовищного. Ничего такого, что объясняет семьсот тысяч и квартиру от чужого мужа.
Она продержалась два года. Два года папка лежала в ящике, а Галина лежала рядом с Димой, и между ними было тридцать сантиметров матраса и целая квартира на улице Ткачей.
Всё изменилось в октябре, когда Поля пришла из школы с вопросом.
— Мам, а что такое «вторая семья»?
Галина резала морковь. Нож замер.
— Откуда ты это слышала?
— Антон сказал, что у его папы вторая семья. И что это нормально. А Вика сказала, что это не нормально. А я не знаю.
Галина положила нож. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было мокрое, холодное.
— Это когда папа живёт не только с мамой и детьми. А ещё с кем-то.
— А у нашего папы есть вторая семья?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Поля кивнула и ушла делать уроки. Галина стояла над разделочной доской. Морковь лежала нарезанная наполовину. Оранжевые кружочки. Ровные, одинаковые.
Она взяла нож и дорезала.
В ту ночь она приняла решение. Не громкое, не драматичное. Тихое, как щелчок выключателя.
Она достанет папку. Положит на стол. И будет ждать.
Но не сегодня. Не завтра. Она подождёт ещё немного. Потому что за два года она поняла одну вещь: папка — это не про Диму. Папка — про неё. Про то, кем она стала, пока молчала. Про женщину, которая гладит рубашки человеку, который ей врёт. Которая улыбается на Новый год, зная то, что знает. Которая отвечает дочери «точно» и слышит собственную ложь.
Эта женщина ей не нравилась.
В ноябре, ровно через три года после того дня, когда она искала свидетельство о рождении Поли, Галина пришла домой с работы раньше. В два. Дима будет в восемь. Поля у подружки до шести.
Она открыла ящик. Достала папку. Развязала тесёмки. Четыре листа. Договор, выписка, расписка, копия паспорта.
Понесла на кухню. Положила на стол. Ровно по центру, между солонкой и салфетницей.
Затем она села напротив и стала ждать. села напротив и стала ждать.
Она не знала, что скажет. Не знала, что он скажет. Не знала, что будет дальше: скандал, тишина, объяснение, ложь, правда, или что-то, к чему у неё ещё нет названия.
Знала только одно: три года хватит.
Часы на стене тикали. За окном мальчишки гоняли мяч по двору. Пахло супом, который она поставила на медленный огонь. Свет из окна падал на папку, и коричневый картон казался почти золотым.
Галина сидела и ждала.
Он пришёл в семь. Раньше, чем обычно. Она услышала ключ в замке, шаги в коридоре, стук ботинок об пол.
— Галь, я пораньше сегодня. Пробок не было.
Она не ответила.
Он вошёл на кухню. Остановился в дверях. Она видела, как его взгляд прошёл по столу. Солонка. Салфетница. Папка.
Пауза. Секунда. Две. Три.
Он не спросил «что это». Он знал, что это. Она поняла это по тому, как он перестал дышать. Не задержал дыхание, а именно перестал. Как будто забыл, как это делается.
Потом вдохнул. Медленно.
— Откуда это у тебя?
— Из нижнего ящика. Того, что заедает.
Он стоял в дверях. Не подошёл. Не сел. Куртка ещё на нём, шарф размотан наполовину.
— Давно?
— Три года.
Теперь он перестал дышать по-настоящему. Она видела: грудная клетка не двигалась. Пальцы на дверном косяке побелели.
— Три… года?
— Три года, Дим.
Он прошёл к столу. Сел. Не снимая куртки, не разматывая шарф. Потянул папку к себе. Открыл. Посмотрел на листы так, как будто видел их впервые, хотя это было не так.
— Галь…
— Я не буду кричать. И плакать не буду. Я просто хочу знать.
— Что именно?
— Всё.
Он молчал. Долго. Часы тикали. Суп булькал на плите. Во дворе мальчишки перестали кричать, ушли, наверное, домой.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я три года думала обо всём, что можно придумать. Мне осталось только услышать, что на самом деле.
Он потёр лицо ладонями. Провёл по волосам. Руки дрожали.
— Лена, Козина. Она… Мы учились вместе. Давно. В институте.
— Вы были вместе?
— Нет. Нет, не так. Она была с моим другом. С Пашкой. Помнишь Пашку?
— Носатый, который на свадьбе нашей пел?
— Да.
Галина помнила. Высокий, худой, с огромным горбатым носом, пел «Ваше благородие, госпожа удача» фальшиво и очень громко. Она тогда смеялась.
— Пашка и Лена были вместе. Потом разошлись. Потом Пашка… Он попал в аварию. Пять лет назад. Инвалидная коляска. Работать не мог. Лена одна, без денег, съёмная квартира, аренда каждый месяц. Она не просила. Я сам предложил.
— Семьсот тысяч?
— Это был долг. Пашка мне когда-то одолжил. Много. Когда мы с тобой квартиру покупали, помнишь? Не хватало. Пашка дал. Без процентов. Без расписки. Просто дал.
Галина помнила. Не хватало на первый взнос. Дима сказал тогда, что нашёл. Она не спрашивала где.
— Когда с Пашкой случилось… Я хотел вернуть ему. А он сказал: отдай Лене. Купи ей квартиру, чтобы не мыкалась по съёмным. Я так и сделал.
— А расписка?
— Лена настояла. Она такая. Правильная. Всё по бумажке.
— «Благодарю» с точкой.
— Что?
— Она написала внизу «благодарю». С точкой. Я думала об этом слове полгода.
Дима уронил руки на стол. Посмотрел на неё. Глаза красные.
— Почему ты не сказал мне?
— Потому что Пашка просил не говорить. Никому. Он стеснялся. Что в коляске. Что не может сам. Он не хотел жалости. Ни от кого.
— А от тебя?
— Я не жалел. Я долг отдавал.
— А мне ты сказал «впритык».
— Галь…
— Три года, Дим. Три года я думала: у моего мужа другая женщина. Или другая семья. Или ещё что-нибудь, от чего не спят ночами. Я нюхала твою куртку. Считала, сколько раз ты чешешь переносицу. Я сидела на мокрой лавочке в парке и строила версии, одна хуже другой. А ты отдавал долг.
Он молчал. Она тоже замолчала.
Суп на плите перестал булькать. Выкипел, наверное. Галина встала, выключила конфорку. Подняла крышку. Нет, не выкипел. Просто огонь был слишком слабый.
Они просидели на кухне до полуночи. Поля вернулась, поужинала, легла. А они сидели.
Дима рассказал про Пашку. Про аварию, про реабилитацию, которая не помогла. Про Лену, которая осталась с ним, хотя они давно разошлись. Про то, как Лена ходила за продуктами, возила его к врачам, мыла полы в его квартире. Не потому что любила. Потому что больше некому.
Про то, как Пашка попросил: «Купи ей угол. Она заслужила».
Про квартиру на Ткачей: маленькую, с балконом, на пятом этаже. Лена переехала туда с собакой. Коричневый спаниель, Галина видела его на фото.
— А духи?
— Какие духи?
— В марте. Ты пришёл в четыре, и куртка пахла чужими духами. С ванилью.
— Я был у Лены. Она просила помочь шкаф собрать. Из «Икеи». Я собирал три часа, руки все в занозах были.
— А духи?
— Не знаю, Галь. Может, от неё пахло. Может, в подъезде. Я не замечал.
Она кивнула. Может, правда. Может, нет. Она больше не хотела разбирать.
— А Пашка? Сейчас?
Дима замолчал. Надолго.
— Пашка в августе. Его не стало.
Он сказал это так, как будто слова были тяжёлые. Каждое по отдельности.
— В августе мы были в Анапе.
— Нет. В августе этого года.
— Почему ты не сказал?
— Потому что не мог. Потому что если скажу вслух, это станет правдой.
Галина протянула руку через стол. Накрыла его ладонь. Его пальцы были холодные, как будто он весь вечер держал что-то ледяное.
Они не помирились. Нечего было мирить. Они не ссорились. Между ними было молчание длиной в три года, и теперь оно закончилось, но на его месте осталась пустота. Не плохая, не хорошая. Просто пустота. Как комната, из которой вынесли мебель. Стены те же, окно то же. Но ходишь иначе, и голос звучит иначе, и свет падает не так.
Дима стал говорить больше. Рассказывал про работу, про ерунду, про погоду. Как будто хотел заполнить те три года, что молчал. Галина слушала. Иногда отвечала. Иногда нет.
Она убрала папку из ящика. Отнесла в шкаф, на верхнюю полку, за зимние одеяла. Не выбросила. Не могла.
В декабре, перед Новым годом, Поля снова спросила про хомяка.
— Мам, ну пожалуйста.
— Ладно.
— Правда?!
— Правда.
Поля завизжала и убежала звонить Вике. Дима стоял в дверях кухни, смотрел на Галину.
— Хомяк, значит.
— Хомяк.
— А куда его?
— Найдём куда.
Он улыбнулся. Она тоже.
На подоконнике стояла герань, которую Галина купила весной. Листья были зелёные, мясистые, живые. Она поливала её через день, ровно в семь утра, перед работой. Герань цвела. Мелкие красные бутоны, собранные в шапку.
Папка лежала на верхней полке. Договор, выписка, расписка, копия паспорта. Четыре листа. Три года.
Галина выключила свет на кухне и пошла в комнату. За окном шёл снег. Тихий, густой, как будто кто-то просеивал муку через сито.
Она остановилась у комода. Нижний ящик, тот самый, который заедает. Провела по нему ладонью. Дерево было тёплое.
Не открыла.
